half a person

В какой же момент создаётся связь между людьми? Связь — это добровольное соглашение между людьми, основанное на взаимопонимании? Это тот момент, когда тебя полностью знают — и полностью понимают? Это риск, на который приходится идти? Это то, во что нужно окунуться с головой? Возможно это страх быть раненым. Страх ранить других. Потерять. Возможно, это что-то сродни судьбе, будто чувство близости, что ведет нити судеб и переплетает их. Или, может быть, связь и вовсе никогда не существовала, и является всего лишь нелепой философией, порожденной потребностью человека оправдать свое одиночество. У Пак Мундэ эта связь возникла теплым, солнечным днем на съемочной площадке шоу о выживании айдолов, которое он скорее назвал бы адом. Это вызывает у него одновременно и грусть, и счастье. Это напоминание о том, что эта жизнь не принадлежит ему. Оно окутывает его тело, кричит в уши, пока он жалко пытается оставаться нетронутым. Оно шепчет. Оно насмехается. Потому что как это может быть возможным, что его судьба — быть любимым? — Пак Мундэ просыпается от запаха чего-то горелого. И криков. — Ча Юджин, ты что, с ума сошел?! — Я ничего не сделал! — …Ребята, что вы делаете? — Пак Мундэ медленно заходит на кухню. Дым заполняет его легкие, взгляд мечется между Ча Юджином и тем, что напоминает кусок угля на сковороде. — Ой! Мундэ-хён! Послушай, — Ча Юджин делает глубокий вдох, хмурит брови и сжимает кулаки. — Мы собирались приготовить блинчики, но, похоже, что-то где-то пошло не так... — Он их сжег! — быстро вставляет Ким Рэбин, свирепо глядя на Юджина. — Я не с тобой разговаривал, идиот. Как я уже сказал… Это обычное зрелище: двое младших ссорятся из-за пустяка. Что НЕ нормально, так это то, что они готовили завтрак. — Почему? — бормочет Пак Мундэ в разгар их ссоры. В конце концов, всегда он готовил завтрак. Это неудивительно, учитывая тот факт, что его умения могли посрамить всех остальных. Даже в те дни, когда он просыпал будильник, в дверь всегда стучали, и кто-то – Ча Юджин – смотрел на него так, словно его несколько недель морили голодом. Ча Юджин наклоняет голову и непонимающе смотрит на него, как будто Пак Мундэ только что задал глупейший вопрос. — Потому что мы так хотели! Ты всегда так усердно работаешь для нас, хён. Разве не приятно просыпаться и есть свежую еду? Верно, Рэбин? — Да! Мы хотели сделать вам сюрприз, потому что в последнее время вы выглядели подавленным, — отвечает Ким Рэбин, кивая с жаром. — Поэтому вдвойне жаль, что Ча Юджин ничего не смог сделать должным образом, что привело к такому беспорядку... — Он щипает Ча Юджина за ухо. — Мы просто хотели показать вам свою надежную сторону. И эти слова словно стрелы пронзили Пак Мундэ. Именно в такие моменты краткая иллюзия счастья исчезает, и он вспоминает, что эти люди любят его. Любят так просто, будто это дыхание, как будто самая очевидная вещь в мире. Чувство это теплое, слишком теплое, и, вероятно, совсем обожжет его, поскольку проникает сквозь кожу, растекается как яд. Оно вызывает привыкание, спазмы в желудке, но он не может не желать еще немного. Он не знает, как долго еще сможет это выносить. Он думает, что просто задыхается от того, что они так сильно доверяют ему, не зная, сколько лжи он им нагородил. Что однажды он может полностью исчезнуть, как будто его никогда и не было. Потому что его не должно было здесь быть. Он не Пак Мундэ. Но… все было бы хорошо, правда? Жить в этой лжи, немного потакать ей — продолжать играть в дом. Даже если это прожжет дыры в его сердце и в ушах зазвенит тревога, если бы он мог хоть на миллисекунду поддаться этому ложному чувству безопасности и насладиться своими иллюзиями, возможно, этого было бы достаточно. Достаточно, чтобы ослабить постоянно растущий эгоизм, который существует внутри него. Достаточно, чтобы сказать себе, что его все устраивает, что он не уверен, будет ли он участвовать в будущем TeSTAR. — Дай их мне, — говорит он. Наступает тишина, пока двое других пытаются