Чёрный Серафим

      Бесконечные тоска и грусть должны были давить на грудь, но новость о смерти Берика слишком поражала своей нереалистичностью, а тосковать о живом человеке было бы глупо. Николаус, впервые услышав от матери друга надрывное «не стало моего Берика», сидел с непроницаемым лицом, просто пытаясь это переварить. И он бы совладал со смертью, ведь люди на самом деле подвержены раннему умиранию из-за болезней или случайностей, но причиной гибели тридцатидвухлетнего мужчины была верёвка, обвязанная вокруг его шеи. Верёвка и все её последствия.       Поверить в то, что вечно робко улыбающийся, стремящийся к светлому будущему для себя и своих близких человек мог в один день просто закончить жизнь самоубийством, было для его близких решительно невозможным. Мать его ушла в бесовщину, напридумывала «культ», совративший её мальчика, проклятье, насланное конкурентами, или душевное расстройство из-за вселения демона.       Николаус человеком был скептичным, не верил ни в бога, ни в высшие силы, ни в какие-либо силы, кроме земных изученных: физическая, например, или сила человеческой глупости. Но второе он никак не мог понять. С Бериком он виделся буквально за неделю до случившегося. Мужчина выглядел максимально свойски, волосы были также разбросаны по голове, как и обычно, робкая улыбка то и дело появлялась на лице, светлые тёплые глаза подкупали и успокаивали.       Берик с любовью рассказывал о своём гамме-партнёре, в которого влюбился полностью месяц назад и вот недавно обручился. Они планировали свадьбу, и Берик приехал как раз для того, чтобы поделиться своим счастьем в семейной жизни и позвать свидетелем со своей стороны. Они очень мило побеседовали, вспомнили школьные времена и помечтали о будущем.       Совершенно ничего не предвещало беды. Убийству, аварии, болезни, чему угодно Николаус смог бы поверить и искренне пособолезновать, но не самоуйбиству, для которого он не видел причин.       Предсмертную записку Берик оставил, как часто оставляют люди творческие. А он был творческим, обожал литературу и рисовал прекрасные, пусть и своеобразные, картины красками на больших холстах. Свой собственный бизнес по дизайну одежды он открыл как раз для монетизации собственных рисунков и сюжетов. В записке он извинялся перед всеми. Абсолютно жалкое зрелище, так свойственное хорошему другу. Николаус знал его с детства, и с первого взгляда узнал как корявый крошечный почерк, так и извиняющуюся скромную манеру излагать свою мысль.       Приводить здесь даже небольшой отрывок нецелесообразно, потому что он неимоверно сер. Берик извинялся перед каждым, перед кем мог извиниться, больше всего перед родителями, перед своими друзьями, перед своими коллегами по работе, перед полицейскими и врачами, которые будут вынуждены разбираться с его телом. Что странно, перед своим супругом он практически не извинился, только обмолвился «тяжестью на сердце», но не более того.       Он завещал свой бизнес ему, Николаусу, квартиру — несостоявшемуся супругу, весь свой творческий потенциал (кучу картин) — детской благотворительной организации, машину — отцу, а оставшуюся сумму на счетах — матери.       Николаус как раз сидел на определении наследства перед нотариусом в окружении всех близких самоубиенного, и всё ещё не мог поверить в случившееся. Рядом с ним сидела мама Берика, она не прекращая плакала во влажные сморщенные ладони и льнула то к мужу, то к нему. Николаус с самого детства был желанным гостем в их доме.       — А он не пришёл. Кто он вообще такой? И имя какое, — всё причитала несчастная мать.       Говорила она о Серафиме. Серафим — тот самый гамма-партнёр. Вроде и альфа, только способный не только покрыть омегу, но и зачать, и выносить, и родить дитя. Гамм на свете было меньше всего, а Берик с юношества страдал любовью к крепким мужчинам, так что новость о том, что его избранником стал именно гамма Николауса не удивила.       Серафима не знал и не видел никто, кроме Берика. Родители знали его имя, слышали много восторженных слов от сына, но ни разу не видели его вживую. Берик называл Серафима своей музой и запрещал его видеть. Будто бы он боялся, что Серафим исчезнет, просто растает в воздухе. До последнего мама Берика верила, что никакого Серафима никогда и не существовало, это просто сын так оправдывался перед ними за отсутствие внуков и отношений.       