Лапы и хвосты

5 Ноги озябли. Прохлада ползала по телу подобно назойливому насекомому, то затихая на покрытой испариной коже, то противно тревожа внутреннюю сторону бедра, живот, местечко между лопаток. Редкие крики совы остро и быстро полосовали виски. Душный сон никак не отпускал, оставляя сознание Чжоу Цзышу беспомощно метаться от темноты внутри собственной головы — глубокой, непроглядной, засасывающей — к темноте ночной — полной длинных теней, движущихся вместе с пламенем трескучего костра. Иногда тени уплотнялись и касались тела Чжоу Цзышу уверенно и бесстыже, и холод с дрожью на время отступали. Что-то было не так. Что-то внутри Чжоу Цзышу ещё помнило об этом, но слабость не оставила ему выбора. Он чувствовал веки столь же тяжелыми, как руки или ноги; и ни теми, ни другими не мог пошевелить. Сознание мелькало где-то совсем рядом с границей видимого. Трепыхалось беспокойным светлячком под веками в самом уголке глаза; металось, раздражало, но не показывалось, сколько Цзышу ни гнался. Казалось, поверни он голову на цунь, и увидит-ухватит, сможет вдохнуть поглубже, набраться сил достаточно для того, чтобы открыть глаза. Но черная неподъемная муть снова и снова побеждала. Потом чернильное забытьё разбавили кошмары — сколько прошло времени, и двигалось ли оно вообще, Чжоу Цзышу не знал. В мерцающей под веками темени начали появляться лица. Лица эти смотрели на Чжоу Цзышу распахнутыми глазами, а их рты застыли, искаженные в последнем крике. Десятки сменяющих друг друга посмертных масок, и ни одну Цзышу не мог разглядеть как следует. Не мог отвести взгляда, придавленный бессилием и неподвижностью, пойманный в ловушке собственной памяти. Незнакомые и болезненно-родные: воины, женщины, старики, дети. Чиновники, лекари и бандиты. Ровным строем и без всякой системы, едва знакомые и глубоко запавшие в сердце, снова и снова в калейдоскопе горячечной боли. Имена одних были лишь строчками в донесениях, другие давно зарубцевались внутри невидимыми шрамами. Как он мог их забыть? И лица метались, искажались, сплетались в цепи-канаты; закручивались бесконечными спиралями и оплетали невесомое тело Чжоу Цзышу, окружая едва различимым плачем и полным гнева шёпотом. Кандалами сковывали руки, тянули отвесами ноги, больно впивались в горло до тех пор, пока Цзышу не начинал задыхаться. И тогда сквозь чужой — а чужой ли? — плач пробивалось лисье тявканье, пробуждая его на мгновения, которых хватало, чтобы вдохнуть. Время, если и шло для Чжоу Цзышу, то рывками. Минуты переплавлялись в часы жара и боли. Сознание то пропадало в забытьи, то мелькало неровными вспышками света. Но постепенно вырванные у темноты мгновения удлинялись, собирались вместе, словно копили силы, которых у самого Цзышу ещё не хватало. Очнулся он просто, одним вдохом, будто пробудился на рассвете от глубокого сна. Сменившая кошмары пустота в голове в первые мгновения оглушила его, и всё, что Чжоу Цзышу смог — это лежать, дышать глубоко и смотреть прямо перед собой. Разглядывать быстро бегущие в просветах крон облака, что были темнее ночного неба. В конце концов тело — тяжелое, непослушное — перетянуло внимание на себя. Оно болело будто бы везде и нигде толком, Цзышу ясно чувствовал каждую его часть — привычно и отчего-то инородно одновременно. Догадка, как прежде ясность, притаилась где-то рядом, но не желала поддаваться. В попытке избавиться от этого неудобного чувства Чжоу Цзышу обратил свое внимание вовне. Вокруг всё ещё — снова? — стояла ночь, всё ещё трещал костер, а за ним мерными вдохами и выдохами жило чье-то