Экипаж

      Мишу Кудрина Игорь уважал ещё с тех пор, как сам пришёл после военной авиации на гражданку стажёром. Но вот конкретно сейчас слушать его совершенно не хотелось. Мишу это не волновало, потому что он шёл за ним через стоянку и продолжал:       — Игорь, пацан ведь ещё, мы сами такими были…       — Раз пацан, пусть идёт играться с другими игрушками и вести себя учится, — в который раз огрызнулся Игорь. Кудрин вот уже полчаса доказывал ему, что притащенный им стажёр — белая овечка, а Игорь — тиран и деспот, ломающий детские жизни. От фразы к фразе рассказ становился всё жалостливее и переходил в монолог, и это уже начинало всерьёз надоедать. Игорь с трудом сдерживал себя, что не взбрыкнуть на старшего коллегу. Во-первых, сам бы себе потом не простил, а во-вторых знал, что со стрессоустойчивостью Кудрина любые взбрыки были бесполезны. — В авиации пацанам не место! Он либо глухой, либо дурак!       — Да не слышал он, — Миша схватил Игоря за рукав у самой машины и не дал достать из кармана ключи. Игорь развернулся и, скрестив руки на груди, посмотрел на него. — Я ему верю! — повторил Миша. — Ты признайся мне честно, он тебя полностью устраивает, тебя злит, что Машка за ним хвостиком бегает. Но она уже взрослая девочка.       — Да какая она взрослая! — тут же вспылил Игорь. — А он вообще…       — Игорь, он мне как сын, — Кудрин свёл брови к переносице. — Ты Машку за моего сына не отдал бы?       Вот этого Игорь и боялся, когда Кудрин начинал философские разговоры, оставалось только самому копать себе могилу, потому что переубедить его было уже невозможно. Проглотив все возмущения, Игорь процедил:       — Был бы он тебе сыном, ему бы и в голову не пришло такие концерты учинять.       — Ну отзови ты рапорт, будь человеком, — укоризненный взгляд Кудрина уже откровенно раздражал, и Игорь, взявшись за ручку передней двери автомобиля, резко сказал:       — Уймись. Машка меня вообще сожрать пытается, хоть ты не доедай плешь! — и Кудрин от его тона даже отступил на шаг. — Ни наличие, ни отсутствие рапорта мальчишке твоему никак не поможет, комиссия всё равно состоялась. Да и уволился он сам, с меня ты чего требуешь? Сам сбежал твой Серёжа, вот пусть и расхлёбывает!       Игорь сел в машину, и Кудрин уже ему в спину тихо сказал:       — Спасибо, друг.       — Не за что, Миша, — процедил мужчина и захлопнул злополучную дверь. Кудрин постоял ещё немного, дождался, пока он заведёт двигатель. Как-то уж очень горько смотрел через стекло, Игорь видел боковым зрением, не рискуя поворачиваться. А потом развернулся и побрёл в сторону входа в аэропорт, ссутулив плечи.       Уже тогда Игорю на несколько секунд сделалось совестно, но даже сгорбленная, какая-то враз постаревшая фигура друга тогда не вызвала в нём достаточного раскаяния за свою резкость. Он всё ещё был слишком раздражён, чтобы обдумывать чужие слова и свои собственные, а ещё некстати крутил в голове то, что дома его наверняка никто не ждёт. В последнее время дочь совсем его избегала. И всё из-за стажёра, конечно! Из-за кого же ещё могут быть проблемы? Гладко всё было, гладко, пока Миша не собрался на пенсию и не притащил вместо себя молодого паршивца, ничего не желающего слушать!       С Машкой Игорь поссорился, с Кудриным теперь вот, выходит, тоже. Да и экипаж косился на него неодобрительно, Борисыч и вовсе в открытую поддерживал Мишу. Даже Наташа, и она туда же! Будто один Игорь понимал, сколько мальчишка принёс проблем им и сам себе. Ещё и этот, с позволения сказать, второй пилот со своими вечными рассказами о пенсии и даче, будь он неладен… Решительно всё шло наперекосяк.       С того разговора с Кудриным прошла неделя, прежде чем Машка вдруг совсем пропала и перестала отвечать на любые звонки. Вроде как и взяла отпуск, а вроде и не отзывается никому, ничего не сказала, уехала неизвестно куда… Когда счастливый до невозможности Кудрин совсем не по-пенсионерски налетел на Игоря и принялся что-то торопливо объяснять про экспертизу и гарнитуру, Игорь уже и сам готов был признать, что когда Васильев был под боком, разрушительный эффект от его существования хотя бы было попроще контролировать.       