Так похож на Господина

      Сырость и холод темницы. Звон цепей эхом разносится по помещению, отталкиваясь от голых каменных стен. Помимо этого слышится скрип старой койки и тяжелое дыхание. У одного – испуганное и злое. У второго – возбуждённое. Щит, ранее – подпольный революционер, а ныне – заключенный, с животным гневом и отчаянием смотрит на Алебарда. Сжимает челюсти, и воздух с едва слышимым свистом прорывается сквозь неполный ряд зубов. Парень в целом выглядит потрёпанно: побитый, со свежими ссадинами и застарелыми синяками, тощий – одежда висит на нём мешком, с глубоким шрамом на лице и невидящим мутным глазом, спутанными грязными волосами. Ох, эти волосы! Как только министр увидел этот цвет, то сразу понял, как именно будут пытать пленного. Плевать на посягательство на режим, плевать на неверие, на всё плевать! Бывшее холодное оружие могло думать только об одном: как же этот парень похож на господина! Побитый, дикий и непокорный, но эти локоны! Алебард сразу подумал о том, как здорово было бы кинуть паршивца на кровать, вдавить лицом в подушку, сжимая космы, и....       С Щита рывком стягивают тюремные штаны. Тот широко открывает глаза, ошарашенно смотря на заклятого врага. Тут же его брови хмурятся, скованные за спиной руки дёргаются. Он пытается пнуть мучителя ногой, но удивительно сильный для своей комплекции Алебард перехватывает её, до боли сжимает ушибленную плоть пальцами. Мятежник тихо шипит. Его переворачивают на живот. Первый житель Зонтопии не прекращает сопротивляться, несмотря на очевидность поражения. Он не умоляет, не ругается, не угрожает и не торгуется. Молча пытается вырваться, звеня цепью от кандалов.       Алебард усмиряет жертву несколькими ударами в бок и красноречивым заламыванием и без того стесненных конечностей. Перспектива вывиха обеих рук усмиряет Щита, но тот продолжает тяжело дышать. Боевой топор оценивает вид. Худое тело, волосы цвета морской волны... холодные пальцы проходятся вдоль оголённого бедра. Даже став человеком, министр едва ли стал тёплым. Он почувствовал дрожь. Заключенный дрожит? Как мило. Видимо, и у кого-то настолько смелого есть пределы. Что же, тем лучше для Алебарда. Так намного проще представить того, кого он действительно хочет видеть под собой. Но с Зонтиком так нельзя. Даже подумать страшно о том, чтобы причинить столь невинному существу вред. Но, как ни странно, именно это распаляет ещё больше. Он не может так поступить с правителем, не может навредить ему из большой нездоровой любви создания к своему создателю, но может легко представить наедине с собой, как в страхе распахиваются ясные небесные глаза. Как хрустальные слёзы текут по прекрасному, будто фарфоровому личику. Губы дрожат от горечи, сомкнутые, но готовые распахнуться в крике. Неправильно, омерзительно, плохо, плохо! Зонтик чист и не может быть осквернен никем, особенно тем, кому он так доверяет. Своими же руками Алебард носил ему завтраки, когда правитель особенно сильно хандрил, подбадривал, насколько позволял черствый характер, не отталкивал, когда его втягивали в осторожные объятия. Но вот он – образ, что так часто представлял Ал, прямо перед ним. И пусть это не Великий Зонтик, так даже лучше, можно не сдерживаться.       Смазанный маслом из загадочного флакона длинный, но не слишком толстый ствол трётся меж ягодиц Щита. Тот дёргается пару раз, а потом замирает. Страшно, наверное. Министру даже интересно, девственник ли он? Никто из стражей морали его точно не трогал, сокамерники бы не успели, но жизнь революционера до тюрьмы была загадкой. Может, он продавал себя во времена кризиса? Алебард хотел бы взглянуть на то, как бедолагу насилуют за еду. Конкретно этого, плевать на всю Зонтопию. Главное — этот парень, так похожий на их божество. Член туго входит в тело нижнего. Ал чуть кривится от тесноты, но это не страшно – скоро растянется. Старший же глухо стонет в чистой агонии и ужасе. Щит силится не издавать звуков. Он не любил проявлять слабость при последователях и не собирается радовать жестокого чиновника своей болью. Зубы до крови впиваются в губу. Кровь замечает и Алебард, пытаясь совершить первые толчки. Порвал. Удивительно, со стороны парниши слышно лишь мычание. Или вой? Не важно. Как в мечтах, Алебард вдавливает лицо нижнего в койку. Дышать тот сможет, министра интересуют только волосы. Накрутить на кулак прядь, потянуть. Хорошо. Цвет прямо как у Зонтика, такой необычный, отдаёт больше теплотой, чем морозной глубиной синего или голубого. Красиво. Мужчина толкается. Как приятно. Как здорово наконец-то овладеть кем-то в настолько тёмном смысле, как прекрасно представлять на месте пленного его любимого Зонтика и как восхитительно член сжимает кишка. С кровью двигаться становится легче. Ладони обхватывают пояс истязаемого, используя выпирающие тазовые кости как опору, рычаг. Тихие стоны и всхлипы ласкают слух. Алебард глушит любые мысли о сочувствии и правильности своих поступков. Перед ним преступник, чего жалеть? Он бы ни за что не навредил кому-то, кто ведёт честную, мирную жизнь. Пусть и нередко думает об этом. Помимо Зонтика, его иногда интересовали и другие зонтопицы, будь то слепой гончар, так искренне верующий, или глава стражи морали и нравственности. Но одержим он был только создателем. Успокаивал плачущего от неуверенности в себе и своих решениях Зонта, а под одеянием чувствовал, как становилось тесно в штанах. Вот бы он так плакал под ним... Но увы, Алебард так не может. Не может так поступить с бедным трефом, даже не будь у того волшебного устройства и власти. Только не с ним.       Яростные, отнюдь не нежные толчки продолжаются ещё долго. Алебард иногда бьёт по оголенному заду перед ним, тянет спутанную прическу и наслаждается каждой секундой. Щит, напротив, думает, что попал в свой самый жуткий кошмар. Так унизительно, страшно и очень больно. А что, если это не последний раз? Что, если министр придумает другие способы, чтобы принизить неудачливого оппозиционера? Впервые за долгое время привыкший к постоянной борьбе первый зонтопиец хочет умереть. Он не знает, как жить после этого, и единственное, что его останавливает от просьбы казнить— нежелание быть опущенным еще больше. Он умрёт, когда-нибудь умрёт: все умирают. Но не от рук Алебарда. Не под острым как лезвие секиры взглядом. Не дождётся! Глухой стон, и приближённый короля кончает глубоко внутри мятежника и отходит в сторону, садится на табуретку, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Пленный не верит, что это наконец закончилось. Он лежит неподвижно, только сейчас замечая, что из глаз всё это время текли слёзы. Он скулит от бессильной злости.