Пять раз, когда короли говорили на латыни и один раз, когда кто-то понял, о чем.

I. Федор С появлением в жизни сожителей каждый Божий день для Фёдора был сущим адом и нечасто ему хотелось присвоить дню отметку «менее отвратительный, чем обычно», но в этот раз, после того, как он наскреб около полусотни хороших отзывов для конторы доставки и его любезно отпустили пораньше, он был максимально близок к этому. Плюсом, стоило открыть входную дверь, как в уши проник звук работающего пылесоса. Обычные люди, вроде его человеческих соседей, были бы как минимум возмущены исходящим от прибора шумом, но для Фёдора любой звук уборки с недавних пор был как самый лучший подарок. Среди шума он расслышал грубый голос: — Ipsi erant ' Showing documentali De antiquis Sinis hac nocte, ut simul spectare debemus? Когда Фёдор сравнивал свою жизнь с адом, он не хотел появления чертей, правда! (Проебался ли он с этим пунктом?) Он тряхнул головой, чтобы согнать с тела мурашки, и аккуратно выглянул из дверного проёма в зал. Как и ожидалось, издавал оба вида адских звуков именно Пик. Он пылесосил квартиру, пока телевизор беззвучно крутил рекламу, а на пуфе в углу устроился Данте. Других клонов видно не было и не то чтобы Фёдор жаждал встречи. Голос, который не вызывал у Фёдора мурашек, также выделился сквозь шум техники. — Scilicet, volo ut de omnibus iniuriam facta apud vos. Фёдор, подняв бровь, выпрямился, переставая глядеть в гостинную. Удаляясь в свою комнату, он решил, что не хочет разбираться в этой странности карточных олицетворений. И не хочет думать, в какой части мозга у него заложено знание латыни. II. Феликс Целая неделя ушла у валета на то, чтобы вновь накопить достаточное количество коробок, контейнеров и прочих тар из-под еды, чтобы возобновить постройку своей Фелиции. На этот раз он был умнее, поэтому строил поселение на полу, ближе к стене, а так же тщательно промывал все от остатков съестного, во избежание появления Виталь. Его страна разрасталась с каждым кусочком скотча, и он физически чувствовал, как смайлик на его кофте улыбался во все свои ниточки. В центр его творения опустился корпус будущей мельницы, который пока был только тетрапаком молока, когда из-за его спины послышалось: — Cervisia in solarium condi potest, nunc ibi armarium est. Non habemus cervisiam eodem die bibere quam emimus. Феликс вздрогнул от непонятных звуков и резко обернулся, защищая свою страну корпусом, но наткнулся только на спину Пика, который смотрел в окно, ведущее на балкон. За столом сидел Данте, подперев голову ладонью, и смотрел в ту же сторону, что и пиковый. Феликс был рад видеть красные волосы на чужом затылке в пределах кухни. За размышлениями он чуть не пропустил чужой ответ: — Commeatus mei non indigent frigore. Слова были более знакомыми, когда их говорил Данте. Точно! Он часто использовал латинские словечки! Но Феликс никогда не слышал, чтобы бубновый говорил так много за раз. Мысли выветрились из головы, когда он с восторгом услышал смешок от Пика. Чтобы ни сказал тому Данте, это определённо было чем-то хорошим! В каком-то счастливом расположении духа Феликс вернулся к работе, даже чуть напевая. III. Вару Вару снова наглым образом пользовался компьютером (которым ему пользоваться не разрешали), в комнате Фёдора (в которую ему входить тоже не разрешали), когда входная дверь закрылась, издавая громкий неприятный хлопок, заставивший Вару даже подпрыгнуть. Он тряхнул головой, резко всматриваясь в цифры в углу экрана, чтобы расслабиться и облегченно выдохнуть. До прихода хозяина комнаты, квартиры, их жизни оставалось ещё куча времени, а значит просто кто-то из других клонов вернулся. Вару глянул на пол, где около двери виднелся кончик