понять, о чем, черт возьми, он говорит. — Блинчики, — вздыхает он, указывая подбородком на подозрительную смесь на сковороде. — Вы уверены? — Ким Рэбин кричит слишком громко, и кажется, что его глаза вот-вот выпадут. — Вы можете умереть — то есть, заболеть от них, хён! Мы можем что-нибудь заказать, правда. — Ким Рэбин, если Мундэ-хён хочет попробовать их, то мы должны позволить ему, — заявляет Ча Юджин, на его лице появляется выражение решимости. — Кто знает? Может, они на самом деле хороши. Он облизывает губы, и становится ясно, что он тоже не против их попробовать. Не успел Пак Мундэ опомниться, как его подвели к столу, на котором лежало что-то похожее на три куска камня. Две пары ожидающих глаз внимательно наблюдают за его реакцией, сидя напротив него. Это почти по-детски. Пак Мундэ никогда бы не сказал этого вслух, но это довольно мило. Даже очаровательно. Медленно отрезав кусочек и поднеся его ко рту, Пак Мундэ съедает так называемый «блинчик». — Это... — думает он, на вкус как дерьмо. Если бы он мог произнести это вслух, он бы так и сделал. Но эти глаза, полные волнения и невинности, смотрели на него с таким ожиданием. — ...хорошо, — выдает он с натянутой улыбкой. Он видит, как двое самых молодых участников зажигаются и улыбаются, и внезапно ему кажется, что все будет хорошо. Потому что они любят его, и он это знает. Он знает это слишком хорошо и хочет любить их в ответ, но это было бы равносильно катастрофе. Все, что он знает о любви, — это то, что потеря идет с ней рука об руку. Потому что они неразлучны. Вместо этого он улыбается им и удовлетворенно наблюдает за ними издалека. Как будто это взгляд на вещи с точки зрения другого человека, как будто это что-то, что он смотрел бы со старого магнитофона, который был найден на пыльном чердаке у предыдущих владельцев дома. Пак Мундэ не ученый и не гений, но если бы он был им, то, по его мнению, уже нашел бы способ увековечить воспоминания. Возможно, просто возможно, желание быть бескорыстным уже само по себе корыстно. — Даже будучи Рю Гону, казалось, что он жил на грани жизни и смерти. Он был мозаикой из того, чего не смог достичь, до чего не дотянулся, что не смог сделать. Его одиночество было написано на нем большими, жирными, ярко-красными буквами, пока не поглотило его целиком. Не было необходимости мучиться из-за этого. Однако давным-давно он где-то прочитал, что одиночество — это болезнь, следствие врожденного человеческого желания близости. Он проигнорировал это. Вместо этого он заставил себя поверить, что живет в одиночестве. Потому что так звучало намного лучше, не так ли? В его мирной, спокойной жизни не было причин для грусти. Он не был одинок. Он просто был один, жил в уединении. Поэтому, даже когда он плакал, он жил в одиночестве. Когда он не мог дышать, он жил в одиночестве. И когда сделал, как он полагал, свой последний вздох, он ушел в одиночестве. Так что же именно он должен был сделать, когда очнулся в теле другого человека, а угроза смерти буквально нависла над его лицом? Страх. Он был напуган до смерти. А кто бы не испугался? Но все всегда шло по его плану. Он дебютировал, завоевал призы, сделал себе имя. Он был Пак Мундэ от TeSTAR, человеком, которого любили все, воплощением идеального айдола. Конечно, это было то, чему стоило радоваться. Если не считать того факта, что уединение, в которое он когда-то верил, превратилось в одиночество, и от этого оно увеличилось в десять раз. На своем горьком опыте он понял, что безвозвратно стал частью жизни TeSTAR, а они стали частью его. Выбирая между желанием принять их любовь, ответить взаимностью или полностью отдалиться, он начал обжигать себя их душевным теплом, что вообще-то должно было согревать. Когда он был с ними, он помнил, что завтрашний день не был гарантирован. Смерть бродила вокруг него и держала его в своих когтях, независимо от того, устранил ли он свои статусные аномалии или нет. И, возможно, что было еще хуже, он мог вернуться как Рю Гону, когда все