Если бы только цветы умели говорить

      Дейрон повел ссутулившимися плечами и тут же сильнее навис над бумагой, усердно выводя линии зажатым меж деревянных колодок стержнем. Тот оставлял широкие, осыпающиеся охрой мазки. И Дейрон сам не заметил, как во время этого усердного процесса кончик языка скользнул меж зубов и брови крепче схмурились. Эти штрихи были очень важными.       И когда часть работы была окончена, Дейрон отвлекся на рядом лежащий бутон полевой лилии. Он сорвал ее еще по дороге — на склоне, что был ими усеян, пока, спешившись, вел лошадь к знакомому местечку. Мечтательно повертев ее в пальцах, он представил, как, перехватывая стебель, этих пальцев невзначай касаются чужие. Ему бы хотелось подарить цветок тому, на звук чьего имени с таким трепетом откликалось сердце, и чтобы на языке цветов эта лилия вместо него произнесла все нужные слова.       Но это было невозможно и непозволительно.       И чистые, непорочные лилии повествовали совсем не о том.       В его маленький, словно замеревший мир вскоре вторгся шорох сапог по земле. И фырканье лошади, — его он услышал первее, потому что человеческому шагу в созвучии гуляющего по холмам ветра и шелеста травы можно было легко затеряться. Пока человек не приблизится достаточно.       Дейрон, конечно же, узнал эту поступь.       — Что читаешь? — Позади него слышалась возня: поводья терлись о кору дерева.       Даже если дяди Гвейну было действительно интересно, он бы не стал отвечать, в конце концов, это было его право... Право злиться и молчать. Жаль, что терпения не хватало надолго в этой игре в молчанку.       — Как вы поняли, что я тут?       — Ну… — Дядя довольно зажмурился, подставляясь слепящему солнцу, когда присел на траву напротив него. — В Башне ты не прячешься лет с двенадцати. И промчаться по Серому мосту незамеченным — дело невозможное.       Лукавством было бы сказать, что Дейрон уж слишком расстроился из-за того, что его местоположение раскрыли, но дальше думать о своем промахе не было желания. Может быть, если бы дядя так и уехал, не отыскав его, все каким-то образом могло стать лучше. И совсем ему, конечно, не было бы обидно… И не грустно, что не увидел его напоследок, когда имелась такая большая вероятность более не встретиться.       Вероятность эта оставалась высокой только в его голове, где рисовались тревожные картинки: от увлекшей и одурманившей разум своей яркой жизнью столицы до случайной и нелепой смерти в дороге. Впрочем, с трудом верилось, что такой умелый рыцарь, как Гвейн Хайтауэр, мог погибнуть по глупости. И глубоко в душе Дейрон не был уверен, что в столице есть что-то, чего нет в Староместе. По крайней мере, лично для его счастья здесь имелось все необходимое.       До сегодняшних пор.       — Разве вам не нужно собираться?       — Я уже, — с искренним довольством успокоил его дядя Гвейн, и Дейрон поднял на него возмущенный взгляд. Неужели по интонации не было понятно, что ему совершенно нет дела до чужих сборов? Точнее, не это вовсе его волновало. — Захотел попрощаться с любимым племянником, а его и след простыл.       — Что ж, — пожал Дейрон плечами, вперившись в страницы книги. — Легкой дороги. Я помолюсь о вашем скором прибытии в Столицу.       — Стало быть, о скором возвращении в Старомест молиться не будешь?       Что на такое говорить? Да он начал просить у богов об этом с позавчерашнего вечера (если не с позапрошлой недели, когда стало известно). А точнее, он молил о са́мом скором прибытии из возможных, чтобы осуществить его — нужно было передумать и не уезжать вовсе.       — Почему это?       — Выглядит так, будто гонишь меня, — он игриво склонил голову. — Утомил я тебя?       — Ничего подобного.       Ветер игрался с его волосами, то и дело роняя их завесой между ним и дядей, мешая бездумно разглядывать начертанные на потертых страницах буквы (вот уж действительно потеря). И вдруг в черно-желтую палитру написанного на пергаменте примешался мазок персиковой кожи: дядя без особого усердия попытался выхватить книгу.       