Извинялся перед парнем он тоже искренне: пусть они не ладили, но из-за технической ошибки молодой пилот действительно мог застрять неизвестно где и долго ещё не иметь возможности строить карьеру. И уж тем более вряд ли вернулся бы в их компанию, чего так хотел Миша.       С первым же полётом восстановленного и до безобразия счастливого Серёжи Игорь к своему собственному удивлению вздохнул свободно. Машка вернулась, в кабине больше никто не обсуждал дачу и рынки, а Кудрин больше не смотрел на него укоризненно-печально из-за углов.       — Ну что, притерпелись вы? — спросил, улыбаясь, когда Игорь, отделившись от экипажа, свернул на стоянку. — Вижу-вижу. Поначалу ты совсем деревянный ходил, теперь-то полегче?       Игорь с досадой махнул рукой.       — Да ничерта не полегче! Васильев твой…       — Наш Васильев, — тут же поправил Миша, и Игорь вынужден был, вздохнув, с неохотой исправиться:       — Да наш, наш. Веселее от этого не становится, — и, понизив голос, принялся выговаривать: — Ну неуправляемый он, не-у-пра-вля-е-мый! Я ему слово — он мне десять!       — Он всегда таким был, сколько его помню, — усмехнулся ничуть не впечатлённый Кудрин и участливо похлопал Игоря по плечу. — Ты не думай, он подчиняться умеет. Ты просто с ним не спорь, если ему что в голову взбрело.       — То есть, ты предлагаешь просто ему потакать? — Игорь даже опешил. Не такого решения он ожидал от товарища, вот уж чего-чего, а снисходительности к молодым за Мишей никогда не водилось, стажёры у него всегда волком выли на перелётах.       — Ну почему же сразу «потакать», — Кудрин развёл руками. — Вы же не чужие друг другу люди, я тебе его, вроде как, под опеку отдал. Только ему мозги вправлять надо не сразу, а погодя, понимаешь? Он дурной, но умный, как поостынет, соображает отменно. Ну а риск дело благородное.       — Да уж, теперь понимаю, в кого он такой, — мрачно согласился Игорь, глядя исподлобья.       — Какой такой? — не понял Кудрин. Они остановились у машины, и Игорь гаркнул:       — Дурной такой! — и дёрнул дверь. — Всё, Миша, не морочь мне голову.       Но Кудрин, взяв его за плечо, тише посоветовал:       — Да вы бы решали уже всё по-человечески, он слова-то понимает. А если где нет, так можно и через другие места договориться. Тебе-то уж не впервой, да и ему тоже.       — Как сын он тебе, значит, — мстительно припомнил Игорь, и Миша остро глянул на него.       — Да не делай ты вид, что мы друг друга не поняли!       — Заниматься я этим, конечно, не буду, но я тебя услышал, — сбрасывая его руку, кивнул Игорь. Кудрин, наконец, выпустил его, но, заглядывая в машину, смотрел как-то странно, как Борисыч, с хитринкой.       — Ох, помяни моё слово, ты своё решение ещё поменяешь, — улыбнулся тоже как-то странно. Закрыл дверь и, уже собираясь уходить, не удержался от укола:       — Вы только больше друг друга не бейте, ладно он, молодой, но ты-то уж посерьёзнее будь.       — Вот только меня воспитывать не надо, — пробормотал Игорь, заводя машину. — Лучше займись своим… Нашим Васильевым.       — Займусь, — кивнул ему Кудрин, отходя, но всё же бросил через плечо напоследок: — И ты займись!       Чертыхнувшись, Игорь выехал со стоянки и тут же забыл этот их разговор, но вспомнить его ему пришлось удручающе быстро. Меньше чем через месяц они попали в засаду с рейсом на Москву, и Игорь вспомнил Кудрина недобрым словом, наблюдая, как Васильев мечется по комнате ожидания из угла в угол. Гена и медики следили за ним напряжёнными взглядами, Борисыч смотрел на ящик с сердцем и раздумывал о чём-то своём.       — Давайте я угоню этот самолёт! — не выдержав, воскликнул парень, и Борисыч, покосившись на Игоря, почти уважительно хмыкнул:       — Во даёт, а.       — Угоню, долечу до Москвы и посажу там, — не обращая на него внимания, продолжал Васильев.       — А потом посадят тебя, — вздохнул Игорь, поднимая на него глаза. Вчерашний стажёр, будто пытаясь направить всю волну своего возмущения на Игоря, сжал руки в кулаки, заикнулся было:       — Да и… — и тут же сдулся под внимательным взглядом. — Не, я так не могу. У нас в руках жизнь пятилетнего мальчишки, а мы сидим и… — в глазах у него горела досада. Игорю на секунду даже стало его жаль. Принимать всё так близко в их профессии было опасно, пилоту всегда требовалась холодная голова. Впрочем, откуда ему ещё было об этом знать? Вряд ли опыт полётов на истребителях научил его чему-то кроме риска и некоторой сноровки к сложным манёврам.       — Сядь, — велел Игорь, и, к его удивлению, мальчик подчинился. Лицо у него было бледное, глаза лихорадочно блестели, плотно сжатые губы напоминали белёсую полоску. Кулаки он тоже сжал и смотрел как-то с отчаянием. Игорь, наоборот поднимаясь, кивнул Борисычу: — Кто сегодня руководит полётами?       Пора было показать, как обычно решают проблемы взрослые люди. А не самые приличные подробности Васильеву знать было совсем не обязательно.       Вылет им, конечно, разрешили. Медики, кажется, вздохнули свободно, хоть и отдавали сердце с большой неохотой. Игорь, обманутый одним исполненным приказом, велел было:       — Кстати говоря, ты тоже остаёшься. Выйди из зала и постарайся, чтобы тебя никто не видел.       И тут же пожалел о своей вере в чужое послушание, когда мальчишка опять побелел и тихо переспросил:       — Что?       — Что слышал, — как можно твёрже ответил Игорь, и у него почему-то возникло такое поганое чувство, будто он отвесил пощёчину маленькому ребёнку. Отогнав от себя эту глупую ассоциацию, он прибавил: — Это приказ. Одного пилота достаточно.       И направился к трапу.       — Так нельзя, это противоречит инструкции! — раздалось вслед.       — Ну знаешь, мы столько инструкций сейчас нарушаем, одной больше, одной меньше… — не оборачиваясь, начал было Игорь, но в спину вдруг выкрикнули совсем другим голосом:       — Стоять!       И Игорь всё же обернулся, как раз чтобы увидеть чуть не бросившегося на него парня, которого с трудом удерживали фельдшер и Гена.       — Серёга! Ты что?!       Опешивший Борисыч остановился, Игорь тоже замер. Выражение лица мальчишки ему совершенно не понравилось. Как и лихорадочно блестящие страхом и решимостью глаза.       — Я не буду выполнять этот приказ! — вырываясь, продолжал Серёжа, но ребята держали его крепко. — А если одного пилота достаточно, то им буду я.       — Пустите его, — велел Игорь, внимательно всматриваясь в растрёпанного парня.       Отпущенный на свободу, кричать он перестал, часть своей решимости тоже утратил и теперь смотрелся как растерянный воробей, выскочивший на проезжую часть. Игорь понял, что слова у Васильева кончились, и если он сейчас прикажет идти в аэропорт, парень пойдёт. Скрипя зубами, выдумывая планы мести, но пойдёт. Послушается.       И конец всем их «притерпелись». Игорь знал, о чём думал Миша Кудрин, когда присылал этого мальчишку вместо себя. Он думал о том, как сильно они с Игорем похожи. И сейчас в Васильеве Игорь очень чётко видел себя, только ушедшего из военной авиации и ещё готового взлетать в небо хоть в горящем самолёте.       Игорь пришёл такой под бок к Кудрину и грыз его, пока не свыкся. А теперь Кудрин хотел, чтобы Игоря самого испытали на прочность чужие зубы.       Серёжа смотрел на него, тяжело дыша, зрачки его были расширены, сжатые в кулаки руки дрожали. И этот человек готов был бездумно пожертвовать в случае чего своей жизнью вместо Игоря, сесть за штурвал безнадёжного самолёта без всякой поддержки, взлететь и посадить его в Москве. Или разбиться вместе с этим маленьким сердцем. Игорь был готов сознательно, представляя себе риски, а парень бездумно рвался в бой лишь бы как. Боялся, но рвался, только больше от этого рвался. Хотел испытать себя на прочность. Без помощи, без поддержки, один. Не соображал, что предлагал. Конечно, Игорь не мог пустить его одного в кабину. И в аэропорту оставить не мог, сам бы на месте парня с ума от такого унижения сошёл.       Вот о чём говорил тогда на стоянке Миша. Вот что имел в виду. Даже в такой спорной ситуации Кудрин бы доверился новичку, потащил с собой в пропасть и позволил хоть частично, но прикрыть спину. Да, Игорь был куда старше и опытнее, когда впервые пришёл пилотом в гражданку, но Миша Кудрин верил этому вчерашнему ребёнку, как себе. И всего лишь просил Игоря слушать его. Сначала слушать, а потом отчитывать за безголовость.       Покосившись на Борисыча, Игорь медленно произнёс:       — Второму пилоту провести предполётный осмотр судна.       И Васильев, сглотнув, почему-то заалел ушами и чётко выдохнул:       — Есть.       