закончится. Разве это не то же самое, что умереть? Найти счастье после столь долгого времени, лишь чтобы потерять его в одно мгновение — —Ты в порядке? Пак Мундэ внезапно просыпается от того, что чья-то рука мягко трясет его за плечо. Он тут же садится, его неровное дыхание вырывается наружу. Он оглядывается вокруг, чтобы найти источник голоса, но натыкается на встревоженный взгляд Рю Чону, который смотрит на него сверху. Верно. Они ведь соседи по комнате. — Извини, хён. Я в порядке, — выдыхает Пак Мундэ и чувствует, как у него перехватывает горло. Наверное, сейчас он выглядит как дурак. Рю Чону опускает взгляд на руки Пак Мундэ, которые буквально дрожат. — За что, черт возьми, ты извиняешься? — Пауза. Еще один взгляд. Мягкая улыбка. — Все в порядке. Пак Мундэ надеется, что он не разговаривал во сне. Он молится. Холодный пот стекает по его спине. — Я, должно быть, разбудил тебя. Позвольте мне извиниться за это, если не за что-то еще, — смущенно бормочет Пак Мундэ, потирая рукой затылок. Рю Чону хмыкает в знак признательности, прежде чем заговорить снова. — Не возражаешь, если я немного посижу здесь? — он указывает на край кровати. Было бы невежливо оттолкнуть его, думает Пак Мундэ, после того как Рю Чону разбудил его от ужасного кошмара, поэтому он нерешительно соглашается. Несколько месяцев назад Рю Чону раскрыл его маленький секрет: то, что он не был Пак Мундэ. С его характером, он спокойно принял это — всю ту чушь, которая за этим последовала, и огрехи в его словах, как и всегда. Пак Мундэ солгал бы, если бы признался, что не почувствовал ни малейшего облегчения. Это было кратковременное успокоение, прежде чем реальность снова обрушилась на него. — С чего мне начать? — размышляет Рю Чону после нескольких минут молчания. — Я не хочу совать нос в чужие дела, особенно если ты, возможно, не захочешь делиться. Я также не хочу произносить пустые слова. — Он делает глубокий вдох, перебирая пальцами. — То, что я могу сказать с уверенностью, по крайней мере, это то, что я здесь. Мы здесь ради тебя. — Забавно, правда? — продолжает он. — Но я думаю, что это то, что останется правдой… в течение длительного времени. Я надеюсь... Нет, я уверен, — усмехается он. И вот оно. Вот, та часть их любви, которую Пак Мундэ ненавидит. Это подавляет, слишком сильно, как скрежет ногтей по классной доске и пустые обещания. Потому что, когда он слышит эти слова, он начинает представлять себе жизнь, в которой он не скован дурацкой системой, похожей на научно-фантастический фильм. Он представляет себе жизнь, в которой у них происходит судьбоносная встреча посреди оживленной улицы, где им суждено найти друг друга. Это жалко. Он жалок. При нынешнем положении вещей, разве он не заставил себя вступить в группу с единственной целью — выжить? Но, конечно, то, чего он хочет, — это не то, что ему нужно сделать. И вот он здесь, неспособный дышать или думать, когда мир рушится вокруг него. — ...Да. Спасибо, хён, — с трудом произносит он. Его мутит. — Ничего страшного, — говорит Рю Чону, вставая с кровати и потягиваясь. — Извини, что не дал тебе уснуть. Я оставлю тебя одного. Приятных снов, Мундэ. — Нет, все в порядке. Спокойной ночи, хён. Жалкий, жалкий, жалкий. — — Мундэ… ты в порядке? На этот раз Сон Ахён сказал это вечером, когда они только вернулись в общежитие после фотосессии. И это раздражает Пак Мундэ, то, как они все, кажется, легко понимают, что он сходит с ума. Он задаётся вопросом, не договорились ли они между собой подходить к нему один за другим и говорить нежные слова, пока это не доведет его до края, пока он не станет зависимым от их внимания; пока он не согреется, не станет плакать от любви, от которой он так упорно пытался убежать. Это временно, все это временно, говорит он себе. Это выводит его из себя, заставляет впиться ногтями в ладони и кричать в подушку, пока он не столкнется с отвратительной реальностью. Он делает глубокий вдох. Задерживает его. Выдыхает. Он не уверен, какое выражение лица у него