Николаусу при встрече Берик отказался даже фотографию своей музы, своего любовника и скорого мужа показать. Замялся на просьбе, увёл глаза, как любил; покачал головой и уверенно мягко отказал. У Берика голова всегда была чуть-чуть не в себе, как у любого излишне творческого человека. Он любил затеряться осенью среди сырых тёмных улиц, пропасть летом в лесу на несколько дней или запереться дома на месяц, не видя внешнего света и питаясь одной водой, разбавленной красками, да воздухом.       Но в существовании непришедшего Серафима пришлось поверить, когда нотариус продемонстрировал скан паспортных данных. Распечатка была чёрно-белой, на фотографии был изображён совсем ещё молодой юноша, как будто бы едва-едва выпустившийся из класса девятого, хотя его возраст сейчас близился к двадцати пяти годам. Черты смывались плохой печатью.       — Я не хочу его видеть! Это точно из-за него наш мальчик покончил с собой! — навзрыд восклицала мама самоубиенного, прислоняясь к мужу и успокаиваясь только от его бормотаний на ухо. — Скатайся к нему, хороший мой. Он в квартире, наверное, этой. Из-за неё и прибил его! А как иначе?       Верить без всяких доказательств в версию с доведением до суицида от возможного супруга Николаус не собирался, однако неожиданная смерть друга и таинственность, царившая вокруг его партнёра, заставили нить подозрения натянуться и в его светлой голове.       — Я съезжу, — согласился Николаус. — Заодно узнаю, почему он не пришёл.       Квартира Берика находилась почти на краю северной части их необъятного города. Дома в том районе встречались всё чаще небольшие, до шести этажей. Все светлые, изящные, с барельефами, выкрашенные в нежные цвета с намёком на скромный рисунок. Уличных художников в этих местах не любили, все граффити перекрашивали на нормальный почти однотонный светлый цвет, и доблестная полиция бегала за нарушителями порядка с таким усердием, с которым больше никто не бегал.       Но при всей строгости, место чопорным не казалось. Наоборот, район оказался тихим, спокойным, усмиряющим и ласкающим. Дети и собаки вели себя воспитанно, не гнались на красный свет, не вопили во всё горло и не заставляли присматривающих за ними повышать голос.       В этом умиротворённом, буквально райском месте и должен был жить человек с таким ангельским именем. Николаус заглушил машину возле аккуратного подъезда. Тёмно-синяя железная дверь ласково укрывалась чёрным козырьком, она была украшена капителью и содержала затемнённые стеклянные панели по своим бокам. К ней вела дорожка из светлой плитки, аккуратно уложенными песчаными и серыми кирпичиками. Вокруг дорожки аккуратно простирался небольшой огороженный крошечным декоративным заборчиком садик. Деревья были высокими и изящными, трава одной высоты, а кусты почти идеально ровных форм.       Мало где в их крупном городе можно было встретить подобную архитектуру и подобное убранство двора. Николаус ещё ни разу не был на новой квартире друга, случая не подворачивалось, но он и представить не мог, в насколько хорошем и благородном районе тот взял себе жилище.       Квартира располагалась на третьем этаже, ровно по середине дома. Чёрная дверь оказалась закрыта. При повешенном были ключи. Всю связку перед отъездом отдала горюющая мать. Сначала Николаус вежливо постучал и позвонил, но ни спустя одну, ни спустя три минуты ему никто не открыл. Тогда он принялся перебирать ключи. Один, второй, третий. Судьба точно смеялась ему в лицо, потому что по итогу подошёл самый последний невзрачный ключик.       Входить в жилище покойника, недавно бывшего его лучшим другом, Николаусу было волнительно, отчасти даже страшно, пусть он до конца не мог объяснить себе почему именно. Квартира на первой взгляд показалась обычной. Неплохой современный ремонт, всё в тёплых тонах и просто расставлено. Куртки, ветровки, сумки и шарфы с шапками висели на крючках прихожей, у стенки стояла обувь и домашние тапочки. Свет не горел, ничем особенным не пахло, звуков тоже никаких не было.       