Дейрон поспешно закрыл ее, следом вскинувшись. И это могло сказать о многом само за себя и навести подозрения. Но нестрашно: в книге этой не было ничего позорного, ужасная тайна крылась только в листке между ее страниц, а на нем — его рукою набросанный лик.       — Отчего ты унываешь? Это же не навсегда. — Дейрон был непреклонен. Да он бы не смягчился ни от каких заверений дяди, потому что тот так и не понял суть его обиды. — Король совсем плох. Возможно, к моменту моего приезда, он уже будет мертв. Твоей матери требуется поддержка. Я помогу ей и прибуду обратно. Ты и соскучиться не успеешь. — Рука дяди прихлопнула его по коленке. Он добавил с шутливым злорадством: — Тебе и не дадут соскучиться.       Слова его совсем не помогали. Ко всем прочим расстройствам, добавлялась еще и мысль, что он останется без внимания и покровительства дяди Гвейна. Ормунд не церемонился с ним. Хотя он и не был нюней, чтобы расплываться и терять ясность ума от одного строгого взгляда своего лорда. Только лишь от взгляда одного Хайтауэра он бесстыдно плыл.       И стремительно падал в глубокую бездну. Только на дне ее не было сыро и темно, жизнь после падения ощущалась теплой, полной дыхания, защищенной цветущими садами от жестокой реальности.       Дейрону нравилось это чувство, он ходил окрыленный, полный сил для новых сражений и учения в компании толстых фолиантов, от которых его смаривало прямо за столом в библиотеке. Он дремал несколько мгновений, пока не слышал шаги мейстера, и в те короткие моменты ему снились сладкие сны. В которых дядя Гвейн хвалил его еще громче, еще чаще проводил с ним время, улыбался ему все так же тепло, но несколько иначе…       Так Дейрону улыбался мальчишка, что был помощником на кухне. Иногда они сталкивались в проходе, он задевал его плечом, окидывал смущенным взглядом из-под темных ресниц и быстрее убегал с глаз долой. Так улыбались и дяде — девицы, бесстыдно громко шепча комплименты его внешности и боевым навыкам. Вряд ли в последнем они хоть что-то смыслили... Дейрон смыслил. Но, завороженный, замирал ровно в таком же положении, когда приходилось наблюдать за Гвейном Хайтауэром за работой. Только что рот не открывал, как они — умел себя контролировать. Уже много лун умел безупречно.       В самые поздние и самые ранние часы шепотом отмаливая свою душу.       — Вы едете со своим отрядом, — буркнул, пытаясь направить дядю на нужную мысль.       — Не одному же мне путешествовать, когда у меня такие парни выросли, — усмехнулся Гвейн в своей обезоруживающей манере. И то ли делал вид, что не понимает, то ли сегодня, проснувшись, предпочел статься особенно наивным.       — Почему мне нельзя с вами? — в конце концов произнес Дейрон.       Гвейн сжал губы, беззлобным выразительным взглядом укоряя Дейрона в его словах. Как будто не в первый раз слышал и утомился говорить на эту тему.       За смущением от такой реакции в его уютную бездну обрушился шквал ледяной воды, поднимающейся все ближе к уровню рта и грозясь лишить воздуха.       Может, дядя Гвейн видел? Потому что Дейрон абсолютно точно оставался до сегодняшнего дня молчаливым и внешне спокойным. Ни словом, ни надутой губой он себя не выдавал. Отчего же такой взгляд?       Внизу живота все сжалось до маленькой точки, когда он лишь помыслил, что дядя Гвейн мог видеть его ночью, в его постели, в разбивающей сладкой агонии, когда он касался себя. Нет, нет, это ведь совершенно нормально для мужчин и даже для юношей его возраста, а мысли, растекающиеся по его сознанию в тот момент, дядя рассмотреть не сумел бы. Мысли, к счастью, принадлежали ему единолично.       Бессмысленный и глупый липкий ужас тут же схлынул, момент слабости прошел. И небо снова прояснилось, солнце испарило остатки воды, Дейрон вдохнул полной грудью. И все звуки и цвета окружающей природы вновь стали ему милы.       