присутствие. Окружающие звуки и запахи показались Цзышу знакомыми, без всякой причины безопасными, и он пошевелился, с трудом поворачиваясь на бок к мелькающим всполохам и теням, но разглядеть ничего не смог — обзор тут же закрыл метнувшийся совсем рядом подол чужого ханьфу. — А Сюй! Чжоу Цзышу замер. Нет, этот голос не был ему знаком. Короткое мелодичное восклицание вместило в себя столько неясных чувств, что пригвоздило Цзышу к его лежанке крепче не ушедшей из тела слабости. Сердце мгновенно ускорило бег, а силуэт наконец приобрел очертания склоненной — нет, рухнувшей прямо здесь же на землю на колени мужской фигуры. Чужие пальцы мазнули по скулам, приподняли за подбородок, повернули лицо так, чтобы в глаза вновь попал свет от огня. – Ох, а Сюй, мне так жаль. Руки покинули его только для того, чтобы вернуться с влажной тряпкой, стереть корку высохших слёз с лица, поднести к губам пиалу с чистой водой — холодная, она больно хватанула растрескавшиеся губы. Вода была слишком вкусной, но это Чжоу Цзышу понял уже после последнего глотка. Сон — на этот раз мягкий и теплый — сморил его как раз, когда он подумал: голос этот он не слышал в прошлой жизни. *** В теле ещё оставались отголоски слабости, но голова ощущалась легкой и совершенно пустой. Чжоу Цзышу помнил прошлое пробуждение, сейчас казавшееся скорее продолжением одного из кошмаров, но помнил и всё, что случилось раньше. Последнюю миссию, порченные документы и старинную шкатулку, что так хотел заполучить Хэлянь И. Помнил, как и почему отправил Хань Ина во дворец. Помнил и то, что составляло его жизнь до того: донесения, смерти, похороны. А ещё лес, студёную воду под лапами и ухмылку рыжего лиса. Он сел рывком, хотел было подняться, но ноги не послушались: завязли, укутанные в какие-то тряпки. У костра тут же звякнуло, а перед лицом Чжоу Цзышу опять мелькнул кусок ткани — розовой, в цвет вишни у старой усадьбы, в которой он не был больше десяти лет. В нос ударило гарью вперемешку с чем-то сладким, густым, и наконец показался хозяин запахов и звуков. Он опустился рядом с лежаком плавно, как текущая вода, и с уже знакомой стремительностью. Только теперь, в чистом утреннем свете, Цзышу мог разглядеть своего… спасителя? Или захватчика? Чистое белое лицо, прямой нос, густые, будто нарисованные тушью брови, полные красные губы и глаза… На краю сознания послышалась смешливое лисье тявканье, глаза незнакомца сощурились в улыбке, и на их дне Цзышу почудилось что-то. Это что-то расползалось по обнаженной груди теплом и одновременно дёргало болезненно шею справа. Не отводя собственного взгляда, Чжоу Цзышу поднял руку и нащупал едва зажившую рану: чувствительные края под пальцами складывались в бесформенное пятно у самой артерии. Глаза напротив потемнели вопреки солнечному свету, сделавшись совершенно грозовыми. А в следующую секунду исчезли вместе со своим обладателем. — Ах, ты должно быть ужасно смущен, — рассмеялся мужчина, и внутри Цзышу снова дёрнуло иррациональное узнавание, — погоди, я всё расскажу. Давай-ка мы сперва тебя оденем. У меня тут есть подходящее, пошили меньше очень кстати… На плечи Чжоу Цзышу опустилась рубаха, а чужие — сильные, с железным хватом — руки действительно принялись одевать Цзышу, ловко управляясь с его отяжелевшим телом. Совсем скоро он уже сидел на поваленном бревне у костра, облаченный в простой, но добротный ханьфу, а в длинных пальцах незнакомца вдруг мелькнул лакированный гребень. Цзышу перехватил тонкокостное запястье одним движеньем, сжимая на минуту сильнее, чем требовалось, и с