Николаус скинул с себя чёрные ботинки и прошёл на кухню. Оглядев её рыжее убранство, направился в кофейный санузел. Из него в кабинет, просторный, дубовый, объятый искусством. Картины, краски, кисточки, испачканный мольберт, пеналы, уголь, сангина, бумага разных цветов и ещё куча вещей покоилась там, где хотела. Творческий беспорядок, из-за которого не хотелось входить внутрь — вдруг композиция безумного художника могла нарушиться. Плотные багровые шторы напрочь лишали комнату уличного света.       Последняя дверь оказалась спальней. Николаус открывал её медленнее всех, отчего-то перепугавшись. И не зря. В комнате на двуспальней кровати в позе лотоса сидел мужчина, даже парень ещё, с распущенными чёрными волосами, покрывающими лопатки и чуть ниже их. Он был изящен, но со стороны этого нельзя было разглядеть определённо.       — Кхм, — прочистил горло Николаус, вежливо постучав по дверной коробке, чтобы привлечь к себе внимание, но человек не шевельнулся ни на йоту. — Извините за беспокойство. Здравствуйте. Вы меня слышите?       Наконец черноволосый обратил к нему свой взгляд. Николаус разом обомлел. Такого вылепленного точно ножиком скульптора лица он ещё никогда в своей жизни не встречал. Идеальные пропорции губ, носа, глаз, бровей, всего-всего. И пугающие, завлекающие, холодные светло-голубые, прозрачные почти как вода, глаза. Парень недовольно хмурился, смотрел остро. Но молчал.       — Кхм, — ещё раз прочистил горло Николаус и даже погладил себя по шее, потому что никак не мог избавиться от першения. — Вы Серафим, верно? — парень нахмурился ещё сильнее и недовольнее. Любая эмоция выражалась на нём слишком явно, настолько кукольным он был. Николаус против своей воли чаровался, его мысли начинали плыть, из-за чего уверенный голос подвёл его. — У Вас какие-то… эм, проблемы с речью? Вы… эм… глухонемой?       — Нет, — резко ответил парень, точно ровно отрезал это слово из всего своего лексикона.       Николаус поругал себя за излишнюю впечатлительность, решительнее вошёл в комнату, прикрыл за собой дверь и чуть подуспокоившись сказал:       — К Вам должны были приходить полицейские, разговаривать по поводу смерти Берика.       — Они приходили, — удивительно спокойно и участливо подтвердил парень. Это был Серафим, без сомнений, пусть совсем не походил на тот чёрно-белый небольшой портрет из распечатки паспорта. — Но несли какую-то чушь.       — Чушь?       — Чушь. Они сказали, что Берик покончил с собой. Этого быть не может.       Николаус вздохнул. Напряжение с его мышц немного спало, лицо по-своему исказилось тяжкой гримасой, он сел на край странного сильно вогнутого стула и осторожно попытался убедить Серафима в правдивости смерти его почти-супруга.       — Серафим, это правда. Я сам был в морге и видел его тело. Это был он, без сомнений.       — Он скоро вернётся, — настоял на своём Серафим.       Николауса это странное замкнутое поведение удивляло и легонько пугало. Впрочем, от парня своего друга он не ожидал ординарности. К своеобразному творцу могла в пары подбиться только такая же своеобразная личность, только вот он ещё до конца не понял, каким именно был этот Серафим. Просто странным, тоже непонятым творцом или кем-то более отрешённым от земного мира.       — Послушайте, Серафим. Это правда. Это всё чёртова правда. Берик мёртв. Не знаю по какой причине, но он покончил с собой пару дней тому назад. Поверьте и примите, — он немного помолчал, однако Серафим перестал смотреть в ответ и говорить ничего не собирался, так что Николаус продолжил. — Сегодня нотариус оглашал завещание. Вам передана эта квартира. Вас уведомляли ведь о том, что сегодня будет слушаться завещание? Вам нужно будет подъехать к нотариусу, чтобы её оформить. Я безмерно сожалею, что Ваш парень, почти муж, умер. Я его друг. Забыл, кстати, представиться, меня зовут Николаус. Я с детства был его близким другом и до сих пор не могу поверить в случившееся. Вы не знаете, из-за чего он покончил с собой?       Серафим продолжал игнорировать чужое присутствие, он пустым взглядом смотрел в окно, опять выровняв до идеального свою позу лотоса.       — Вы, видимо, в горе. Я не хочу Вас мучить и обременять своим присутствием. Простите меня, пожалуйста, что вмешиваюсь. Просто хотел передать информацию, которая может быть Вам полезна. Дата похорон ещё не назначена. Давайте я оставлю Вам свой номер. Будем на связи, хорошо? Серафим, с Вами всё в порядке? Серафим?       Николаус поднялся со своего неудобного стула и подошёл к замершему Серафиму. Он слабо потрепал его по плечу, но вменяемой реакции так и не добился.       — das Luder! — на другом языке завопил вдруг Серафим. Это был мат, в переводе значащий нечто вроде «тварь» или «сволочь». Николаус удивлённо отпрянул от него, чертыхнулся себе под нос и решил поскорее уходить. Смерть Берика, вероятно, произвела на парня слишком сильное впечатление.       Однако покинуть квартиру Николаус не успел. Едва он надел скинутые чёрные туфли, как в коридоре вихрем появился Серафим. Его чёрные лоснящиеся волосы сверкнули в слабом освещении прихожей, прошуршали, взметнулись, подобно крыльями птицы или ангела, и не успел он толком испариться на кухне, как уже возник обратно перед глазами с ножом в руке.       — Серафим?! Что Вы делаете?       Безумец нёсся на Николауса с ножом. Он уже замахнулся и опустил руку для удара, но промазал. Николаус едва успел увернуться. Он был ошарашен. Но времени стоять с вылупленными глазами не было, потому что Серафим предпринял ещё одну попытку проткнуть его. Светлые глаза в неосвещённом уголке коридора оказались почти чёрными, их безумие полностью подходило совершаемым действиям. Николаус упёрся задницей в тумбочку, нечаянно уронив с неё какие-то вещи. Вроде, ключи, монеты, белый баллончик для обуви, какие-то бумаги. Нож опять прошёл мимо, остриём ткнулся в зеркало. Зеркало треснуло, а Николаус с криками и обвинениями в ненормальности побежал в спальню, как будто бы мог в ней защититься.       Серафим был изящным. Невероятно привлекательным изящным юношей с восхитительными чёрными волосами, длинными выточенными пальцами, крепкой и широкой грудной клеткой и в целом хорошей фигурой, поистине модельной. Его обласкать должны были хотеть оба пола, и альфы, и омеги. Он был идеальным гаммой. Но из-за этого оказывался несколько слабее высокого, массивного, подкаченного в тренажёрном зале Николауса. А в этом своём чёрно-зелёном атласном халате, едва прикрывающем его молодое красивое тело, с золотистыми цепочками, облегающими как портупея, и в этих сексуальных шелковистых трусах, он походил на смертоносную бестию, на очеловеченный грех сексуального порока, и всё же казался слабее и неопаснее, чем, возможно, был на самом деле.       — Да что с тобой не так?!       Николаус пятился, он понимал своё физическое преимущество. Боялся, да, немного, но больше пребывал в шоке, в очередном смятении. Сначала его лучший друг кончает самоубийством, потом его воображаемый парень оказывается реальным божеством и сходит с ума на его глазах, налетая с холодным оружием. Либо мир постепенно сходил с ума, либо сам Николаус терял рассудок.       Серафим выкрикнул «das Luder!» в очередной раз и вновь накинулся. Николаус не просто увернулся, а ударил вытянутую руку, выбив из неё нож. Серафим злобно взглянул на него, потом ринулся за ножом, но Николаус вовремя успел толкнуть его носком ботинка под кровать.       — das Luder! — завопил Серафим, набрасываясь с голыми кулаками ему на грудь. — das Luder! Ich werde den Bastard erwürgen!       Он угрожал «придушить гада», но сам только ударял и вырывался, потому что Николаус не давал ему полностью подступиться к себе, а в особо опасные моменты перехватывал тонкое запястье. Серафим всё кричал, безуспешно старался вырваться, выл, когда ему вывернули запястье, но не сдавался, не успокаивался, наоборот — только больше заводился. Он ударил пяткой со всей дури Николаусу по мошонке, тогда смог вырваться и броситься к кровати. Забрать обратно нож Николаус не мог ему позволить. Несмотря на адскую жгучую боль между ног, он всё равно выпрямился и рывком схватил да повалил Серафима на кровать и навалился на него сверху.       