Наверное, Дейрон все же ненароком вел себя слегка отстраненно эти пару недель, а дядя Гвейн слепцом не был и лишь ожидал прямого вопроса. Заждался — вот и взгляд такой.       — …Потому что ты сквайр лорда Ормунда. — И затем дядя просиял гордостью. — Идешь по моим стопам.       О, Дейрон бы очень хотел идти по его стопам, во всех смыслах, везде и постоянно. Он бы хотел идти за ним, когда дядя, понаблюдав достаточно за его тренировкой, уходил с площадки, и Дейрон почти всегда был опасно близок к тому, чтобы бросить оружие и кинуться следом. Дейрон бы хотел проходиться губами по горлышку бутыля, вслед за губами дяди, разделять сладость прохладной воды в изнуряющий зной в походе. Дейрон бы хотел скользить по его спине вслед за рубашкой, которая с трудом натягивалась на взмокшее тело.       Дейрон бы хотел после ужина следовать за дядей в покои и слушать его размышления о прошедшем дне и дне грядущем, а затем играть на лютне, которая тому так нравилась, до первого звука мирного сопения. И еще какое-то время наблюдать за умиротворенным выражением прекрасного лица, всегда такого выразительного в дневное время. Особенно из-за не сходящей никогда и просвечивающей через любую эмоцию ухмылки.       Дейрон бы всюду следовал за ним, если бы только мог. В его мысли, в его сражения, в его сны. За его идеями, за его телом, за песней его смеха. Путался бы под ногами, путался бы в волосах теплым ветром, путался бы в словах, не смея отозваться слишком откровенно.       Но у него не было даже права поехать с Гвейном в столицу.       — Я понял, — сухо отвечал Дейрон, хотя действительно понял. Понимал, что так надо и должно. У каждого из них имелись обязанности, и глупым мальчишечьим мечтам было тут не место. — Только вернитесь, — зачем-то добавил, не выдержав своей собственной игры. Ему не хотелось расставаться вот так. — Пожалуйста.       — Боишься, что столица меня заманит? Не переживай, племянник, это вряд ли. — Никогда не угадаешь, чем будет очаровано твое сердце, уж Дейрон-то понимал. — Я слишком привязан к дому.       И для Дейрона Старомест и окружавшие его люди стали домом. Хотя он родился и какое-то время жил в Королевской Гавани, при дворе короля Таргариена, своего отца. Но ни отец, ни это имя не были ему столь близки, сколь рыжие волосы и голубые глаза. Серебро волос и лиловая драгоценность радужки выдавали в нем чужака — и все-таки его принимали как подобного.       Сравнения с Таргариенами и из уст дяди звучали нередко, и несмотря на уже ничем не разрушимую связь с драконами в их родословной, Гвейн не уставал выказывать этой связи непочтение и всячески, если не открещиваться от крови, то противопоставлять их им.              «Мы — Маяк, — говорил он. — Может, мы горим и не так ярко, но долго и неустанно. И наш огонь не несет разрушений. Только свет»       Пока что Дейрона его чувства не разрушали, но опасность представляли грядущие последствия, когда эта легкость превратится в тяжелую ношу. Или когда о ней прознают. Когда сами боги обратят внимание на его странное поведение и проклянут за эту чернь — лишь в мыслях. Навсегда только в мыслях. И никакого света он ни себе, ни другим не нес, только марал перед взорами богов имя дяди, который вкладывал так много сил в его воспитание.       Стало быть, настоящий Таргариен. Порочный, странный, своевольный. И с дядей его не объединяет даже фамилия. А ему — только и всего, — хотелось хоть малость походить на Гвейна Хайтауэра.       — Так что ты читаешь? — из раздумий его вырвал голос Гвейна, который не получил никакой реакции на свои заверения о смертельной преданности родному городу.       — Про вымышленную страну. Страну вечного детства, где никто никогда не взрослеет.       — Хотел бы сбежать? — подмигнул Гвейн.       Дейрон никогда не давал повода усомниться в своем искреннем желании тренироваться и учиться, чтобы стать рыцарем и верным защитником своей семьи. Именно сегодня, может быть, ему не хотелось возмущаться на в каком-то смысле оскорбительный вопрос.       — Я бы хотел, чтобы вы туда отправились.       — Зачем это?       — Чтобы подольше остаться ребенком. И побыть со своей мамой.       Эта тема давно не печалила дядю так, как самого Дейрона. И к сожалению, лишение материнского тепла в раннем возрасте являлось еще одним объединяющим элементом. К сожалению — потому что ни себе, ни ему такой участи Дейрон бы не пожелал. К сожалению — потому что ему хватало схожести с ним и без этого, ему хватало единения душ вопреки их такому разному жизненному пути и разнице в возрасте.       В своей сути они оба были несчастными и одинокими детьми. И отчасти в этом он винил рождение этих неправильных чувств, обвивших живучим плющом исколотые шипами стебли. Это было красиво и в какой-то мере правильно. И мучительно больно тоже.       Дейрон был счастлив находиться рядом и наблюдать, глазеть восхищенно на пример для себя, просто видеть обожаемого девицами и уважаемого сослуживцами сира Гвейна Хайтауэра. Он бы не жалел, если бы чувств этих вдруг не стало. Но как будто бы с рождения Дейрон был проклят, этот грех с самого начала грозился неизбежно расплыться уродливой кляксой на светлом листе его души.       Радостный настрой дяди Гвейна ничуть не померк после упоминания его умершей родительницы.       — Что же — мою маму бы туда пустили? — Гвейн задал вопрос, но посмотрел с затаенной хитрецой, и Дейрону стало ясно — он читал эту книгу. И знал, что пускают в эту страну только детей.       Пусть Дейрон и сглупил, он говорил от всего сердца. Ему нравилось слушать от дяди воспоминания о бабушке, Алери Флорент, но каждый раз становилось невыносимо грустно, и он покидал чужие покои, окутанный какой-то странной дымкой. И за блеклой стеной ее проглядывался и образ собственной матери. Такой же далекий и потерянный, несмотря на то, что та оставалась жива.       — Нет... Нет, конечно, — замотал он головой, пряча глаза. Глупость и есть — то, что он вдруг произнес. Совершенно неуместно и, наверное, оскорбительно. Хотя Гвейна Хайтауэра было сложно задеть.       — Все хорошо, я ценю твою заботу, — в утешительном жесте он снова коснулся его, уже двинувшись, и пристроился рядом. Прижался плечом к плечу и кинул взгляд туда, где Дейрон уже с шумом схлопнул толщу листов. — Прошлого не вернуть. Я давно отпустил эту тоску. И тебе пора.       Он повернулся и встретился с коварным ясно-голубым чужих глаз, которые манили, обещая покой, но едва он делал шаг, утопал по макушку. Дейрон безотчетно скользнул взглядом по губам дяди, устыдился сильнее и опустил голову снова.       — Я пытаюсь.       — В ушедшее время не вернуться, ровно как и упущенного не наверстать, — будто засыпая, с расстановкой слово за словом цедил Гвейн. — Так что времени на сожаления и страхи терять не стоит...       Близость дяди обжигала Дейрона, он силился со всем рвением привести мысли в порядок. И все выстроенные трясущимися руками баррикады посыпались трухой, когда он почувствовал, как несмело губы коснулись его виска, а затем язык слизал капельки пота с кожи. Следом было еще одно прикосновение — целомудренный поцелуй там же. И вот уже острый кончик носа тронул местечко за ухом.       Дейрон крепко стиснул пальцами переплет книги.       И старался дышать менее рвано. Все его тело залило томящейся жарой, что в воздухе копилась до полудня, прячясь среди травы, пока он сидел в тени дерева. И теперь будто хлынула на него разом.       — Дейрон, — так маняще прошептал голос, будто откуда-то со дна его теплой бездны. Словно дядя так доверительно рассказывал одним придыханием о запретном чувстве, бьющемся в груди, и одновременно утешал, обещая, что все будет хорошо. — Дейрон…       Что может быть слаще своего имени, осыпающегося сладкой крошкой с чужих губ. Не подбадривающий возглас, когда он сделал неудачный выпад. Не окрик, когда он намеревался улизнуть с другими мальчишками, если у дяди было для него поручение. Не сдержанная похвала с совершенно несдержанной улыбкой, если Дейрон одерживал победу в спарринге.        