сейчас, но оно определенно не из приятных, после того как он услышал беспокойство в тоне Ахёна. — Я в порядке. Что-то не так? — Ты лжешь, — перебивает Сон Ахён. Его брови сведены вместе, и нижняя губа слегка подрагивает. При обычных обстоятельствах Пак Мундэ воспользовался бы молчанием, чтобы понять, что побудило Сон Ахёна к такой нехарактерной реакции, но он знает. Пак Мундэ слишком хорошо знает, почему он так себя ведёт. Он увидел это, когда сегодня утром посмотрел в зеркало. Мешки под глазами. Потрескавшиеся губы. Бледная кожа. Прямо на него смотрит незнакомец. Это звучит глупо, потому что, в конце концов, он жил в теле незнакомца. Но он дошел до того, что привык к этому. И это стало для него нормой. И все же он стоял перед зеркалом, не совсем уверенный, на что — или на кого — он теперь смотрит. Итак, Пак Мундэ решает сделать то, что у него в последнее время неплохо получалось. Он прикинулся дурачком. — Что заставляет тебя так говорить? — спрашивает он, отводя взгляд от своих рук. — Ты... ты не так много ешь. Ты ещё более молчаливый, чем обычно. И ты продолжаешь... смотреть в пустоту, — твердо отвечает Сон Ахён. Пак Мундэ забыл, что Ахён был особенно проницательным. Как несправедливо. — Я все исправлю. Прости, что беспокою тебя. — Ты всегда извиняешься и... и говоришь бесполезные слова, чтобы выпутаться из положения. Ты всегда такой. Но… ты никогда не говорил этого всерьез, не так ли? Пожалуйста, не лги мне. Я хочу понять, — Сон Ахён обводит взглядом лицо Пак Мундэ, пытаясь найти хоть какой-то ответ. Кажется, что уже в сотый раз за эту неделю швы, скрепляющие сердце Пак Мундэ, снова медленно расходятся. Он не уверен, почему он стонет и горюет, когда он ничего не потерял - по крайней мере, что-то физическое. — Я пытаюсь, — его голос слегка срывается. Сон Ахён замечает это, и в его глазах появляется что-то похожее на грусть, но Пак Мундэ не хочет думать об этом. — Я пытаюсь. По крайней мере, я так думаю. Они оба замолкают на несколько секунд. Это ужасно тревожит. Ахён не скрываясь внимательно наблюдает за ним. — ...Хорошо, — в конце концов говорит Сон Ахён, слегка кидая головой, как будто тоже пытается в чем-то убедить себя. — Я запомню это. И… Я надеюсь, ты тоже это будешь помнить, Мундэ. — Я не уверен, что смогу, — хочет сказать он, но слова застревают у него в горле, прежде чем они успевают вырваться наружу. Он тихо бормочет что-то в знак согласия, прежде чем смотреть, как Сон Ахён уходит с явной неохотой в походке — как будто ему хотелось сказать гораздо больше. Он не оглядывается. Только когда Пак Мундэ поворачивается, чтобы закрыться в ближайшей ванной, он замечает Бэ Седжина, прислонившегося к стене со скрещенными на груди руками. — Я не хотел подслушивать... — он кашляет, а кончики его ушей заметно краснеют. — Все в порядке, хён. Мы все живем вместе, — тихо отвечает Пак Мундэ, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Пак Мундэ осознает, что Бэ Седжин прекрасно знает это движение. Это привычка, которую он неосознанно делает всякий раз, когда волнуется: кусает внутреннюю сторону щеки до тех пор, пока не ощущает только металлический привкус. Бэ Седжин видел это зрелище много раз — гораздо чаще, чем Пак Мундэ хотел бы признать, — и когда Бэ Седжина спросили об этом, он сказал, что это заставляет его вспомнить, что Пак Мундэ в душе все еще ребенок, несмотря на то, что он всегда ведет себя по-взрослому и храбро. В то время Пак Мундэ только прищелкнул языком и сказал: «Я не знаю, о чем ты говоришь», но теперь он желает, чтобы действительно был ребенком. Тогда у него осталось бы какое-то невежество. Он поставил бы свое счастье на первое место. Возможно, тогда было бы легче улыбаться, чуть проще дышать, и в его голове не было бы этой смуты из того, о чем он мог только мечтать. И по какой-то причине Пак Мундэ всегда было трудно смотреть в глаза Бэ Седжину, потому что ему казалось, что он готов излить ему свое сердце, со всеми недостатками и прочим. Как и любой другой