Желанный

Гэвину было совсем не сладко. Честное слово. Он бы лучше поднялся на крышу центрального и, хорошенько разбежавшись, сиганул оттуда, в короткий миг полета от точки А до точки Б счастливо осознавая, что ему не придется признаваться в том, что он в последнее время сходит с ума от каких-то совершенно дурных вещей. Легче было застрелиться из табельного, размазав мозги по стенам участка, только бы не пришлось в один совершенно не прекрасный (абсолютно конченый) миг признаться Коннору, что Риду натурально рвет от него башню. И хоть вздыхай, хоть не вздыхай, а взгляд не оторвать. Гэвин, мать его, просто не в силах. Он слабый, ничтожный человек, со своими, порой для него самого неожиданными, слабостями. Он любит свою работу. Любит стрелять в тире по мишеням немногим больше, чем не промахиваться потом на задержаниях. Питает страсть к холодному оружию и всегда носит с собой парочку метательных ножей из лучшей стали, сделанных на заказ. Любит вкусно пожрать и нахлебаться кофе на голодный желудок, а после смачно затянуться сигаретой, словно в последний раз. Любит скорость и адреналин — шрамы на его теле множатся с незавидным постоянством. Свежий, от неудачного падения с байка, еще не зажил и временами поднывал, вызывая совершенно иррациональное желание сесть на байк снова и приземлиться уже на вторую сторону, для симметрии счесав кожу на втором предплечье. Но кто что скажет, а? Никто ведь не заберется в его голову, не посмотрит на это все и не подытожит «Пиздееец». Ведь одно из самых важных мест в этом списке занимала абсолютно больная, почти щенячья любовь к Коннору. Немое обожание и голодная жажда, насытить которую, кажется, не сможет ничто. Гэвин с этим давно смирился. С состоянием бесконечного фонового тактильного голода. Который в прямой досягаемости Коннора усиливался настолько, что это мешало связно мыслить. Рид, как последний конченый ублюдок, с жадностью и внешним ледяным спокойствием наблюдал, как Коннор дерется в спарринге. Как ловко он уворачивается и метко бьет. Он знал по себе, что если от Коннора прилетит, то это будет сильно и болезненно. А еще он кусается, когда целуется, каждый такой раз намеренно заставляя Гэвина звереть и вбивать его в ближайшую горизонтальную или вертикальную поверхность — здесь как повезет самому Коннору. Но он ни разу не пожаловался на неудобства. Коннор делает неудачный выпад, и соперник валит его на маты. Спарринг превращается в противостояние в физической силе. Коннор как может уворачивается от захватов, каменеет всем телом, не давая выгнуть руку в болевом. Гэвин смотрит на его покрасневшие от трения о маты коленки — ярко-красная кожа в контрасте со светлой. Наверняка очень горячая. Язык проходится по сухим губам. Гэвин тяжело сглатывает. Уму непостижимо, как в одном Конноре умещается столько всего. Сила, несгибаемость и трогательная нежность — Гэвин, как никто другой, знает, каким он может быть. Спарринг останавливают, тут же оглашая следующий раунд. Как хорошо, что уже конец дня и потом не нужно возвращаться к работе. Гэвин отстраненно вертит нож в руке, проворачивая в пальцах нагретый металл. Он может делать это с закрытыми глазами, но сейчас его взгляд сосредоточен в стремлении не упустить ни единой детали. Коннор тяжело дышит, твердо стоит на ногах. Он снова бросается вперед, нападая первым. Ведь если противник получит преимущество, реабилитироваться ему будет уже тяжело. Он вымотан и не хочет проигрывать. Этот раунд более выверенный, оба соперника экономят остатки сил. По очкам они идут почти что одинаково. Коннор пропускает удар в корпус и следом еще один в скулу. Этого хватает, чтобы он снова оказался на полу. Борьба становится ожесточеннее — здесь бы Гэвин уже отступил, он никогда всерьез не хотел сделать Коннору больно или возыметь над ним какое-либо превосходство. Он такой быстрый и ловкий, что его противнику, даже превосходящему Коннора по весу, тяжело с ним справиться. Ведь Коннор всегда выкладывается так, словно от этого зависит его собственная жизнь. Он изворачивается, выкатывается за пределы матов и наконец берет соперника на болевой. Гэвин выдыхает, но