Crescent

      Уёну никогда не нравился запах древесины. Но именно такой аромат всегда исходил от Сана. Каждый его парфюм был с ярко выраженными древесными, амбровыми или хвойными нотками, проникал всегда не просто в лёгкие, а внутрь, под кожу. От этого запаха хотелось избавиться, убежать, смыть с себя малейшие намёки на связь с хозяином этого аромата. Но каждый раз ни одно из этих желаний не осуществлялось. Уёну нравился Сан. Уёну нравилось каждая клеточка тела и души Сана, его размеренное дыхание, его привычная холодность с редкими проявлениями эмпатии. Самым прекрасным в Сане были его глаза-полумесяцы во время его улыбки, когда Ёсан рассказывал какую-то нелепую историю из детства — смешное происшествие во время семейного отдыха или падение в лужу после самого ненавистного в жизни урока математики в школе. Уён ни одну из этих историй не слышал. Не потому, что отсутствовал в момент рассказа. А потому что всё внимание Уёна, вся его сущность была сосредоточена на Сане. Его ямочках на щеках, редких морщинках, появляющихся около глаз в особенно смешные моменты истории. Уён смотрел с жадностью, впитывая в себя каждую черту на уже таком родном, но таком незнакомом лице. Сан был для него чужим. Да, как группа они проводили достаточно времени вместе, но время Сана никогда не было для Уёна. Оно было для кого угодно (кроме Уёна). И эта светлая улыбка на излучающем интерес лице была тоже не для Уёна. Она была для Ёсана.

***

      — Не хочешь поиграть со мной в приставку сегодня? — Вопрос срывается с губ Уёна, как только тот слышит звук открывающейся входной двери, копошение в прихожей и знакомые шаги в сторону кухни. Уён осторожно переворачивается на спину, всё ещё лёжа на диване, и свешивает голову вниз, прикрывая глаза. Он уже заведомо знает ответ, но до последнего старается не потерять эту толику надежды, пронести её с собой через остаток своего времени.       — Не сегодня (читать как никогда). — Сан каждые выходные играет в приставку. Не с Уёном, с Ёсаном. Вот только Уён пытается этот факт игнорировать, запихивая эту информацию поглубже в недры истерзанной психики. Блокирует эти воспоминания и смех, который каждый раз слышался из комнаты Сана и Ёсана каждые выходные. Раздаётся из кухни звук откручивающегося крана и шуршание сильного напора воды. У Уёна в голове такой же шум. Вот только внутри грудины всё сжимается, да так, что дышать невозможно. Нечем, да и незачем, кажется. Глаза смотрят в потолок, но видят перед собой абсолютное ничего. Он каждый раз просит, умоляет себя привыкнуть к этому чувству, просит перестать пытать себя этой толикой надежды и просто отпустить. Но каждый раз, ощущая это присутствие в их квартире, воздух в лёгких спирает, мозг отказывается думать и адекватно воспринимать реальность, а сердце отбивает похоронный марш, то ускоряясь, как бешеное, то замедляясь, едва поставляя кровь по организму. Уён делает глубокий медленный вдох и такой же медленный выдох. Но от этого боль в грудине не проходит. Больше Сан ничего не говорит ему.