участник, он излучал теплоту, которая, естественно, притягивала Пак Мундэ, это было чувство в равной степени успокаивающее и ядовитое. Бэ Седжин больше ничего не говорит и вместо этого подходит на несколько шагов ближе, неловко похлопывая Пак Мундэ по спине. Его рука задерживается там на некоторое время, и Пак Мундэ уверен, что он чувствует любопытство. Тем не менее, Бэ Седжин продолжает молчать, и через некоторое время, нахмурив брови, создает дистанцию между ними. — О, расписание на следующие несколько дней было отменено… по некоторым причинам. Да. Неизвестным. По неизвестным причинам. Делайте с этой информацией, что хотите. Пак Мундэ не успевает ответить, так как Бэ Седжин направляется прямиком в свою комнату, с лёгким щелчком закрывая за собой дверь, но, конечно же, не забывая одарить Пак Мундэ легчайшей улыбкой, за которой следует вынужденный поднятый вверх большой палец. От невероятности происходящего у него вырывается смешок. Эта внимательность, которая естественным образом вошла в его жизнь, теперь казалась незнакомцем, угрожающим ему кинжалом. И, возможно, это его вина, что он решил все это время отделять счастливые моменты своей жизни от более разрушительных и уязвимых. Притворяться было легче, чем знать, знать, что «навсегда» — это не вечность, а мимолётное воспоминание, которое он никогда не сможет полностью осознать. Он совершенно не заслуживает их доброты — доброты TeSTAR — и это заставляет его задуматься, смотрели бы они на него по-прежнему с восторгом, если бы знали, каким лжецом он был. Пак Мундэ не знал любви, за которой не тянулось бы отчаяние. — В последнее время Пак Мундэ задаётся вопросом, справится ли он сам. Ранним утром, сидя на скамейке на улице и любуясь восходом солнца, он задаётся вопросом. Он задаётся вопросом, будет ли неизбежность оказаться в затруднительном положении похожа на объятия, теплые и успокаивающие. Он задаётся вопросом, было бы это похоже на солнце сейчас, когда оно пробивается сквозь поверхность, уступая место всплеску света, превращающему геометрические фигуры и тени, окружающие его, в нечто большее, во что-то осязаемое. Он проснулся, он знает, что проснулся, но в его груди бурлит чувство, которое заставляет его чувствовать, что все это нереально. Внезапно в кармане Пак Мундэ зазвонил телефон. Он достал его, ожидая, что это кто-то из мемберов, который просит его вернуться к завтраку, потому что так всегда бывает. Но это не так. [Шин Чонрё сонбэ-ним] что это за выражение лица? хаха о чем ты вообще говоришь повернись-ка ^^ что за черт Пак Мундэ скептически оглядывается и действительно видит человека, одетого во все чёрное, стоящего поодаль с чем-то, похожим на собаку, во всей своей красе. Он медленно приближался к Пак Мундэ с раздражающей ухмылкой на лице. Шин Джэхён. — Забавно видеть тебя здесь, хубэ-ним. — Мы живём в одном комплексе, так что я не уверен, что это действительно так смешно. — Ха-ха. Я вижу, ты ничуть не изменился, — издевается он. Пак Мундэ предпочитает не отвечать, поджав губы в надежде, что Шин Джэхён поймет намек и уйдет, но он этого не делает. Он садится прямо рядом с Пак Мундэ, усаживая свою собаку на скамейку. — Чего ты хочешь? — наконец вздыхает Пак Мундэ, слегка поворачивая голову, чтобы как следует разглядеть человека, сидящего рядом с ним. — У тебя было неприятное выражение лица. Кому бы не было любопытно? — Шин Джэхён счастливо смеётся, ритмично поглаживая крошечный пушистый комочек между ними. В какой-то момент Пак Мундэ почти решает встать и убежать, чтобы сохранить спокойствие, но он слышит голос в глубине своего сознания, который постоянно что-то шепчет. Может быть, это потому, что что-то в воздухе подсказывает ему, что это единственный шанс, который у него есть. — Хэй. — Хм? — Тебе одиноко? — Пак Мундэ задаёт этот неожиданный вопрос и видит на лице Шин Джэхёна едва заметное удивление. В некотором смысле, Пак Мундэ сам себе удивляется. Шин Джэхён ничего не говорит в ответ, вероятно, погруженный в свои мысли. Его