лески, второй конец которой был аккуратно прицеплен к плинтусу в коридоре. Стоит ему потянуть, как ловушка натянется и пришедших ждёт неприятность по пути в ванную. Он мерзко хихикнул, тихо приближаясь к двери, чтобы никто снаружи его не услышал, когда до ушей донеслось: — Diligenter, linea praemisit. Это был Данте, но Вару не мог разобрать и слова из того, что цитатник негромко говорил. Это вообще русский? — Illa iam iacentem descendit. Aliquis got captus. А это точно Пик. Его голос был обыкновенно громок, так что определено нерусские слова были слышны. Хотя у Вару были и другие вопросы. Короли вместе что ли пришли? Хотя передвижения цитатника всегда были тихими, возможно, тот даже не покидал квартиру, но зачем тогда пошёл встречать? В раздумьях он пропустил, когда по коридору снаружи прошлись, а когда очнулся, лески, торчащей из-под двери, уже не было. Он цокнул и вернулся к компьютеру. IV. Зонтик Зонтик, пусть иногда и побаивался, все равно любил всех клонов, честно! Но иногда тишину, которая следовала за уходом большинства, он любил сильнее… В такие дни он мог спокойно, без какого-либо риска на чужое внезапное появление, заниматься своими делами, которые приносили в его душу покой. Готовка, уборка, рисование — что-то монотонное и умиротворенное. И в тишине. Сказка. Ухода абсолютно всех, конечно, невозможно было застать, но он вполне был доволен и в присутствии парочки клонов. На этот раз это были Данте и Пик. После истории с супом Пик на кухню не лез, Данте не лез туда и до этого, все были в курсе его навыков готовки, поэтому Зонтик вспоминал о чужом присутствии, только когда кто-то из клонов менял свое положение. Скрип дивана — Пик перевернулся. Кажется, он тоже ждал такой тишины, чтобы устроить себе сон час. Шорох пенопластового наполнения пуфа — потянулся Данте. В какой-то момент Зонтику стало так по-домашнему уютно, что он начал мычать под нос какую-то мелодию, помешивая новый суп и нарезая остатки овощей. — Videtur quod in se subtrahatur…Si nunc venio, fortasse aliquid ex timore perdet Зонтик вздрогнул от внезапного шепота в тишине, потребовалась секунда на то, чтобы успокоится и узнать в говорящем Пика. Только вот он ничего не понял… — Puto autem quod suus ' tergum nobiscum. Accessus. Зонтику было определенно не по себе от иностранного языка, но еще больше, когда он услышал повторяющиеся поскрипывания — Пик поднялся и зачем-то пошел в его сторону! Он уже чувствовал, как руки начинают дрожать, а пот катиться по всему телу. О чем был их заговор?! — Зонтик… — Да! — Названный нервно выронил нож, который до этого сжимал со всей силой потной ладони. Прежде, чем лезвие успело нанести кому-нибудь вред, его подхватил пиковый. — Осторожнее. — Пик предпочел проигнорировать чужую бледность, сохраняя размеренность голоса: — Ты не мог бы отлить часть для меня, когда будет готово? — Зонтик принял протянутый нож обратно в свои дрожащие руки, — я поострее люблю. Трефовый разумом уже чуть пришел в себя, хоть руки и продолжали против его воли дергаться, оглядел Пика и с облегченным выдохом согласился удовлетворить чужую просьбу. Король тут же отошел обратно к дивану, а Зонтик пожурил себя за необоснованный испуг: Пику тоже было не по себе. Больше он не нервничал, когда слышал иностранные словечки, знал, что вряд ли там ведется обсуждение подлых планов. V. Ромео Ромео встал напротив дивана, на котором отдыхали два его собрата, да так, что свет от телевизора обрамлял его голову и тело, будто он был окутан божественным ореолом, что добавляло ситуации нехарактерного (но характерного для Ромео) драматизма. Лицо было обыкновенно экспрессивным: его внутренний мир кипел от негодования. — Как вы могли, черт возьми?! — Его голос был полон