легче ему не становится. Он замечает на коленках Коннора кровоподтеки — содранная кожа сочится ярко выделяющейся кровью, но от этого что-то внутри Гэвина болезненно-сладко сжимается. Нож выскальзывает из его пальцев и с металлическим звоном падает на пол. Коннор оборачивается, смотрит, изогнув аккуратную бровь. Гэвин тоже смотрит, исподлобья, словно его застукали за чем-то неприличным, но не отводит взгляд. Он подходит позже, когда зал опустел и кроме Коннора здесь не осталось никого. Гэвин так и просидел, мучаясь ожиданием и жаром разливающегося в груди раздражения и злости. Он ненавидел, когда ему приходилось наблюдать, как кто-то делает Коннору больно. Гэвин подходит к нему, сидящему на скамейке. Коннор отрывается от бутылки с водой, из которой так жадно пил секунду назад, и смотрит с легким непониманием. С вызовом в глазах. Но вопреки всему, Гэвин не собирается говниться или что-то ему выговаривать. У него нет на это сил. У него все внутри плавится и трепещет, когда он опускается перед Коннором и садится на пятки. Гэвин никогда и ни за что не признается вслух, что он гребаный извращенец. Он не признается. Просто сделает то, чего так хочет. Давно хотел, но запрещал себе, боясь, что тогда Коннор начнет подозревать, что у него не все в порядке с головой. Но кто сказал, что он уже этого не знает? Коннор замирает в ожидании, его взгляд выражает такое напряжение, словно он и правда не знает, что Гэвин хочет сделать. Но он знает. Облокачивается спиной на стену и остается так, словно давая разрешение. Гэвин наклоняется, обхватывает его трогательно тонкую лодыжку рукой и целует пострадавшую коленку, чувствуя, как Коннор вздрагивает. Высовывает язык и лижет, широко проходясь по кровоточащей ссадине, вынуждая Коннора болезненно зашипеть. Вскидывает взгляд, понимая, что рассудок делает ручкой, когда Коннор сглатывает и прикрывает глаза. Вообще он не любит, когда Гэвин пристает к нему, пока он не сходит в душ, но сейчас не возмущается. Получив немое согласие, Гэвин обхватывает рукой вторую лодыжку, переключаясь на другую коленку. Зализывает, плавно и неспешно, словно никто и ничто не способно их сейчас потревожить. Ему настолько похеру, насколько хорошо вот так — чувствовать под языком горячую, солоноватую от крови кожу. Он словно впадает в транс, тяжелый и зыбкий. Тщательно вылизывает, дует на чувствительную кожу, чувствуя дрожь под пальцами. И сам дрожит от переизбытка эмоций, старается ухватиться за жалкие крохи рассудка. Но когда Коннор вдруг хватает его за волосы и тянет к своему паху, Гэвин ничего больше не слышит, кроме его шумного дыхания и своего пульса, стучащего в висках. Коннор сам приспускает шорты. Гэвин с готовностью накрывает губами его влажный, текущий смазкой член — глядите-ка, не один он здесь извращенец. Это не новость, но осознавать это каждый раз приятно. Коннор позволяет ему все. И сам тащится так, что Гэвину порой кажется, что его откровенно выводят на провокации. Но он не против. Он засовывает руку себе в штаны, принимаясь быстро дрочить в такт с движениями головой, которыми сейчас управляет Коннор, так и не разжав крепкую хватку в волосах. Живот подводит, Рид глухо стонет, шире разводя бедра, взяв до конца, уткнувшись носом ему в пах и заставляя Коннора выгнуться, излившись в горячий рот. Сам спускает секундой позже, вздрагивая и пачкая одежду. Коннор не проронил ни звука, вцепившись зубами в собственную ладонь. Он разжимает дрожащие пальцы, наконец позволяя Гэвину отстраниться. Гэвин напоследок целует покрасневшую головку и достает руку из штанов. Он чувствует себя на седьмом небе, но никогда в этом не признается. — У меня где-то были пластыри, — говорит Коннор чуть хрипло и поднимается, увлекая Гэвина за собой в сторону душевых. Гэвин представляет, как он будет заклеивать Коннору коленки, и крепко зажмуривается на секунду, понимая, что это не остановить. Он никогда не скажет вслух, что его тащит от всего, что есть в Конноре. Рядом с ним Гэвину кажется, что у него вырастают крылья. Пусть это и был бы очень стремный ангел с белоснежными крыльями за спиной и печатью на лбу «извращенец».