Конечно, когда они приземлились, Игорь и думать забыл о ругани, о своих доводах и о словах Миши, о безумных глазах Серёжи, да обо всём на свете. Ему ужасно хотелось домой, спать, закончить, наконец, этот безумный виток. Встать ногами на твёрдую землю.       Впервые нормальный разговор у них вышел через неделю, когда они везли военных на международную выставку. Игорь мысленно уговаривал своего второго пилота не вытворять ерунды, но в итоге дурак не смог даже постоять пять минут и встретить пассажиров, пришлось отправить его в кабину с глаз подальше. Долетели они отлично, а вот на месте на следующий же день начались проблемы.       Сам Игорь уже давно по истребителям не скучал, а вот Серёжа смотрел такими голодными глазами, что Борисыч только успевал шутить. Игорь на секунду впервые порадовался, что парень влюблён в его дочку — Маруся отвлекла Серёжу на себя и не дала натворить дел. А Игорь для собственного блага предпочёл не замечать, что эти двое под вечер куда-то пропали. Может, и прав был Миша… Оба Миши. Когда Борисыч ни с того ни с сего сунул их второго пилота в пару запасному выступающему, Игорь даже не ощутил злости на выбрык мальчишки. Только лёгкую досаду и — тьфу ты чёрт — понимание. Он толком не знал, что там случилась за история у Васильева с военными, но суть с его слов уловил. Ещё и генерал как назло, попался именно тот самый. Поэтому, догоняя гордую бестолочь по коридору вместе с Борисычем, Игорь уже знал, что скажет.       Так вот, нормальный разговор, вышедший впервые, заставил закрасться мысль, что парень ничего, хоть и сильно дерзкий. Но когда этот сильно дерзкий парень принялся выписывать пируэты в небе на неисправной машине, Игорь чуть второй раз не поседел. И пообещал себе после кровавой расправы непременно нажаловаться на мальчишку Кудрину. Чисто в педагогических целях. Потому что сам он педагогичен быть совсем не планировал. Ну уж хватит с него, прав был Михалыч!

***

      После жёсткой посадки и длительной, но совсем не весёлой прогулки на север у Серёжи с Михалычем состоялся непростой разговор. Серёжа надеялся, они поговорят о Волохове, но о нём Михалыч в итоге сказал два слова. Всё же остальное время Серёжа выслушивал, как наставник недоволен его импульсивным решением, как много надежд он на него возлагает и как сильно Серёже мешает по жизни его взрывной характер.       К концу вроде спокойной, но весомой речи у Серёжи пылали уши, но он всё равно сказал, глядя Кудрину прямо в глаза:       — Михалыч, я сделал всё правильно. Если бы не эта экспертиза…       — Да ты бы хоть результатов дождался, — устало перебил Михалыч и стал вдруг выглядеть без формы и с этой своей чашкой чая на десяток лет старше. Серёже стало очень его жалко, и он замолчал, хотя хотел сказать ещё пару очень важных по его мнению вещей. Михалыч, как раньше, потрепал его по волосам и закончил, не убирая руки с его макушки: — Ты же не дурак, Серёг. Давай, приходи в себя. Истребителей тебе не видать, сам же понимаешь. Не брыкайся ты хоть здесь, я тебя прошу. Я же помочь тебе пытаюсь, а ты отбиваешься изо всех сил.       — Не брыкаюсь я, — пробормотал Серёжа, чувствуя себя от такого тона шестнадцатилетним прыщавым пацаном, которого Михалыч впервые увидел за пультом тренажёра. Мозгами он понимал, конечно, что в глазах Михалыча ушёл от этого совсем недалеко, но сам для себя он довольно сильно вырос, и теперь было до жути неловко вернуться, пусть и мысленно, в то время. Семь лет прошло, а Михалыч с ним как с дитём…       — Да вижу я, как ты не брыкаешься, — покачал головой Кудрин. — Волохова из себя выводишь. Ну что тебе стоит промолчать? Человек в возрасте, летает дольше, чем ты живёшь, проявил бы уважение…       — Михалыч, — не выдержал Серёжа, выворачиваясь из-под чужой руки. — Да твой Волохов сам кого хочешь…       Подзатыльник ему дали не особенно болезненный, но неожиданный. Голова нелепо качнулась вперёд, и Серёжа чуть не прикусил взаправду язык.       — Нет, ты даже меня не слышишь, — по-доброму укорил Михалыч. — Я тебе про тебя, а ты мне про Волохова. Ну сложный у него характер, ничего не поделаешь. Ты что же, думаешь, я тебя не знаю, сынок? Не вижу, что ты сам ему такую почву для придирок разводишь? Да не перебивай, дослушай, — Серёжа закрыл рот и уставился на Михалыча исподлобья. Тот на это только улыбнулся. — Волохов, — негромко сказал он, — настоящий ас. Если хочешь работать на гражданке, смотри на него, учись, бери пример. Он лучший. Понимаешь? Он к тебе привыкнет и перестанет задирать, но ты сам-то, сам соберись!       — Я его ни разу не провоцировал, — только и сказал на это парень, но получил в ответ ещё более усталое:       — Серёж, — и виновато замолчал под понимающим взглядом. — Серёж, ты послушай. Повторяю тебе одно и то же по десять раз. Не цепляй ты Волохова, и он от тебя отстанет. Чуть-чуть потерпи, не будет он уже так давить, как в начале. Да, он вёл себя некрасиво, но и ты был хорош. Миритесь. Уговор?       Чтобы не отвечать, Серёжа взял со стола свою чашку и отхлебнул горячего. Почти обжёг язык, поморщился и, не выдержав ставшего более строгим взгляда, ответил:       — Уговор, Михалыч. Но прогибаться я под него не стану. И от Маруси не откажусь.       — Похож, как две капли воды, — пробормотал себе под нос Михалыч и на вопросы отвечать отказался.       Полёт с сердцем Серёжа запомнил плохо, чётко знал только, что руки у него всю дорогу ужасно тряслись, и он временами думал только о том, как бы старшие этого не заметили. Потом, конечно, он уже понимал, что все всё отлично заметили. И был про себя немного, совсем чуть-чуть благодарен, что никто так и не сказал ни слова об этом ни во время полёта, ни после. Но так страшно ему не было давно.       Один раз на учебном полёте у него вспыхнул двигатель, не загорелся, просто выпустил сноп искр, и на этом всё кончилось. Но Серёжа, едва сойдя потом на твёрдую землю, чуть не вывернулся наизнанку, продемонстрировав механикам весь свой завтрак и ещё парочку плевков желчи. Было стыдно, но тогда ему тоже никто ничего не сказал.       Вот в этот раз было хуже.       Конечно, его уже не тошнило, но, придя домой, Серёжа долго заливал в себя горячий крепкий чай, борясь с дрожью в руках, пока не сдался и не решился позвонить Михалычу. Не Марусе же, правда что… У Михалыча дома была толпа из сыновей, но парни, старшего из которых Серёжа был младше на два года, его появлению даже не удивились. Сам Михалыч тоже особенных вопросов не задавал, только похвалил тихо, и тут же сделал вид, что никакого перелёта вообще-то и не было.       А через неделю Серёжа, которому со всех углов твердили забыть об истребителях, натягивал комбинезон и примерял шлем, отданный временным напарником. И ощущал уже знакомое пьянящее чувство высоты и скорости, которое сглаживалось в уютной кабине пассажирского самолёта.       Истерично хохочущий напарник только добавил совсем ещё не запылившегося в сознании ощущения свободы. Полёта. Настоящего полёта. Признаться, Серёжа по этому безумно скучал.       В прохладном одиночестве раздевалки его нашли противный боров-генерал и плачущая Маруся, которая тут же попыталась сделать из Серёжи отбивную, но не преуспела, повиснув в итоге у него на шее. А когда генеральские часы оттянули ладонь странным сальным теплом и были поспешно отложены на стол, в помещение влетел красный, как варёный рак, Волохов. И от его взгляда Серёже впервые стало не по себе, как когда-то становилось от одного строгого «Серёж» Кудрина.       — Маруся, сходи к Наташе, пусть готовят самолёт. Нас домой вызывают, — мрачно и важно, но с еле заметной одышкой произнёс он.       — Пап, всё в порядке? — насторожилась Маруся, вытирая слёзы. Но Волохов поторопил:       — Иди-иди, через два часа вылет.       — Ну ладно… — пробормотала Маруся и медленно вышла, оглядываясь на них, а Волохов испортил весь свой немного напыщенный по мнению Серёжи образ командира, резко захлопнув за её спиной дверь и закрыв на замок.       — Я тебе спасибо сказать хотел. Ты, оказывается, отлично ведёшь, — улыбнулся Серёжа, но улыбка его увяла, потому что Волохов таким доброжелательным, как до вылета, сейчас не выглядел совершенно. Приблизился к нему, и они едва не столкнулись носами, настолько близко оказались их лица. Только увидев на расстоянии ладони от себя белёсые от гнева глаза, Серёжа окончательно понял: что-то не так.       — Васильев, — почти прошипел Волохов, и Серёжа невольно сглотнул. — Ты что, последние мозги растерял? Это что сейчас было?       — Где? — глупо переспросил Серёжа, и Волохов почти столкнулся с ним лбами, когда рыкнул:       — В небе! В небе, Васильев! Да я тебя сейчас…       Он вскинул напряжённую ладонь, и Серёжа рефлекторно втянул голову в плечи, но удара так и не вышло. Волохов постоял, посмотрел на него секунд пять и вдруг, схватив за шиворот, с силой встряхнул. Серёжа от неожиданности не успел даже возмутиться, только рот открыл.       — Игорь! — воскликнул в ответ, когда собрался, но Волохов как котёнка тряхнул его ещё раз. Серёжа, не выдержав, вырвался, отошёл на пару шагов за стол и возмущённо уставился на разозлённого полковника. — Да что ты вообще себе позволяешь?       — Нет, Васильев, это я тебе должен задавать этот вопрос, — ничуть не сбавил напора Волохов. — Ты что себе позволяешь? Чему тебя там учили в вашем лётном училище, падать и разбиваться? Приказы не слушать? Или опять гарнитура была неисправна? Вместе с двигателем! Да ты понимаешь, дурак, что разбился бы! Мокрого бы места не осталось!       — Да что вы все со мной как с пацаном? — медленно и низко поинтересовался в ответ Серёжа, прищурив сухие глаза. — Я знаю, что делать с самолётом!       — Пацан ты и есть! — гаркнул ему в ответ Волохов, в два шага преодолевая разделявшее их расстояние. Опять схватил Серёжу за ворот и, притянув к себе, опасно тихо спросил: — А с Маруськой бы что было, если бы ты носом в землю воткнулся? А с ведомым твоим, если бы уйти не успел? С Михалычем что было бы, Васильев, ты мне скажи? Я тебя невнятно спрашиваю?       Серёжа надеялся, его не выдали загоревшиеся уши. Чужие слова немного остудили эйфорию и наложившийся на неё гнев, и теперь продолжать спорить было как-то совестно, но и смолчать Серёжа не мог.       — Я знал, что делал, — упрямо повторил он, и это стало последней ошибкой, которую Волохов ему позволил. Радужки его глаз сделались совсем светлыми, лицо резко побледнело, и он до боли вцепился пальцами в Серёжино плечо, дрожащим от злости голосом передразнив:       — Он знал, что делал! Ну я тебе сейчас…       Руки силой свели за спиной и заставили наклониться над столом.       — Что ты делаешь? — севшим голосом спросил Серёжа и повернул голову, как раз чтобы увидеть, как командир принимается расстёгивать ремень. Глаза полезли на лоб. — Это противоречит инструкции…       — Ни слова про это нет в твоей инструкции, лежи молча! — немедленно огрызнулся Волохов. Пригрозил: — Я на тебя, Васильев, ещё и Михалычу нажалуюсь, он тебе от себя добавит.       Серёжа почувствовал, как к лицу приливает кровь. Красной, наверное, стала даже шея. Михалыч же не мог рассказать?.. Или мог? Хотя сейчас это было неважно, намерения Волохова и так были предельно ясны.       — Послушай, ну мы же не в каменном веке, — попытался вывести ситуацию в прежнее, менее спокойное, но более безопасное русло Серёжа.       — Второй пилот Васильев, вам велели молчать, вот и молчите, — обрубил Волохов. Серёжа, не удержавшись, чисто из упрямства сострил:       — Прошу прощения, я недопонял, что это приказ.       — Ты у меня сейчас всё поймёшь, — пообещал Волохов, зазвучав вдруг с обманчивым спокойствием. Серёжа отчётливо услышал, как звякнула пряжка ремня, а потом в поясницу упёрлись, отпустив его руки, с ещё большей силой, и на зад прилетел первый удар. Серёжа невольно вздрогнул и зажмурился.       Он и сам толком не мог объяснить, почему не ушёл тогда. Мог в целом встать, оттолкнуть руки Волохова. Ну случилась бы у них небольшая потасовка, чёрт бы с ней, зато позора можно было бы избежать. Но в мозгу Серёжи это всё выглядело, как ещё более позорный побег.       И близкая дружба командира с Михалычем радости не добавляла. Даже если бы сейчас Серёжа взбрыкнул и устроил скандал по поводу превышения полномочий, Волохов, может, от него и отстал бы. Хлипкая дружба в этот же момент закончилась бы, но унизительной перспективы получать ремня Серёжа мог избежать. Здесь. Потому что дома совершенно точно ждал злой как чёрт Михалыч, наверняка видевший видеозаписи. А когда Волохов приправит их своим рассказом, Серёжа может попрощаться с возможностью сидеть. Михалыча и так не пронимали его вялые протесты и аргументы вроде возраста, последний раз Серёжа от него получал от силы пару месяцев назад. И вряд ли для бывшего наставника за это время ситуация особенно сильно изменилась.       