страсти и остроты, словно каждый звук, каждый слог вырывался из глубины сердца. Он еще раз оглядел недоуменно переглянувшихся королей, в которых секундой ранее почувствовал единомышленников, но в следующую секунду почувствовал охватившую его волну предательства. Недоумевающие короли снова переглянулись, что только подлило масло в огонь. — Латинский?! Почему вы выбрали мертвый язык?! — Продолжал он, тотчас сменив тон на более меланхоличный, как будто сам вопрос усугублял его страдания. — Изучение языка — это не просто изучение грамматики. Это нечто большее! Судьбоносный шаг! А вы променяли его на древние формулы и абстрактные правила! Почему вы не понимаете прелесть языка, что выбрал я?! Французский — язык любви, язык страсти, язык жизни! Он осмотрелся, словно искал поддержку среди тусклых стен квартиры, в конце концов указывая в окно, где солнце катилось к закату. Также как и глаза его друзей сейчас на его речь, но он не собирался отступать. — Мы живем в мире, где каждое слово имеет вес, где каждое выражение — это возможность прикоснуться к тому, что захватывает дух! — Его накал эмоций возрастал, и его голос теперь звучал, как последняя мольба перед смертью. — Вы можете прокладывать путь в будущее, стать мостом между культурами, но вместо этого решили выбрать что-то, что уже не имеет значения. Латинский язык стал лишь тенью своего былого, а вы, мои друзья, выбрали его! Ромео насильно поймал чужие взгляды, шагнув ближе, его лицо выражало крайнюю степень негодования. — Вы не просто теряете возможность овладеть языком искусства, — произнес он тяжело. О Боже, он сдерживал слезы? — Вы разрушаете свою же мечту! Я не могу поверить, что вы стали такими… Разве вы не видите, как этот выбор убивает всякую надежду жизни? Молчание. Метафорический ветер стих, создавая вокруг них атмосферу ожидания. Ромео, наполненный страстью и отчаянием, ждал, пока его друзья осознают важность его слов и своих решений. — Крутой загон, старик! — Ромео чуть вздрогнул, оборачиваясь, натыкаясь взглядом на восхищенного Феликса, прослезившегося Зонтика и Габриэля, который, кажется, впал в экзистенциальный кризис. На слова своего валета Ромео просиял. — Правда? Думаешь, они тоже поняли? Тут по коридору прошёл Вару, краем линзы осматривая ситуацию и злобно усмехаясь. — Не, нихуя, они свалили. Ромео обернулся на диван, в ужасе осознавая, что Пик и Данте скрылись без его ведома и без капельки стыда! Перед хлопком входной двери всем было слышно: — Per desiderium suum aliquem gallicum docere, quemlibet gallicum discere dehortatur… — De gustibus non disputandum est + I. Куромаку Куромаку наблюдал, как Пик безуспешно пытался организовать клонов сыграть что-нибудь почти с самого начала, поэтому и смог заметить его странное поведение. Не то чтобы во всем оно было странным, но определённо по отношению к Данте. Ничего не мешало пиковому злиться направо и налево, он это и делал! Но стоило ему заметить, как Данте покинул место за барабанной установкой, вспышка внезапно сошла на нет. В первый раз — именно в момент резких слов пикового — Куромаку увидел недовольство на лице обычно спокойного бубна. И, кажется, не только на него это произвело впечатление — после этого Пик сам (Куро мог только предположить, что в стыде), не обращал на бубна внимания, но, стоило заметить отсутствие, сил даже на злость не хватило. Он только тяжело (виновато? Куромаку не уверен, что он правильно интерпретирует чужие чувства), выдохнул и спокойно сказал Феликсу, что теперь место его. Это удивляло. Но удивить его, не значит шокировать, а именно это и произошло дальше, когда Куромаку слушал, как Пик открывается им. Кажется, самому восьмому нужно было что-то себе доказать, а остальные просто