глаза закрыты, голова наклонена, пальцы постукивают по колену. Он открывает рот только несколько минут спустя. — Я не уверен. Может быть, тебе так кажется, хубэ-ним? — размышляет Шин Джэхён. — Я уже привык к этому, так что нет необходимости испытывать такие неприятные чувства. Но если бы у меня был ещё один шанс, я думаю, я бы все равно многое сделал по-другому. Глаза Пак Мундэ слегка расширяются. Он хочет, чтобы тот рассказал подробнее, чтобы узнать больше о таких скрытных раскаяниях Шин Джэхёна, но не может найти подходящих слов для ответа. — Что, например? Вместо ответа Шин Джэхён улыбается улыбкой, которая не совсем отражается в его глазах. Обычно, когда дело касается его, правда — это все или ничего, и Пак Мундэ уверен, что сегодня он не получит ответа на этот вопрос. Это почти нервирует — его непроницаемое выражение лица, — но вскоре он меняет тему и не оставляет Пак Мундэ возможности прервать его или указать на это. — Тебе нужен совет, но ты просто слишком смущён, чтобы называть это так, верно? Мундэ проигнорировал его вопрос. — Тогда я приму твое молчание за согласие. Давай посмотрим, — Шин Джэхён откидывается назад, прислоняя голову к спинке скамьи. — Есть много вещей, которые можно хранить в секрете вечно. Особенно в твоем случае, поскольку тебе, кажется, нравится делиться ими. Пак Мундэ прекрасно понимает, что этот ублюдок имеет в виду. Несколько недель назад он столкнулся с недовольной реакцией, когда сказал Шин Джэхёну, что каким-то образом рассказал одному из своих участников — да, Ли Седжину — о жизни, которую прожил: о системе, угрозе смерти, своем настоящем имени, теле и прошлом. Конечно, он не хотел говорить Шин Джэхёну, что этот его друг безусловно поверил ему, и не называл его сумасшедшим. Он не хотел смеяться в лицо Шин Джэхёну, несмотря на всю чепуху, которую тот лил на него и все, что он сделал. Ему было бы очень грубо рассказывать про свои счастливые финалы человеку, у которого были только открытые концовки, горькие и безрадостные. И не нужно быть гением, чтобы понять, что иметь человека, который доверяет тебе безусловно, — это само по себе роскошь. Ему повезло больше, чем другим, особенно когда «другими» является Шин Джэхён. И все же Пак Мундэ не хочет его жалеть. Он знает, что Джэхён также не хотел бы этого. Они в какой-то момент пришли к молчаливому согласию, что здесь не будет места для печали и не будет необходимости в ненужных слезах. У них обоих было слишком много гордости для этого. Возможно, регрессия сделала Шин Джэхёна немного более уставшим и мудрым, потому что все, что он сказал в тот момент, было: — Просто... не делай того, о чем будешь сожалеть. — В такие ночи, как эта, когда луна тускнеет и пахнет дождем, Пак Мундэ обычно оказывался на балконе общежития. Возможно, полтора года назад он сидел бы здесь с банкой спиртного в руках, но теперь эти привилегии были отменены по множеству причин, о которых, вероятно, лучше не говорить. Не то чтобы он изолировался здесь, потому что что-то скрывал, скорее, это было хорошим временем для самобичевания. Самоненависти. Отчаяния. Когда вселенная ставится на паузу в середине ночи, он остается один на один со своими мыслями, и это само по себе было опасным. Боль от осознания того, что не существует будущего, в котором он бы существовал, так и не прошла. Он думал, что со временем это пройдет, потому что верил, что сможет хорошо справляться с болью. Это было похоже на порез, маленькую ранку, которая заживёт сама по себе, если ее не трогать. Предполагалось, что это будет крошечным неудобством в его жизни. Но это было не так. Эта боль будто разрывала его на кусочки, и оставалась в самых глубоких уголках его души. Довольно скоро безумие Пака Мундэ прерывает звук осторожно открывающейся за ним двери. — Ты что, не спишь? Пак Мундэ сразу узнает голос Ли Седжина. — Мм, — он рассеянно кивает, продолжая смотреть куда-то вдаль. Он отодвигается на несколько дюймов, и Ли Седжин воспринимает это как приглашение