Замерший Дейрон едва ли успел свыкнуться с касаниями горячего дыхания у его уха, как уже пришлось справляться с новым ощущением. Он почувствовал прохладу пальцев на животе, под рубашкой, и ошалело вздохнул. От того, что не успел уловить приближение чужой руки, от того, какие импульсы посылало по телу это прикосновение. От осознания, что дядя трогает его под одеждой.       Там, где он трогал себя не раз, в ночной тиши пытаясь сдерживать стоны. Пока пред глазами пробегали рыже-зелеными мазками образы. Лицо Гвейна Хайтауэра с тонким носом, по которому стекает пот после тренировки. Тело Гвейна Хайтауэра, по крепким мышцам которого каплями искрится вода, когда он омывается после долгой работы. Крепкие пальцы, обхватывающие дейроновы руки, чтобы показать, как правильно держать оружие.       Оружие было деревянным, а он, пару лет назад, не юношей, а мальчишкой еще, бой — тренировочным, да и сыном Дейрон являлся другим людям, но дядя Гвейн со всей отдачей посвящал себя его обучению.       Дейрону сделалось на сей раз бесконечно стыдно, едва выносимо. Но внимание рассеялось, когда его чуть подтянули, вынужденно тыкая плечом в грудь; влажное касание губ мазнуло по щеке, у уголка глаз, у края рта. Такое самозабвенное, такое нежное и с тем — нетерпеливое. Такое, какое ему всегда хотелось.       Д е й р о н…       — Дейрон!       Он вздрогнул от ласкового удара теплой волны. Ветер пронес мимо него толпу лепестков, травинок и зонтиков одуванчика, кое-где задевая кожу, путая в кудрях свои скромные дары. Он обернулся.       Место на шее захолодило отсутствием прикосновения, которого никогда не случалось.       Гвейн с прищуром — взрослым, серьезным, как если бы что-то подозревал — глядел, улегшись на локти позади себя. Ветер боязливо тронул и его волосы, цвета бледного и дрожащего костерка в толще тумана в самые ранние часы.       — Ты стал каким-то рассеянным в последнее время, племянник. И капризным, — он добавил это уже смягчившись, а затем и вовсе расплылся в лукавой улыбке. — Неужто влюбился?       Совершенно не заботясь о приличиях и больше переживая о румянце, что мог вспыхнуть и выдать его с потрохами, он так же резко отвернулся. И крепче прижал книгу к бедру, будто пытаясь закопать ее и сокрытые меж страниц секреты.       — Нет.       — Не переживай, имя избранницы выпытывать не буду.       Этого не выйдет, даже если сильно захотеть.       — В любом случае, будь осторожнее. Ты прошел уже достаточно пути, нельзя сейчас потерять голову от любви и все пустить насмарку.       — А если мои желания поменялись? — тоном вредного ребенка произнес он.       — Желания, мой принц, в нашем с тобой мире ничего не стоят. Есть долг и обязанности, и твои определили за тебя.       В своем предназначении он никогда не сомневался. Никогда не мечтал свернуть с пути и не томился. Но этот разговор вдруг посеял в его сердце такую смуту, что удержаться уже не получилось. Дейрон произнес только что пришедшую на ум мысль, вспомнив и о положении дяди:       — Выходит, ни первым, ни младшим сынам свободы нет.       — Выходит, что так, — без прикрас подтвердил дядя Гвейн, уперся лишь на один локоть, чтобы перекинуть ногу в бок и игриво ткнуть коленкой ему в бедро. — Совсем ты приуныл. И меня заразить вздумал. Пора мне уезжать, пока я не передумал.       — А был шанс? — тут же обернулся Дейрон.       Но и сам знал, какой невозможной ложью несло от этой фразы дяди.       — Не-а, — подмигнул Гвейн и сел. Снова плечом к плечу. — Подаришь какой-нибудь рисунок на удачу?       Сначала его заново прошило ужасом: откуда дядя Гвейн вообще знал о его тайном увлечении? Но он вовремя вспомнил, как давненько мейстер грозился пожаловаться на него за рисование в неподобающее время, на уроках. Видимо, не соврал, хотя его никто не отчитывал.       — Не-а, — передразнил он дядю Гвейна. — Но я хотел бы дать вам кое-что другое. На память.       — Не иначе как похоронил меня уже…       Дядя Гвейн умолк, едва в его ладонь Дейрон вложил свой кулак. И когда такое желанное касание из соображений приличия пришлось прервать, у дяди в руке осталось маленькое кольцо с семью пиками, олицетворяющее всех богов их Веры. Тех богов, что, может быть, смилуются над ним однажды. А пока хотя бы будут беречь дорогого ему человека.       Гвейн смотрел на украшение с вдумчивым вниманием. Очарованный им таким притихшим и трогательным, Дейрон не глядя потянулся к веревочке, опутывающей кожаный пенал с рисовальными принадлежностями. Затем продел ее в кольцо, закрепил концы и накинул на голову. Волосы чужие теперь удивительным образом не тускнели, а пылали ярким костром в вечерних звездных сумерках. Словно грел руки у того самого огня, Дейрон почувствовал лизнувший его жар, когда опуская веревку на шею, задел костяшками чужие щеки.       — Спасибо, племянник.       — А вы? — спросил он, привлекая внимание Гвейна, который все еще рассматривал кольцо на своей груди. — Вы были влюблены?       — Не раз, — хмыкнул он. — Любовь — дело нехитрое. Любви много не бывает. Да и у любящего сердца мало ее никогда не станется.       — Но?       — Но все проходит, — пожал он плечами и, перестав задевать взглядом кольцо, наконец посмотрел куда-то в сторону, в полотна зеленеющего простора.       Там, вдалеке пестрело множество разных трав и цветов. Имеющих в своем значении целые поэмы. Признания в любви и верности, в ненависти, несущие отраву в своих корнях и живительную силу в листьях. Столько слов можно было передать благодаря им, не раскрывая рта. И ни один из них еще не говорил о тех чувствах, что прели за его ребрами. Ни один не облегчал такую боль, ни один не обещал спасения в будущем. Но раз дядя Гвейн сказал, что все проходит.. В его заверениях сложно было усомниться.       — Я надеюсь, что пройдет, — проговорил он и тут же поймал на себе взгляд.       В нем почти ничего не читалось: ни привычной игривости, ни обвинения, ни взрослого недовольства воспитанником. Кажется, дядя Гвейн витал в своих мыслях, не связанных с их посиделками в траве.       — Помнишь, что я сказал? Я быстро, — Гвейн просиял, видимо, ловко откинув мрачные мысли; об упущенном времени или, кто знает, об упущенной любви. У Дейрона так просто не получалось. А без поддержки вечно улыбающегося дяди, совсем худо будет выходить. — Не отлынивай от учебы и не зли своего лорда.       Он поднялся, отряхнул штаны, поправил расстегнутый дублет, упрятав под рубашку кольцо, и направился к лошади.       Свободы в их жизнях было мало, мало цветов, что описали бы чувства, переполняющие грудь, и недостаточно тех, кто их послушал бы и не счел за жалобу. Рисковать и отвлекаться на это не стоило, все-таки жизнь шла — и она давалась одна.       Дейрон пообещал себе, что продолжит усердно тренироваться и прилежно учиться, чтобы стать достойным сыном, оруженосцем и племянником, которым можно будет гордиться. Еще усерднее он станет молиться. Юношеские влюбленности стлеют, не получая подпитки, мечтания о волшебной стране попросту затеряются в суматохе трудовых будней. И вскоре дядя Гвейн возвратится, чтобы послушать о его успехах и разразиться смехом от очередной неловкой истории, что с Дейроном нередко приключались.       — Дядя, — в последний раз попробовал Дейрон, — Тессарион ведь почти встала на крыло. Я бы мог стать хранителем вашего покоя в походе.       — Вот когда отлетаешь несколько раз на дальние расстояния, вот тогда добро пожаловать в отряд.       Он махнул ему в последний раз, но Дейрон только подтянул уголок рта, попрощавшись полутоскливой улыбкой. И вертя в руках стебель лилии, он призывал бурю внутри успокоиться. Дядя Гвейн должен был почувствовать, ка к сильно его уже ждали. Кольцо задел солнечный луч, и оно сверкнуло, словно подмигивая. И напоминая, что в это светлое время ничто не могло стать преградой к возвращению в родные места.       В конце концов, не случится же вдруг война.