Впервые — не только от Михалыча, в целом впервые — Серёжа по заднице получил ещё в училище, в конце первого курса. Ничего особенного не произошло, но устав он нарушил знатно и больше всего боялся, что Михалыч выдаст его директору. Его бы вышвырнули без разговоров, и прощай авиация. Михалыч не выдал. Зато выдал ремня.       Вообще-то на первых занятиях с ним Серёжа, как и все, инструктора не оценил. Пожилой мужчина с весёлым блеском в глазах, но строгой речью, почему-то вселял во всех парней одинаковые опасения. Спорить с ним никто не спорил, но ребята тихо его невзлюбили, как и Серёжа. Но у него это быстро прошло. Михалыч к ним ко всем относился с одинаковой добротой, и многие ребята несмотря на его строгость очень быстро оттаяли.       Серёжа успел пару раз нахамить ему на тренажёрах, но нарвался на мягкую (оттого не меньше пристыдившую) лекцию об уважении к старшим. Сначала это взбесило, Серёжа почти вспылил, но Михалыч вдруг потрепал его по волосам и сказал:       — Ты не злись, лучше послушай, — и поправил неловко лежащие на штурвале Серёжины руки. Парень просто уставился на него, удивлённо хлопая глазами. И больше Михалыч его не раздражал.       Как преподаватель Кудрин не выделял любимчиков, но Серёжа, наверное, слишком уж заметно к нему потянулся сам. Во всяком случае к окончанию училища он Михалыча уже чуть не за отца родного считал. Тем более что как раз его-то у Серёжи никогда и не было.       Серёжа никогда не спрашивал, но знал, что другим парням от Михалыча тоже не раз доставалось. Лично для него хуже всего был случай, когда на втором курсе он напился со старшими. Причём напился до неприличия, потому что обратно в училище из увольнительной парни — спасибо им хоть за это — притащили его практически на руках. Они почти не спалились. Почти. Встретили Михалыча в коридоре общаги уже у самой Серёжиной комнаты. Как Серёже, ничего не помнившему до самого утра, потом рассказали, нагоняй старшим мужчина устроил отменный.       Самому ему на следующий вечер пришлось выслушивать такую отповедь, что под конец хотелось провалиться сквозь землю. А потом Михалыч велел:       — А ну иди сюда, — и Серёжа, стоящий у стены, поднял на него глаза и коротко уверенно покачал гловой. С Михалычем такие манёвры никогда не проходили, он это знал, но упрямство всё равно взыграло в самый неподходящий момент. Лучше бы послушался, конечно. Может, хоть немного меньше бы влетело.       Михалыч уговаривать не стал, подошёл сам и взял за ухо. Серёжа уже и без этого понял, что прилично его рассердил, но когда в глазах пятна пошли от боли, чужое негодование приобрело некоторую наглядность.       Дальше всё шло по налаженному за полтора года сценарию — Серёжа оказался животом на широком подлокотнике дивана, чужая ладонь крепко сжимала ещё тогда худые запястья за спиной. Правда, что с него спустят штаны, Серёжа совсем не ожидал, Михалыч никогда этого не делал. Но, как известно, всё бывает в первый раз.       — Простите, — хотя бы догадался пробубнить Серёжа, пылая ушами, и Михалыч над ним тихо вздохнул. Наверное, ему никогда не хотелось этого делать. И Серёжа правда старался лишний раз не сердить его, но выходило иногда плоховато.       Выпорол его Михалыч сильно. Удары опускались на покрытый красными полосами зад, Серёжа терпел, сколько мог, но ближе к концу всё же стал вырываться. На последней десятке он пинал ногами воздух так, что обязательно бы что-нибудь расколотил, если бы в кабинете Михалыча было побольше мебели.       Мужчина, конечно, придерживал руку. И довольно крепко держал на месте Серёжу, иначе тот сбежал бы ещё на середине, просто скатившись с дивана. Зад у него был совершенно красным, как один сплошной рубец, кое-где проглядывались тонкие бордовые полоски.       Ревел он под конец в голос, казалось, всё училище слышало. Ужасно стыдно было. Хорошо хоть Михалыч в процессе не отчитывал, ничего не говорил вообще, просто опускал раз за разом руку. Удары тяжёлого поношенного ремня, сначала заставлявшие просто немного ёрзать, а потом вынудившие почти что брыкаться, сыпались так долго, что Михалыч, наверное, сам успел устать.       Когда всё закончилось, он ещё какое-то время не успокаивался, просто размазывал слёзы по диванной подушке, потирая совершенно вспухшую и горячую кожу. Выпоротый зад саднило ужасно, и Серёжа даже ненадолго забыл, что в кабинете он не один.       