присоединиться. Это комфортное молчание, но в то же время оно заставляет Пак Мундэ быть настороже, поскольку он понятия не имеет, что из этого выйдет в конце концов — как это всегда бывает, когда речь заходит о Ли Седжине. — Итак, — ни с того ни с сего начинает Ли Седжин, - ты скажешь это первым или мне следует это сделать? Что? Пак Мундэ догадывается, что имеет в виду Ли Седжин, но не думает, что у него хватит сил дать парню тот ответ, который он хочет услышать. Ли Седжин усмехается, как будто это самая нелепая вещь, которую он когда-либо слышал. — Ты избегаешь нас, как будто мы не живём в одном общежитии. Ты думал, мы этого не заметим, или что? — Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Это из-за этой дурацкой системы, как бы вы ее ни называли? Тот факт, что ты не «Пак Мундэ»? Так вот в чем дело? Ох. Пак Мундэ ожидал этого, что Ли Седжин первым начнет его расспрашивать о том, как он ведёт себя в последнее время. Тем не менее, что-то внутри него щелкает. Перед глазами встаёт кроваво-красная пелена. — Прекрати. — Не прекращу. Не пока не скажешь мне, что, черт возьми, с тобой происходит, Пак Мундэ. И я не говорю это как твой коллега, я говорю это как твой друг. — Я уже сказал тебе. Прекрати, — Пак Мундэ выдавливает из себя ещё одну мольбу, и он не уверен, что ещё может сделать, если этот разговор продолжится. — Я отказываюсь— — Хорошо. Ты действительно хочешь знать? — Пак Мундэ выпаливает это, и его голос, пожалуй, звучит более взволнованно, чем за последние месяцы. Сейчас все кажется нереальным. И это может быть либо благословением, либо проклятием, а может, и тем и другим, потому что он уверен, что будет вечно сожалеть о том, что произойдет в течение следующих нескольких минут. Как только он открывает рот, его печаль, накапливавшаяся годами, выплескивается наружу, словно прорвало плотину. — Я устал. От всего этого. Я устал не знать, ради чего именно я надрываюсь, Ли Седжин. Я... — он думает, что сходит с ума в этот момент, сознание подсказывает ему, что нельзя случайно сказать какую-нибудь глупость, но это невозможно, учитывая, что его сумасшедшее сердце вырывается из груди. — Я бы хотел, чтобы мне никогда не напоминали о том, каково это — иметь дом, куда можно вернуться. Потому что тогда я не был бы одержим этим, как грёбаный идиот. И я... Он останавливается. Он выдерживает долгую паузу, потому что, черт возьми, ему кажется, что его лёгкие горят, и если бы у него не было перил, за которые он мог бы ухватиться, он бы упал на землю в тот момент, когда они начали этот разговор. — Лучше бы я никогда не встречал вас всех. Это ложь. Ли Седжин знает, что это ложь. Пак Мундэ знает, что это ложь. Это ужасная ложь. Потому что Пак Мундэ выбрал бы встречу с ними в любой вселенной, независимо от того, был бы у него аномальный статус или нет. Он выбрал бы их в мире, где все они были обречены страдать, снова и снова. Он выбрал бы их в мире, где не было бы постоянной угрозы смерти, нависшей над его головой. Даже если бы они были разбросаны по всей планете, он находил бы их снова и снова. В жизни, где ему не приходилось бы таскать ложь как свое бремя, где вселенная решила быть добрее к нему, где любить их было бы самым простым делом в его жизни, — он бы нашел их. И он бы никогда об этом не сожалел. Ни разу. Никогда. — Ты не думаешь так на самом деле. Я ненавижу тебя. Я хочу ненавидеть тебя. Я не могу. — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? — шепчет Пак Мундэ, теребя пальцами подол рубашки. Его глаза горят. Горло адски жжет. Всего этого слишком много, и он не уверен, то ли он расстроен, то ли ему просто ужасно, неловко, трогательно грустно. — Я не могу диктовать, что тебе следует и чего не следует делать, что ты должен чувствовать. Но, Мундэ, ты не можешь продолжать убегать от нас. Я не хочу, чтобы ты этого делал. И ты тоже не хочешь, — сетует Ли Седжин, сжимая губы в тонкую линию. Нас. В какой-то момент «мы» стали синонимом TeSTAR, как будто они были одним целым. Один не мог