Дом

Бродяга выбрал именно это дерево, потому что оно обладало тремя достоинствами одновременно. Во-первых, оно было достаточно высоким, чтобы ни один зверь, встань он хоть на задние лапы, не мог тебя оттуда достать. И чтобы сверху было все-таки видно хоть что-то, кроме верхушек соседних деревьев. Во-вторых, оно было достаточно молодым и крепким, чтобы не угрожать внезапно обратиться в горстку гнилой трухи, и от его ствола наверху очень удобно отходила толстая ветка, создавая надежную платформу для строительства, почти готовый фундамент. Наконец, оно стояло и не на самом краю леса, и не в чаще – добежать можно быстро. Хорошее, в общем, дерево. Подходящее. Помощи со строительством он не принимал, да и вообще старался по возможности работать незаметно – все равно все привыкли, что он часто уходит в лес один, поэтому не задавали вопросов. Барда, правда, в это дело пришлось посвятить, иначе все инструменты надо было бы брать тайком, а это нехорошо даже не из-за того, что без спросу, а из-за того, что других в лагере нет – а вдруг кто-то как раз в этот момент соберется строить что-то более полезное, чем дом на дереве? Но Бард сказал – нет, нормально. Обрадовался даже почему-то. Вызывался помогать, еле отбился потом от него. Ну и Муза знала с самого начала, конечно. Но ей достаточно было сказать, что это пока секрет, чтоб отстала. А потом он небрежно обмолвился о доме в разговоре с остальными. Из наблюдательного пункта, мол, то-то и то-то увидел. Все, конечно, побежали смотреть, но внутрь он никого не пустил. Больно надо, чтоб они там топтались. Он для себя строил. Залезал в дом он обычно просто по дереву, цепляясь за ветки и мелкие сучья, потому что нет лестницы – нет непрошенных гостей. Без лестницы забраться никто, кроме него, не мог бы. По крайней мере, никто из лагеря. На самом деле веревочная лестница у него все-таки была – так, на всякий случай. Но пока пользоваться ею не случалось. Дом был не шалаш какой-нибудь, а настоящий добротный дом, с окном – всамделишным, застекленным! стекло он, рискуя быть съеденным бывшими собачками, храбро нашел на помойке, - с утепленными стенами, не продуваемыми ветром, с крышей, которая защищала от любого дождя, даже кислотного. Вот и теперь по ней стучали редкие капли какой-то неизвестной жидкости – а может быть, и обычной воды, он не проверял. Он сидел у окна и следил за каплями: две из них наперегонки устремились к низу стекла, и Бродяга сперва болел за левую, потому что у нее были все шансы прийти к финишу первой, но потом правая стала опережать, и он решил, что левая плохо старается. Сдалась на середине пути, и смысл был за нее болеть? Капли посоревновались еще немного, и слились в одну, так и не докатившись до оконной рамы. Бродяга отвел взгляд от окна и потянулся за книгой. Книги в доме были, выражаясь мягко, повсюду. Они лежали на полу ровным слоем, возвышались башенками в каждом из углов, служили и столом, и табуреткой. Все дело было в том, что прочитанное Бродяга не выбрасывал. Как-то духу не хватало. Себе объяснял тем, что могут еще пригодиться — вдруг надо будет что-то посмотреть, есть же среди них и полезные. Да и бумагой нечего разбрасываться, на растопку вон сколько хвороста в лесу, а хорошую бумагу где найдешь? Вещь небесполезная. Но внутри ощущалось, что есть что-то еще, неуловимо зудящее, и именно оно заставляло носиться с этими книжками как с писаной торбой, в которой лежит как минимум копченый окорок.  Бард, между прочим, тоже относился к книгам по-особенному. Но то Бард. А он же не Бард ни разу! Так что ему бы вроде как не с чего.  А вот поди ж ты, сидело что-то внутри. Подсознательно он книги даже портить не хотел — ни загибать странички, ни мять, ни отрывать куски — даже те, которые без текста. И грязными руками, когда они в земле, или в жире от мяса, ну или в крови, такое тоже бывает, хватать их не хотелось. Было почему-то противно. Книжки добывали в бывших городах. В развалины жилых домов Бродяга ходить не любил (ну, в конце концов, там правда опаснее — кто знает, во что превратились домашние животные и комнатные растения? Им довелось однажды столкнуться с тем, что раньше было аквариумной рыбкой — спасибо, хватило), но вот библиотеки и магазины — это пожалуйста. Бард там как-то выбирал, какие брать, а какие нет, иногда даже искал что-то определенное, а Бродяга мел все подряд. Там разберется. Не любил только, когда попадались вторые, третьи и десятые части чего-то, начала чего не было. В таких случаях, даже если все понятно, думаешь, что обязательно есть какой-то подвох. А, еще очень не любил, когда невозможно сосредоточиться. У некоторых книг есть такое свойство (Бродяга не знал, один ли он его ощущает, или это знакомо всем, — ни с кем не обсуждал): начинаешь читать и уже через