Оба тяжело дышали. Серафим смотрел зло, как будто глаза у него были двумя чёрными дырами, но с тем такие они были яркие, такие оголённые страстные эмоции они передавали, что Николаус безвольно засмотрелся. Он всё ещё крепко держал сопротивляющееся тело. Серафим чуть скалил губы, толкался, старался ударить ногами, вывернуться, больно сжать, но всё безуспешно.       Почти безуспешно. Николаус всё меньше понимал себя в реальности. Под ним лежал горячий, раскрепощённый, бойкий гамма с неимоверно вкусным острым взглядом, очень красивый, выточенный из камня, с крепкой тонкой шеей и дурманящей расправленной грудной клеткой. Молочная свежая, чистая кожа без всяких изъянов так и манила укусить себя или хотя бы легонечко лизнуть. Николаус постепенно сдавался природе. Не мог же он делать больно парню своего друга. Умершего друга. Горюющему парню. Не мог. Он хотел с него слезть, но сперва дождаться, когда тот успокоится.       Только вот этот чёрный бескрылый ангел совсем не собирался успокаиваться. Сил в нём был бездонный колодец.       Они возились долгие минуты. Три, пять, десять или пятнадцать — время не ощущалось в тот момент. Раскрасневшийся, растрепавшийся Серафим оказался ещё более привлекательным. Он лежал почти полностью оголённый, домашний халатик осадочно держался только на предплечьях, всё остальное дразнило глаз. И пах он, как пахнет гамма, немного по-цветочному, свежо, ярко, совсем не сладко, не горько, не кисло. Николаус в какой-то момент не смог сдержаться и ткнулся носом ему в шею.       Пульс бился громко. Грудная клетка часто поднималась и резко опускалась. А приятный, почти ласковый запах только сильнее дурманил разум. Николаус попытался отстраниться, было не место и не время для возникшего возбуждения, к тому же с парнем друга, но Серафим неожиданно подуспокоился и чуть выгнулся навстречу. От движений тазом поднялся воздух, донеся до носа Николауса аромат телесных выделений.       — Чёрт, я… — затянул Николаус с в раз потяжелевшей головой. Он попытался отстраниться, слезть с него и с кровати. Серафим не дал этого сделать: поймал за плечо. Крепко схватил, резко дёрнул на себя и выгнулся навстречу тихо простонав. — Сераф…       — Рафи, — сморщился Серафим, мазнув по его лицу масляным взглядом. — Ненавижу полное имя.       И сразу поцеловал, огорошив первой связной информацией за долгое время. Николаус пытался прекратить эту сладкую пытку, но не мог. Даже если им нагло пользовались, отвлекали внимание, обезоруживали, он слишком поддался искушению. Все эти тени на шее, эти острые ключицы и привлекательная впадинка между ними, эта упругая крепкая грудная клетка, всё это привязывало, держало крепко. Так ещё язык, длинный, почти как у змеи, вторгался в рот с такой яростью, ненасытностью и уверенностью, что шансов на сопротивление не оставалось. Николаус простонал в поцелуй, позволил укусить себя за губы и прикусил в ответ мочку уха. Шёлк волос приласкал кончик носа.       — Блять, я…       Очередная попытка закончилась очередной неудачей. Серафим обхватил нежными требовательными пальцами его лицо и заставил посмотреть себе в глаза. Либо он владел гипнозом, либо просто был неземным существом, иначе Николаус не мог понять, из-за чего так безвольно тонет. Он ответил на поцелуй, и следующий, и развязал свои руки. Кожа на крепкой талии оказалась такой же мягкой и нежной. Без волос парень ещё больше походил на куклу. Куклу, способную высосать всю кровь из своей жертвы, из своего незнающего хозяина.       Николаус больше не мог этого терпеть, он закрыл его глаза ладонью и первый начал глубокий поцелуй. Насытившись, истерзав губы, проскользил по подбородку, вдоль шеи, обвёл впадинку ключиц, подобно закрутившемуся в кольце мячику, и спустился к животу. Поднялся выше только на секунды, чтобы прикусить и облизать крошечные розово-коричневые сосочки, от чего Серафим дёрнулся, простонав, в согнутую ладонь.       — Как тебя?       — Что?       — Как тебя зовут? Клаус?       — Ник. Николаус.       — Ник, — кивнул Серафим, довольно облизнулся и с силой надавил ему на затылок, вынуждая по животу спуститься к самому паху. — Убью, если посмеешь остановиться.       — Сил не хватит, — хмыкнул Николаус.       — Посмотрим.       