стали невольными слушателями. Пика это не смутило и это определённо было прогрессом. Когда их небольшая, ужасная, но душевная какофония из инструментов подошла к концу, и все в довольно приподнятом настроении покидали подвал, Куромаку, как один из последних уходящих, услышал голоса. Пик сегодня взял манеру забирать его дар речи. Звук его голоса был все ещё хрипловатым, но тихим, таким спокойным, что Куро почудилось, будто он влез во что-то личное. Кажется, это он и сделал, ведь услышал латинский. Клоны не хотели транслировать собственные слова кому-либо. Но была проблема. Куромаку знал латиницу. — Прости за срыв, я тебя обидел. — Куромаку продолжал делать вид, что не понимает, но одевался чуть медленнее, чем обычно. — Ты этого не сделал, — Данте отвечал чуть менее загнанно, чем Пик, даже весело, — меня сложно задеть. — Но ты ушёл… — Нет, Куро все же не показалось, Пик звучал жалобно. — Феликс был бы расстроен, если бы не нашёл себе места, — Куромаку перестал тянуть время и пошёл на выход, ненавязчиво оборачиваясь около двери. Данте устроил свои ладони на предплечьях Пика, пока восьмой держал голову склоненной, а плечи сутулыми. Все-таки вина? Но долго Куро не получилось любоваться такой редкой слабостью, ведь Данте поднял чужое лицо, одной своей улыбкой стирая с него понурость: — А вокалист тебе был не нужен. Куромаку вышел, хлопая дверью. Он был рад за них, но не был готов видеть, насколько Пик и Данте близки. + 1. Габриэль — Погоди, ты серьезно? — Пик шипел на обычно невозмутимого Данте, прижимая его к стене за плечи. Он затолкнул рыжего в ванную, подкараулив на пути по темному коридору из гостинной в сторону комнаты Федора, где была любимая кровать бубна. — Как это возможно? — М-м-м, — Данте промычал, прикладывая пальцы к подбородку, сделал вдох, — быть… — Не смей! — Пик приблизился, злобно щурясь, сжимая руки клона сильнее, — пожалуйста, без цитат. Данте медленно моргнул, закатил как-то нежно глаза и похлопал Пика по бедру, призывая успокоится и отпустить. Пик зажмурился, просто дыша и считая в уме до десяти, но бубна не отпустил. Открыл спокойный взор, Данте, наконец, ответил: — Габриэль не глупый, он знает даже больше нашего, просто он не может в своих мыслях не…плутать. — Данте пытался подобрать слова полегче, когда уловил чужое непонимание. — Он может понимать нас только если, как в переводчике, настроен на латиницу. Пик подозрительно на него косился, отходя на шаг и складывая руки на груди: — Постоянно не понимает? — Нет, только изредка. — И как определять на какую волну настроен его мозг? Данте усмехнулся. — Зрачки. Пик вновь посмотрел на Данте, как на умалишенного. — Сложно заметить, но они меняются… Не успел Данте договорить, как сам предмет разговора распахнул дверь в ванную, озадачено на них вылупляясь. Пик, кажется, теперь настолько внимательно всматривался в чужие глаза, что данным контактом смог повлиять на чужую мозговую активность. Габриэль, согнав с себя ступор, тупо уставился в пол: — Я забыл, зачем меня за вами послали… Ни раскаяния, ни разочарования, ничего отрицательного в голосе. Просто факт. Габриэлю было все равно. Бубны. Жуткие. Пик собрался с мыслями, решаясь на эксперимент, пока Данте расслабленно наблюдал из-под наполовину закрывшихся век, устроив руки за собственным затылком. — Tu intellegis? И тут в чужих глазах заплясали черти. Нет. Буквально. Чужие зрачки, как и сказал Данте, приняли форму рогатых голов. — Sane. Габриэль улыбался в темноте коридора. Не моргая. Пик сглотнул, переводя взгляд на Данте, который только поднес одну из рук ко рту и чуть шикнул, вытягивая указательный палец. Мол, тише. Молчи. И Пик, хоть никогда и не признается себе, был согласен с Вару. Вот они — стремные.