существовать без других. Звезды на небе, которые не могли быть разделены. Где бы ни находился Пак Мундэ, за ним неизбежно следовало бы ещё шесть. Ли Седжин замолкает. Он ждёт, что Пак Мундэ ответит, но тот стоит неподвижно и тихо, слегка приоткрыв рот. — Я знаю тебя. И именно потому, что я так хорошо тебя знаю, я понимаю, — говорит Ли Седжин, — что никто не любит нас больше, чем ты. Этого достаточно, чтобы идеальное, тщательно созданное Пак Мундэ равновесие любви в тишине рухнуло. Слова Ли Седжина повисают в воздухе, и Пак Мундэ может полностью проигнорировать эту тему или принять на себя её бремя. — Не делай удивлённое лицо. Ты уже знал. Пак Мундэ, вероятно, уже миллионы раз представлял себе этот сценарий. Тем не менее, он так и не смог представить, чем все закончится — куда приведут его слова и что с ним будет дальше. И впервые Пак Мундэ не может придумать оправдание. Он совершенно лишился дара речи. И, наконец, наконец, Ли Седжин говорит: — Нам наплевать на то, кто ты и что ты такое, какие бы самоуничижительные мысли у тебя ни были. Потому что мы вместе что-нибудь придумаем. Как мы всегда и делаем. Вот и все. На одну-единственную, мимолетную миллисекунду Пак Мундэ уверен, что сейчас заплачет, но это жжение ослабевает, рассеивается бесследно. Он точно знает, что часть его пропала, и теперь остался только уязвимый и мягкий Пак Мундэ, более эгоистичный и раздражающий. Где же все пошло не так? Это вопрос, на который Пак Мундэ никогда не получит ответа, и он не думает, что хотел бы его получить. Но он понимает — он очень хорошо понимает, что нет смысла сидеть и предаваться собственной тоске. Он не может сказать, что завтра проснется с ощущением, будто всё будет в порядке, потому что быть «в порядке» — это обещание на вечность, и он не уверен, что смог бы его выполнить. Тем не менее, он готов любить — любить всю жизнь. Он начнет медленно, постепенно погрузится в это чувство и полностью отдастся ему. Он будет счастлив — настолько счастлив, насколько может кто-то вроде него. Пак Мундэ всё ещё не может найти нужные слова, возможно, потому что в нем слишком много того, что он хочет высказать. Но он начинает с простого, с полной уверенностью. «Спасибо». Он будет любить, любить сильно, так, как всегда хотел. — — У Мундэ-хёна снова это выражение лица… — Ох, боже. Это опять оно? — Нет у меня никакого выражения лица. — Только что было! В последнее время любовь стала намного более снисходительной к Пак Мундэ. Его любят, так любят, что он принимает это чувство медленно, а отдаёт в сотни раз сильнее. Это чувство сладкое, теплое, и ощущается абсолютно правильным. В этой любви есть нечто удивительно нежное, и он думает, что ему нравится быть любимым, нравится любить, нравится само чувство любви, со всеми её хорошими и плохими гранями. Если бы кто-нибудь спросил его тогда, почему он так боялся, он бы не знал, что ответить. Однако теперь он знает, что сказал бы: потому что его меланхолия - постоянная, необратимая часть его характера. Он знал, что то, что у них есть, возможно прервалось бы, и пренебрежение этим новообретенным блаженством было самым лёгким способом смириться с тем, что это тело изначально не принадлежало ему. Но теперь он осознаёт, что нет нужды заглядывать так далеко вперёд, когда все, что ему действительно нужно, — это сосредоточиться на том, что прямо перед ним, пока оно не ускользнуло сквозь пальцы, частичка за частичкой. Судьба пойдёт своим путём, а он ныне будет жить так, как хочет. Итак, Пак Мундэ будет делать вид, что все будет хорошо. Что он знает, что делает. Делать вид, что он самый обычный, что завтра мир не рухнет. Он не будет смотреть ни назад, ни вперёд. Он будет существовать в этом моменте, скорбя о том, что могло бы быть и должно было случиться. Он будет продолжать притворяться и притворяться, ведь знает, что у него уже есть всё, что когда-либо мог желать, и это само по себе — благословение, которого он не смог бы получить. Пак Мундэ будет продолжать любить, притворяясь.