***

      Ёсан был лучшим другом Уёна еще со школьных времён. Совместные посиделки в столовой переросли в крепкую приятельскую связь в университетские годы и впоследствии стали чем-то неотъемлемым в жизни Уёна. Каждый раз, думая о Сане, в голове Уёна возникал вопрос «Почему Ёсан?». Чего не хватало Уёну, что было такое в Ёсане? Было обидно, чертовски обидно, становиться живым свидетелем того, как человек, которого ты любишь, уделяет всё своё внимание твоему другу. А тот и не против. Уён чувствовал пустоту. Как будто у него одним махом отняли всё, что принадлежало ему годами, а теперь этого всего просто нет. На месте этого теперь дыра, через которую свободно гуляет холодный ветер, пуская мурашки по коже всё еще теплого тела. Хотелось чем-то заткнуть эту дырку, замазать клеем, забетонировать, покрасить сверху в тон своей кожи и никому не показывать это увечье. Но первым его состояние замечает менеджер. Единственное, что Уён помнит от их разговора — это вопрос мужчины о количестве часов, которые Уён спал. Самым сложным при ответе на этот вопрос оказалось различать дни и ночи, что словно слились воедино, ощущаясь как тягучий, нескончаемый мёд, который всё никак не стечёт в посудину. Считает Уён количество суток по числу ночей, которые он провёл на крыше их многоэтажки, проводя всё время за рассматриванием звёзд на иссиня-черном небе. Тут, в Сеуле, звёзды — что-то сродни фантастике. Свет ночного города настолько озаряет небо, что звёзды практически сливаются, однако с крыши высокого здания их всё же можно увидеть. Каждая звезда, словно проекция темных зрачков Сана, которыми он смотрит на вещи (или человека, который ему небезразличен). Уён чётко видит это сходство и не может налюбоваться небом. Пусть у него нет возможности смотреть в глаза тому, кому принадлежит его сердце, зато небо с его неземным свечением доступно для него каждую ночь.       Первый набросок в блокноте Уён делает даже не задумываясь. Это рисунок его любимого младшего брата, которого сам Уён не видел уже несколько лет. В последнюю их встречу мать позволила старшему сыну сделать лишь одно фото с младшим на память, но продолжить общение отказалась наотрез. Так бывает, когда мать отказывается от сына, что ступил на неверный, по мнению матери, жизненный путь. Новой семьёй Уёна стали его одногруппники (с каждым днём Уён всё яснее осознавал, насколько он ошибался). Следом за портретом брата были изображения его новой семьи. Каждого из своих друзей и по совместительству коллег Уён представлял с чуть серьёзными лицами, кто-то подмигивал ему с белых листов, кто-то высовывал язык, делая картину более живой, более приближённой к реальности. Однако только лицо Сана Уён рисовал по памяти, изображая его единственным из всех с той самой неповторимой и одной такой во вселенной улыбкой. Иногда Уён думал, что она похожа на тот самый полумесяц, что каждую ночь освещал Уёну блокнот для рисования и так ярко отражался в глазах самого Уёна (их он, кстати, ненавидел). Мужчина смотрел со страницы на такого потерянного и влюблённого Уёна, что разрывался на части от своих чувств, смотрел и будто даже на бумаге улыбался не для Уёна. Уён даже ненастоящему Сану был ненужен. Признаваться Сану в своих чувствах Уён не планировал. Он знал, что его любовь, пусть и искренняя, является лишь его ответственностью (которая его убивала изнутри). Но на это можно было закрыть глаза. По крайней мере, Уён очень старался.

***

      С каждым днём одиночество всё ощутимее било по лицу Уёна сильными пощёчинами. Одногруппники как будто специально отдалялись, оставляя лишь короткие ответы на сообщения Уёна. В какой-то момент Уён вообще перестал носить с собой свой телефон. Всё равно никто не напишет, так в чем смысл? Телефон валялся на крыше, рядом с таким же бесхозным блокнотом, в который у Уёна пропало всяческое желание заглядывать. С каждым разом пустота внутри ныла и скреблась сильнее. Уже стоя в ванной комнате перед зеркалом, Уён подумал, что с таким внешним видом и умереть можно (может хотя бы тогда его на него обратят внимание). Проступившие ребра выдают отсутствие нормальных приёмов пищи за последнюю неделю, несколько суток без сна расплываются мертвецки-бледной кожей и тёмными кругами под когда-то живыми глазами. Глаза у Уёна красные (этой ночью он слишком много плакал, смотря на прекрасные звёзды), взгляд его потухший, но сам Уён этого даже не замечает, лишь начинает ненавидеть своё тело сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Когда-то в глазах Уёна мерцали светлячки, отплясывали огненное танго и оседали теплотой в разумах смотрящих, ведь таких ярких людей как Уён можно по пальцам руки сосчитать. Как же так всё поменялось? Почему одиночество так изменило человека в течение пары недель, заставляя время бежать так чертовски быстро. Еще минуту назад Уён подошёл к зеркалу — сейчас в дверь ванной комнаты стучится Сонхва, ругаясь на медлительность Уёна, что торчит в ванной уже целых полтора часа.