каким-то неясным удовлетворением услышал метание чужого пульса. — Я сам. Собственный хриплый голос показался Чжоу Цзышу инородным, особенно в воцарившейся тишине. До этого момента мужчина говорил непрерывно, но из его приятных переливчатых речей нельзя было вычленить ничего полезного. Чириканье райской птички или скорее песенка нюй гуй. Конечно, Чжоу Цзышу был сбит с толку, но вот смущен — ни капли. Мужчина, словно ощутив перемену в настроении, отдал гребень и опустился на бревно напротив. Вдруг его лицо зарябило недовольством, он подскочил, крутанулся вокруг своей оси, всплеснул руками в крайнем раздражении, почти зашипел, но в этот момент поймал взгляд Цзышу. Заломленный лоб его тут же разгладился, а глаза распахнулись почти кокетливо. Не увидь всё собственными глазами, Чжоу Цзышу ни за что не поверил бы. Но что это такое было? Мужчина улыбнулся — слишком ровно и мягко, чтобы это было естественным — и вновь опустился на бревно, на этот раз сохраняя на лице блаженную невозмутимость. — Моё имя Вэнь, — лёгким движением он распахнул невесть откуда взявшийся веер, — Вэнь Кэсин. А как тебя зовут, прекрасное созданье? Белое полотно надёжно спрятало улыбку, но глаза выдавали господина Вэня, снова и снова утягивая взгляд Цзышу в свою глубину. 6 Гу Сян всплеснула руками, замахнулась нарочито-неловко и поджала губы, глядя на разукрашенное ссадинами лицо. Вздохнула, прикусывая язык. Сорвалось только возмущенное: — Ты!.. В действительности мечник не был виноват. Даже Развратник не был виноват. Как и Хозяин, хотя его Гу Сян поколотила бы! Уж ему-то, попадись он сейчас ей под руку, она задала бы, ещё как! Нет, во всем была виновата исключительно она, так быстро позабывшая о том, что значит — быть Пурпурным Призраком. С молодым Цао оказалось удивительно хорошо. Весело сновать по узким улочкам, расспрашивая прохожих: пока он раскланивался с прилично одетыми господами, Гу Сян шептала послания сестрицам. Хорошо было шутить над его неловкостью, сметая угощения одно за другим, пока круглолицый растяпа едва съедал и полпорции. Останавливаться на привалах и готовить своими же руками добытую рыбу прямо на берегу — что он, думал, она такую глупость и не сумеет? Слушать истории про младших братьев по оружию и старших дядюшек. В рассказах Цао его школа была лучшим на свете местом, а все её ученики — лучшими из людей. Сам же Вэйнин на людей был похож и не похож сразу. Гу Сян так и не сообразила, что другим в нём не нравится, ведь по растяпе с одного взгляда становилось ясно, что он не причинит зла никому ни случайно, ни нарочно. Улыбчивый, слишком для мечника неловкий, осторожный и ласковый, он понравился Гу Сян почти сразу. И чем дальше они шли, тем больше внутри неё теплело просто от того, как Цао следовал за ней на полшага позади, как сбивался и алел щеками, стоило ей улыбнуться, глядя ему в глаза, как закрывал её своим плечом, если думал, что впереди ждёт что-то опаснее бродячей кошки. Но по какой-то причине к нему относились снисходительно даже слуги в тавернах, позволяя себе едко судачить прямо за спиной. С такими Гу Сян не церемонилась и сразу знакомила поближе со своей лёгкой и изящной, по уверениям Вэйнина, рукой. Так они и путешествовали вместе, ели вместе, вместе шутили и почти одинаково удивлялись, глазея на уличных артистов. Катались на лодках и кормили ярких карпов в городских прудах. И оба как будто чувствовали себя не совсем на месте и понимали друг друга так, словно были знакомы не один год. Да только понимание это кончилось в тот момент, когда поперек дороги вдруг выплыл Учан