Дерзкий, красивый, желанный и жаждущий — крышесносное сочетание. У Николауса стояло во всю мощь. Животное желание горело во всём теле. Особенно в руках и яйцах. Он утробно низко зарычал, прокусил член Серафима через трусы, тоже крепкий, упругий, и красивый, как оказалось. Трусы намокли с двух сторон, головка намочила гульфик, а выделения из дырки ануса нижнюю часть. Цветочный аромат усилился.       — Какой ты невероятный.       — Пх, — абсолютно холодно фыркнул Серафим, откинув голову назад. Частый, видимо, комплимент, но у Николауса никаких других слов не находилось. Он смотрел на раскинувшуюся перед собой красоту и не мог назвать её никак, кроме как невероятной. Невозможной, величественной, поражающей дух, неземной. Нечеловеческой.       — Я банален? — сказал Николаус, останавливаясь. Серафим скосил на него скучающие глаза. — Конечно, тебя такого прекрасного все ласкали уже такими сладкими речами, — он приподнялся и, склонившись над лицом Серафима, осторожно погладил его по щеке. Неверяще, с гулко стучащим в ушах сердцем. Пальцы зацепились за волосы, большой — за губы. — Ты невероятен. Почему я такой раб перед тобой?       — Все альфы рабы. Заложники красоты, — высокомерно, холодно и самую малость недовольно ответил Серафим. Ресницы у него были тёмными, густыми. Его всего хотелось зацеловать, и Николаус целовал. — Ни на что не годны. Только найдёшь интересного, как он в петлю лезет. Nichtwesen. Ich werde alle töten.       Серафим закрыл глаза предплечьем. Nichtwesen. Ich werde alle töten. Ничтожества. Убью вас всех. Он ругался, он был холодно недоволен. Говорил ужасные вещи, принижал, а Николаус не мог. Не мог не целовать, не трогать мягкие упругие бёдра, поглаживать и сминать бока. Не мог не просовывать большой палец во влажное колечко, ведущее в тесное горячее пространство кишки. Не мог не облизать аккуратные яички. Вкусную красную головку Николаус пропустил до щеки, потом до горла. Слизал собственную слюну и ввёл себе в рот член ещё раз, во всю длину.       — Ты входить собираешься? — пожаловался Серафим.       Николаус был падшим перед таким же падшим ангелом, но слушаться его всё равно был не намерен.       — Я буду с тобой ласковым и обходительным, только если ты будешь вести себя так со мной.       Серафим фыркнул, потом не выдержал и высокомерно рассмеялся.       — Что за чушь? Ты разве не хочешь своим малышом войти в меня? Поверь, ему там понравится. Всем всегда нравится. Выходить не хотят.       — Многих к себе уже подпускал, да?       — Со шлюхой говоришь, — оскалился злобно Серафим. — Элитной.       Он презирал своё прошлое и своё звание. Николаус понял это сразу. Но был заложником своего тела, своих мыслей, своих желаний, своего опыта. Удивительный персонаж — крутящий всеми вокруг, кроме себя. А Николаус был уверен, что такой парень крутил всеми. И Бериком. Бериком тоже крутил, но видел в нём нечто интересное. Красивую бабочку, попавшую в его сети.       Николаус считал себя рассудительным человеком, абсолютным скептиком и атеистом, но перед ним лежал падший ангел, и единственное, что хотел сделать он в этот момент — присвоить этот запретный плод себе. Присвоить, несмотря на смерть друга. На самоубийство друга. Которое произошло совсем недавно. Присвоить его парня. Уже бывшего. Так сложились обстоятельства. Трезвой головой он бы ужаснулся от поспешности своего решения, но под ним лежало существо, которое перманентно делало любого альфу пьяным. Может, он пах не цветами, а дурманом? Или цветы сумели как-то забродить?       — Чёрный ангел, — сказал Николаус, подтягивая его за ноги к себе. — Падший, но знающий себе цену. Можно сказать, величественный.       — Что за бред ты говоришь? Он был таким же. Всё говорил какой-то бред.       — Иначе как бы я его столько лет терпел? У него больше не было друзей, только я.       — Оно и видно, — хмыкнул Серафим. Он сложил на груди руки. Градус сексуального напряжения должен был спасть, но у Николауса стояло всё так же крепко, а по комнате продолжал летать аромат от цветочных выделений, чуть кисленьких, горьких и сладеньких одновременно. — Вставляй, пока не прирезал.       — Рафи, а ты знал, что в эту игру могут играть и двое?       — О чём ты, ненормальный?       