***

      Проходя мимо кухни по направлению к выходу из квартиры, в сторону уже так полюбившейся крыши, Уён слышит шорохи. Посреди ночи вряд ли кто-то из одногруппников будет сидеть в кухне в такой час. Но зайдя в кухню, Уён резко останавливается, словно старые часы со сломавшимся механизмом. Это Сан. Сан стоит спиной к входу в помещение, прижимая собой к стене цепляющегося за него Ёсана, и пылко его целует (не Уёна). Уён не слышит окружающих его звуков. Не обращает внимания на то, что его появление сразу же заметили, недовольно ругаясь на мешающее бельмо на глазу, на мошку, что уже так надоела своим существованием, а прибить которую почему-то не выходит. На щеках ощущаются горячие дорожки, они стекают диким водопадом и пропитывают собой тонкую ткань домашней футболки. Всё ощущается таким ненастоящим и неосязаемым, что Уён, будто завороженный, пятится назад, а после срывается на бег, скрываясь за тяжёлой дверью квартиры. Есть лишь одно место куда он может пойти. Лишь одно место, где всё это время Уёна грели холодные звёзды, а небесный месяц рассказывал ему молчаливые сказки. Резко распахнутая дверь на крышу — и Уёна обдаёт морозным воздухом. Он и не заметил, как начала наступать капризная осень, делающая такие спокойные ночи пробирающими до самых костей. Горячие солёные слёзы застилали глаза (хотя не то, чтобы Уён без них тоже что-то видел), и ночной вид на город расплывался, как чернила в стакане воды. Уён до последнего верил в свою дружбу с другом детства. Он искренне считал, что все знаки внимания между Саном и Ёсаном ему лишь мерещатся (теперь эта наивная искренность погубила Уёна).       Перил на крыше многоэтажки не было никаких. Только небольшой бортик, задерживающий воду от осадков на крыше, не давая ей стечь на головы обычных прохожих. Каждый шаг отдавался глухим шлепком босых ног об кровлю крыши. Холодное и ребристое покрытие не чувствовалось на коже. Ноги сами несли Уёна к краю. Это был не личный выбор, это была нужда. Нужда поскорее перестать чувствовать то, что годами копилось внутри, раздирая нутро. До сих пор неизвестно, на чём держалась эта счастливая оболочка и счастливые искрящиеся глаза, полные любви к окружающему миру. Но кажется всё в этом мире имеет своё начало и свой конец.       Уже с раннего утра все мировые СМИ будут трубить об известном певце, что закончил свою жизнь самоубийством в возрасте 24 лет. Врачи укажут причину, как депрессивный эпизод тяжёлой степени, выразят глубокие соболезнования семье и близким Уёна. А самим близким Уёна будет всё так же плевать. Сказки о том, что после твоей смерти все, кого ты знал, будут жалеть о твоей кончине и винить во всём себя, останутся лишь сказками. В реальности же, если ты никому не нужен, то даже после смерти нужным не станешь. Всё, что осталось от поломанной души Уёна — блокнот с изображениями людей, которым он отдавал всего себя, свою искренность и любовь. Позже этот блокнот найдёт Ёсан. Он сделает вид, что страницы, которая идёт сразу после портрета Сана, не существует. Забудет об этом, сожжёт это воспоминание, ровно как и этот несчастный листок. И тогда лишь звёзды и полумесяц будут свидетелями аккуратно выведенных букв на сморщенном от капель солёных слёз листе пожелтевшей бумаги, что гласили «Прости, что любил тебя.»