Гуй, нисколько не тушуясь от косых людских взглядов. Раскинул руки в стороны, надевая свою неизменную улыбку — от неё Гу Сян мутило с самого детства — и открыл свой поганый рот. Слушать, что он скажет, Гу Сян не стала: если уж этот падальщик почуял свободу, то Хозяин и правду пропал, и весёлое приключение вот-вот обратится настоящей катастрофой. И ей бы бежать — да хоть к тётушке Ло, бежать, не оглядываясь, пока чужие загребущие руки до неё не дотянулись. Но как она могла бежать одна? Как она могла бросить своего Цао? Только глядящему сейчас на неё мечнику объяснить это она не посмела. Признаться во всем и увидеть, как простодушие и наивность во взгляде сменяется ненавистью и презрением, оказалось почему-то ей не по силам. — Молчи, — велела, едва Вэйнин открыл рот, и припечатала смоченной тканью кровящую скулу. — Молчи, прошу. Глаза напротив тут же округлились вместе с так и не закрывшимся ртом. И вместо того, чтобы посмеяться — до чего же нелепый и совсем кроличий вид! — Гу Сян взгляд отвела. Если бы кто-нибудь её предупредил, чем всё обернётся, она бы ни за что не заговорила с мечником в том дурацком трактире. И уж точно не втянула бы его в поиски Хозяина, не подставила Дьяволам под удар. Сестрица Цяньцяо проскользнула тенью и опустила на столик пиалу с мазью. Гу Сян казалось, что вся её тонкая фигура сквозит осуждением. Что, стоит ей оставить Цао Вэйнина в наскоро снятых комнатах и выйти за дверь, ей достанется. Да так, как никогда не перепадало от Хозяина. Но когда она вздёрнула подбородок и встретила взгляд Красавицы, то нашла в нём только печаль. Будто кто-то взял и написал в глубине чужих глаз всё то, что Гу Сян сама уже почувствовала, но ещё не поняла. Заскрипели коротко и надрывно ножки стола — пиала скользнула к самому краю, но не разбилась. — На, — Гу Сян сунула в руки Вэйнина тряпку и вскочила на ноги. — Сам себя утирай, растяпа. Пусть лучше это она будет той, за чьей спиной хлопнет дверь. Перед внутренним взглядом всё ещё стояли глаза Цяньцяо. Неужто теперь и у неё будет такое лицо? Может, ещё не поздно прекратить? Сбежать прямо сейчас и никогда не возвращаться. А после — сливаться с тенями, едва завидит знакомый пояс и меч. Чего ей это будет стоить? Может быть, она вскоре вернется в Долину или попросту умрёт, и платить самой себе по счетам не придётся. Может быть, если оборвать то, что ещё не началось, она не станет так несчастна. И Хозяин, когда вернётся, не увидит в её глазах эту страшную тоску. 7 Вэнь Кэсин был зол, смущён и напуган. Он и не помнил точно, когда в последний раз чувствовал что-то похожее. Лет в семнадцать — самое позднее, после внезапного обращения прямо перед Ло Фумэн. И сейчас он не взялся бы утверждать, что именно тогда его задело больше — собственная нагота перед женщиной, заменившей ему мать, или возбуждение, которое в ту пору он не мог ни контролировать, ни скрывать. Благодаря Призракам его юность стала временем, вспоминать которое он любил даже меньше, чем детство в Долине. И собственная неясная природа нисколько не скрашивала его, а делала только сложнее. Прошло немало лет, полных стыда и боли, прежде чем Вэнь Кэсин перестал отделять себя от Лиса и начал использовать животную часть им на пользу. Но что-то сломалось в нём в тот момент, когда он впервые выпил возжелавшего его Хозяина. До капли впитал вместе с похотью его ци, а после освежевал — ещё живого, но уже не способного сопротивляться. Сам Вэнь Кэсин, не знавший плотской любви, не имевший душевных привязанностей кроме тётки и сестры, не видел разницы между женщинами