Николаус наклонился в сторону, свесился с кровати вниз и кое-как пальцами нащупал кухонный нож. Подтянул его к себе, вытер о кровать лезвие, а потом показательно его облизал. Серафим смотрел глубокими, чуть шире обычного распахнутыми глазами. Смотрел внимательно, напряжённо. Заинтересованно. Николаус приставил остриё ему к горлу. Над кадыком. И чуть надавил. Серафим задышал чаще.       — Verrückt, — что значило «сумасшедший». — Ты меня не тронешь. К чему этот спектакль?       Николаус схватил его спокойно лежащую правую руку. Резко, за секунду. И тем же быстрым движением полоснул по запястью. Полоснул длинно, от почти что основания ладони по предплечью сантиметров на семь. Серафим вздрогнул, но не дёрнулся. Он заёрзал тазом по кровати. Раздвинутые ноги приподнялись мостиком. Член окреп почти до синевы и подпрыгнул. С головки интенсивно стала выделяться прозрачно белая жидкость.       — Ты больной? — тихо спросил Серафим. Вкрадчиво. Николаус усмехнулся и поцеловал его. Ему ответили. Ответили рьяно. Серафим полез обниматься, хватать за шею и голову, скрести по спине пальцами. Он тёк задницей, тёк членом, тёк рукой. Алая свежая кровь испачкала дорогой костюм, но Николаусу не было до этого дела. Он обхватил бедро Серафиса, крепко сжал его и отвёл в сторону, чтобы удобно потереться о него пахом. — Да сними ты уже эти штаны! Der Miststück!       — «Сука» — это по твоей части. А я тебя уже предупреждал — я буду с тобой учтив, только если ты смеришь свой пыл.       — Прирежу, — сквозь зубы проговорил Серафим.       Николаус показал ему нож. Он верил, что этот падший ангел мог зарезать его, не испугавшись никаких последствий. Этот ангел был ненормальным, искалеченным. Он бы упорхнул из этого места и забыл о нём. Он явно не единожды менял жильё, а, возможно, и страну. Поэтому, показывая нож, Николаус был начеку. Он вовремя отвёл его назад, когда Серафим дёрнулся, чтобы схватить его.       Дерзкий, с ненавидящим взглядом. Николаус хотел его втрахать в кровать. Без мыслей, без нежности, только со страстью, как молоток ударяющий по голове. Хотел оставить на его идеальном теле синяки и разодрать его проход своим хером до крови. Хотел его насаживать на себя до узла, потом выйти и проткнуть узел с самого начала прохода. И вглубь, до куда получится достать своим размером. Кончить в него, и вытрахать его ещё раз, и по той же схеме заполнить своим семенем.       Серафим вдруг свёл колени и прикусил нижнюю губу. Глаза у него были яркие, заинтересованные. Он посмотрел на свою порезанную руку, на кровь, всё ещё медленно из неё вытекающую, и протянул вторую. Чистую, здоровую. Мол, на, бери и режь. Николаус резать не стал, укусил за костяшку, облизал между согнутых пальцев, перешёл на плечи и грудь, куснул коротко сосок.       Пить кровь — опасно. В крови, особенно шлюхи, какую только гадость ни встретишь. Николаус схватил запястье, тонкое, порезанное. И сжал его. Крепко. Серафим вскрикнул. Опять дёрнул коленями, свёл их вместе, закрываясь. Кровь полилась обильнее. Испачкала ладони Николауса, поэтому, когда он подхватил манящее для синяков бедро, оставил на нём красный след.       Он не раздевался. Просто откинул нож в сторону. Он оказался на краю кровати, но не упал. Слишком далеко, чтобы его схватить и что-то сделать. А Серафим, бросив на него короткий взгляд, и не пытался. Почувствовал, что близко, что дорвался, и призывно выгнул таз.       Его тело — искусство. Николаус любовался им, боясь трогать, но восхищаясь и желая приложить к этому свою руку. Худой живот с лёгкими кубиками пресса очень умело изгибался, точно внутри него не было ни костей, ни органов. Завораживающие движения. Николаус медленно расстёгивал ширинку и вынимал наружу член. Трусы, штаны, одежда в целом — стесняла. Но обнажаться перед ангелом порока было нежелательно. Николаус хотел взять его в одежде, абсолютно голого и безвольного. Он вошёл без смазки, без презерватива, без предупреждения. Просто ворвался внутрь, расторабанил анус и сразу же погрузился до яиц.       Серафим вскрикнул. Вскрикнул в слезах, но злые глаза были настолько же возбуждёнными, насколько опасными. Николаус в них по-прежнему тонул, но теперь не боялся это делать. Он научился им сопротивляться. Схватился за выступы колодца и потихоньку выбирался из него наружу.       