Не выдержал его слёз Михалыч быстро.       — Ну всё-всё, вставай, — сказал, успокаивающе сжимая локоть. Серёжа до этого тоже вроде бы плакал при нём пару раз, но чтобы так, с надрывом — ещё никогда. — Серёж…       Ещё через минуту ему помогли подняться на дрожащие ноги и натянуть обратно одежду.       Чтобы успокоиться, пришлось, сгорая от стыда, уткнуться лицом в чужое обтянутое белой рубашкой плечо. Михалыч похлопывал его по спине и что-то такое хорошее говорил, Серёжа, если честно, уже не помнил, что. Но рыдать он тогда быстро перестал. И до прошлого года вообще не пил. В прошлом году и то с самим Михалычем.       После того случая он нагоняи получал ещё раз сто, как-то по-особенному въелся в память именно этот. Он сейчас и всплыл в голове, когда Волохов, похоже, со всей силы треснул ему ремнём по заду. Уже во второй раз. Серёжа покрепче сцепил зубы. Нет, надо было терпеть. Терпеть и слушать, как Волохов отчитывает:       — Ты зачем меня в это втянул? «Мне так будет спокойнее», «Мне так будет спокойнее»! Чего тебе спокойнее-то было? Я на себя ответственность за твою смерть брать не собирался, хотел расшибиться, сразу бы предупредил! Или ты думал, я тебе это от большой любви с рук спущу? Стоило один раз похвалить!       — Да нормально же всё было, — попытался вставить Серёжа, но тут же поморщился. Пауз между ударами Волохов больше не делал, и так, чисто по ощущениям, Серёжа довольно сильно сомневался, что опыта в этих делах у командира нет.       Ничего нового он больше не говорил, повторял примерно одни и те же возмущения, но разными словами. Нарастающая боль пониже спины Серёжа пространства для рассуждений тоже не добавляла. На самом деле, будь он помладше, уже пытался бы хотя бы прикрыться. Но сейчас он упрямо держал руки на столе, упираясь лбом в холодную поверхность и изредка кусая губы. Как он потом будет смотреть Волохову в глаза, можно было подумать и попозже.       — Ну паршивец, — выдохнул Волохов, и это было совсем не одобрительное «паршивец», которым обычно награждал Михалыч, а вполне себе веский упрёк. И Серёжа всё же сказал, сцепив зубы и через силу:       — Да извини ты меня! Но я знал, что заведётся. Один же двигатель рабочий был.       — Знал он, — проворчал Волохов, размахнулся и влепил ему так, что Серёжа не успел сдержать болезненного мычания. От таких размашистых ударов точно обещали остаться синяки, но и чёрт с ними, скорее бы это закончилось… — Сейчас бы хвостом вверх торчал, если б не твоё это поганое везение. Прав был Михалыч!       Выплюнув это, Волохов швырнул ремень на стол. Пряжка загрохотала по лакированной поверхности, оставила пару царапин. Серёжа медленно выпрямился, опираясь на руки, и так же медленно обернулся, хотя ему совсем не хотелось. Больше всего он ожидал, что Волохов после того, как швырнёт ремень, выйдет, громко хлопнув дверью. Но нет, вот он, стоит себе, скрестив руки на груди, и смотрит. А вообще глупо было бы, если бы он вышел. За ремнём же пришлось бы возвращаться…       — Ты чего так за меня запереживал-то вдруг? — спросил он, ощущая жгучую неловкость. Раздражение кончилось, да и Волохов уже не выглядел таким уж разозлённым, скорее просто сердитым. Как Михалыч обычно. Спросил в ответ, почёсывая бровь:       — Нет, я не понял, ты совсем дурак?       И Серёжа невольно улыбнулся.       В кабине перед штурвалом, правда, было уже не до улыбок. Едва опустившись в кресло, Серёжа проклял и его, и форменные брюки, и время полёта и даже смешливого Борисыча, который, указывая на подаренные часы, сказал:       — Да, Серёга у нас теперь завидный жених, богатый. Слышишь, Игорь?       — Нет, не слышу, — даже не глядя на них, буркнул Волохов. Он, похоже, к разговорам даже после нагоняя был не расположен. Серёжа съехал вперёд в кресле, надеясь, что через какое-то время кожа хоть немного онемеет и перестанет так гореть. Ну или у него просто отвалится зад. Тоже было бы сейчас очень неплохо.       Наверное, если бы он знал, что к концу дня в кабинете заместителя начальника аэропорта Михалыч будет гонять его вокруг стола свёрнутым в трубочку журналом прямо при подозрительно довольном Волохове, он бы вообще остался в Швеции. От греха подальше.