и мужчинами. Людей он делил на своих и чужаков. На тех, кто приносил боль, и тех, кого он защищал. Лису же нравились мужчины, он тянулся к чистой ян, безошибочно угадывая самого сильного из них до того, как это понимал Вэнь Кэсин. Это было частью его, такой же естественной, как обострённое обоняние или хрипловатый, похожий на тявканье, смех. И к тридцати годам он привык: к себе, своей природе, скребущему чувству внутри, когда лисьи лапы ступали на подсвеченную луной лесную тропу. К тому, что люди ему безразличны или противны. И к тому, конечно, что он может справиться с чем угодно на свете так, будто это не стоит ему никаких усилий. Оглядываясь на неделю назад, Вэнь Кэсин говорил себе, что должен был понять. Когда обмякший под пастью кот обернулся мужчиной, а Лис воспротивился воле Кэсина, припадая носом к вкусной, вкусной крови. Лис лизал рану на шее и скулил. Лис дурел, совсем как в юности — нет, много хуже, — пока Вэнь Кэсин пытался вернуть контроль и человеческое тело. Не неделю назад, раньше. По правде, Лис и Кэсин пропали в тот солнечный день на мостовой. Будто глазами кота на них посмотрела сама Судьба. Их мир тогда рассыпался и пересобрался, а они не заметили. Вэнь Кэсин расслабился, — чем ему могут угрожать какие-то люди? — заигрался и за это поплатился. Текущей по хребтине болью, будто кто-то вставил в него раскалённый прут и проворачивал раз за разом, пока он пытался сделаться человеком. Получив назад ноги и руки, Вэнь Кэсин испытал такое облегчение — он может этими руками рану на чужой шее зажать, останавливая убегающую жизнь! — что не сразу заметил несоответствие. Сильно позже, когда мужчина был перевязан, укутан ханьфу из схорона и уложен на быстро собранный лежак, Вэнь Кэсин оглядел себя — перепачканного в крови, всё ещё мелко дрожащего и двухвостого. Поплатился беспомощностью перед собственной природой, когда Лис внутри бесновался и рычал, стоило упустить мужчину из виду. Страхом перед будущим, которое теперь зависело не от его планов и решений, не от силы и власти — хотя бы да чужой, а от чего-то, что Вэнь Кэсин совсем не контролировал. На минуту — бесконечную, мучительную — Вэнь Кэсин возжелал мужчину убить. Выпить до капли, впитать ту холодную, ясную ци, которой он был полон до краев. Лис замер в предвкушении, ещё пьяный от вкуса крови. Вэнь Кэсин почувствовал, как его голод снова становится их общим голодом. Он уже наклонился, приближая своё лицо к чужому. Такому бледному, будто выточенному из камня. Лицу, в котором каждая черта продолжала другую, безмятежному в своей беспомощности и слабости. Невозможно красивому. Хвосты взметнулись и ударили по голым бокам — сильно, хлёстко, — и Лис заскулил внутри. Сосущее чувство в груди сделалось таким большим, что Вэнь Кэсин почти задохнулся. Да, у него был шанс всё прекратить. Вернуться к Гу Сян и продолжить охоту. Позже, кое-как уместив не желавшие пропадать хвосты, Вэнь Кэсин пропускал чужие волосы сквозь пальцы снова и снова. Распутывал колтуны, гладил, продлевая каждое касание. Жесткие, они ласкали руки, как самый мягкий пух. Мужчина — а Сюй — спал лечебным сном. Но то ли Вэнь Кэсин на этот раз травы собрал неправильно, то ли его близость тревожила человека, тот то и дело пытался очнуться. Метался в бреду, тихо стонал сквозь сжатые зубы. Рана — метка — на шее быстро затянулась, но мужчина всё не приходил в себя. И Вэнь Кэсин смешивал травы, поил его, когда запах менялся, обтирал, разминал напряжённые мышцы. И с каждым прикосновением, с каждым вздохом, с каждым взглядом понимал: не было у него шанса.