Двигался он рвано, резко, то не выходя толком, то выбирая безумно широкую амплитуду. Серафим распятым ангелом лежал на спине. То просто лежал, то постанывал, то подавался, то хватался руками и испепелял взглядом. Но целовался он по-прежнему потрясно. Николаус насадил его на себя и посадил на себя. Из-за угла проникновения, из-за позы, казалось, что узел разворачивается в самом животе — положи ладонь и почувствуешь его горячую пульсацию. Серафим обнял его всем собой, и всё же забрал инициативу в поцелуе, войдя своим языком в рот настолько бесцеремонно и возбуждающе, что узел начал спадать, выплёскивая семя, раньше времени.       — Я хочу тебя всего вытрахать, чтобы ты встать не смог.       — Блять, да.       Серафим поскрёб пальцами по широкой крепкой груди Николауса, разрывая на рубашке пуговицы. Пиджак он стянул с плеч, и наконец с удовольствием расслабился, замерев носом в стыке между шеей и плечом. И куснул в этот стык. Больно, конечно, но как-то слишком задиристо и незначительно, будто был мелким хорьком. Николаус схватил его за бока, дёрнул вверх и резко вниз, на себя, на свой член. И выбил громкий протяжный стон. Узел проехался по всей кишке, задев все точки, какие только можно. Вызвал боль, кайф, наполнил, раззадорил и ушёл, и встал на своё место.       — Кусаю я, ангелок, — усмехнулся Николаус, приподняв его личико за подбородок двумя пальцами. — А я очень кусачая собака.       — Натяну ошейник, — Длинные изящные пальцы солнцем, прямыми лучами растеклись по груди, по солнечному сплетению, и резко сжали ткань рубашки в комок, болезненно процарапав и кожу.       — Ладно. Можешь натянуть ошейник. Я не против. Главное, чтобы я тогда натягивал тебя.       Он двинулся ещё раз, также неожиданно резко и широко. Серафим простонал вслух, протяжно, громко. Откинул голову. Чёрные длинные волосы полностью слезли с плеч и нефтяным водопадом упали на кровать.       Горячий, желанный, открытый, красивый, невероятный — он приковывал к себе, заставлял член стоять, а тело двигаться. Николаус вновь повалил его на кровать, задвигался грубо, быстро, с ещё не опавшим узлом, раздирая его внутренности непривычным размером. Серафим стонал сквозь слёзы, цеплялся за кровать и умолял. «Mehr!», «Mehr bitte!», кусал губы, «ещё!», «ещё, пожалуйста!», временами отталкивал, старался сняться, стенал совсем уж болезненно, но Николаус не отпускал, прижимал к постели, сминал бока, оставляя на них синяки, и под самый конец, когда узел должен был оставить член опадать, воткнулся зубами в основание шеи.       Клыки для метки вылезли охотно и моментально проткнули нежную кожу. Серафим не вскрикнул, лишь застонал, подставляясь, сжимаясь на члене и интуитивно подаваясь бёдрами, подмахивая, чтобы не сбавлять темп фрикций. А потом, чуть вывернул лицо, сам укусил. Он же всё-таки был гаммой. Полуальфой. И тоже мог кусаться. И оставлять метку.       — Блять, — простонал, морщась, Николаус, накрывая кровоточащий след ладонью.       — Что, — хмыкнув, чванливо спросил Серафим, — для альфы такое оскорбительно? Непристойно? Унижающе?       Николаус тоже хмыкнул.       — Нет, ангелок, просто раньше никто не кусал. Не думал, что это так… странно. И больно, и член опять встал.       — Не-не-не, ещё прошлый узел не спал, о чём, schmutziges Tier, ты говоришь?       — Какое ещё «грязное животное»? Запах пота не нравится? Или кровь мешает? Ножки свои чудесные не своди, ты с моего хуя ещё долго не слезешь.       Серафим на самом деле был ангелом. Абсолютно земным и настоящим. Никогда не жившим в Раю. Ему не везло никогда и ни в чём. И он стал падшим. Николаус понимал, что хотел его друг. Берик был добрым малым, невинным и любящим созданием, стремящимся к прекрасному. А Николаус всегда его уравнивал. Всегда и во всём. Берик хотел вылечить ангелу чёрные крылья. Хотел видеть, как тот довольно резвится в небе.       А Николаус хотел посадить его в клетку. Всё равно не восстановить. Эти крылья. Сгнившие, неправильно сросшиеся, редкие, но такие красивые. Специально, чтобы ими любоваться и гладить их.       И наматывать на кулак, вгоняя в податливое тело третий подряд узел.