несколько строк, ну, большее — абзац, забываешь обо всем на свете. Кроме книжки, конечно. Точнее, не самой книжки, а того, о чем там говорится, — потому что о том, что есть какая-то книжка, что у нее обложка, страницы, слова и буквы, что ты где-то сидишь и держишь ее, а в это время водишь взглядом по строчкам, — об этом всем не помнишь вовсе. Такой момент наступает всегда неожиданно и незаметно — это как засыпать. Никогда не отследишь то мгновение, в которое провалишься в сон, а если попытаешься — не заснешь. Но, если продолжать сравнивать чтение со сном, иногда бывает бессонница. И сейчас Бродяга тщетно с ней боролся. Книга, которую он держал в руках, оставалась книгой — сшитыми листами под тоненькой картонной обложкой, которую он, честное слово, не мял, но которая каким-то образом помялась сама; а он продолжал сидеть на старом одеяле у окна дома, который, в свою очередь, никак не желал вспархивать с дерева, чтобы улететь в неизведанные миры. Вместо этого в голове то и дело появлялись какие-то посторонние звуки: обрывки чьих-то недавних разговоров, шум ветра где-то над крышей дома, в верхушках деревьев, хриплые птичьи крики — что-то разорались, уж не зверь ли какой идет?  Зверь, может, и шел, а вот понимание текста — никак. Потому-то, наверное, — раз он никак не мог полностью погрузиться в чтение — шум снаружи он услышал сразу. И отреагировал на него не как человек, которого только что отвлекли от интересной книги, а как следопыт, который сидел в засаде и только и ждал условного сигнала. А вообще кто знает — может быть, ни один писатель не смог бы увлечь его так, чтобы он пропустил мимо ушей этот шум. Потому что кричала Муза. Мозг все еще вникал в слова — не книжки уже, крика — а руки действовали: не успел бы мурзик клацнуть жвалами, как дверь дома распахнулась, и вниз полетела веревочная лестница, в воздухе расправляя ребра. Не в метафорическом смысле ребра, в прямом: ступени лестницы Бродяга сделал из ребер скелета странного водного существа, которое однажды вынесло на берег реки. Клыки его, кстати, идеально подошли для ножей, а челюсти – две здоровенные дуги – он в одиночку доволок до дома и вбил в качестве дополнительных опорных свай. Безопасность от обрушения такое укрепление гарантировало. Кстати, Муза кричала всего лишь «Бродяга, ты тут?». Но не будь он лучший следопыт в этом лесу, если бы не понял мгновенно, что у нее не все в порядке. И действительно — в порядке у нее было не все. Муза стояла посреди поляны и смотрела вверх, на него. К груди она прижимала корзинку клубники и, в общем-то, слишком уж испуганной не казалась. А зря. Вокруг нее плотным кольцом сидели крысы. Близко они пока не подходили, сидели в стороне и не сводили с Музы немигающих холодно-желтых глаз. Но эта медлительность, конечно же, была обманчивой: эти твари никогда не бывают сытыми. А даже если и бывают, то точно не на помоечных объедках, которые еще и не каждый день достаются. Нет уж, как бы они ни пытались притвориться безобидными, они совершенно точно не безобидны. И только и думают, как бы проглотить беспечную девочку, которая гуляет в лесу одна. В лесу. Кстати, здесь-то как они оказались? Обычно из городских развалин они не выходят и вообще сторонятся высоких деревьев… Да, сейчас они сидели спокойно, но Бродяга знал, что это ненадолго. Гладкая серая шерсть блестела на солнце, будто намазанная маслом, розовые длинные хвосты лежали пока без дела, но вытянутые длинные обвислые морды уже стремились к центру поляны, подслеповато принюхиваясь. Их было не так уж и мало, шесть штук. Правда, когда имеешь дело с крысами, достаточно и одной. Хотя по одиночке они, как правило, не ходили: Бард рассказывал, что когда-то они были гораздо меньше и питались объедками с людского стола. Теперь же они были не прочь закусить и самими людьми. Лестница, как назло, чуть-чуть не доходила до Музы. Она висела в метре над землей, прямо над лоснящимся боком одной из крыс, конечно же, самой крупной. Чтобы достать, Музе пришлось бы по меньшей мере взобраться ей на спину. Бродяга потянулся за пращой, которую всегда держал под рукой, - по сути это была обыкновенная рогатка, но слово не нравилось. Ассоциировалось с мелким пакостничеством, а не с боевым оружием. Хотя, наверное, он просто слишком много прочел и зря забил себе голову ненужными подробностями жизни до Падения неба. Махнув рукой Музе, чтобы отошла в сторону, он прицелился в самую крупную крысу, с беловатым мехом на мордочке: скорее всего, это был предводитель и старейшина. Вывести его из строя – и остальные растеряются. Не попасть с такого расстояния было бы немыслимо – все равно что стрелять в упор. Бродяга натянул резинку и был уже готов отпустить, как вдруг в поле зрения, успевшем сузится до намеченной мишени, промелькнуло что-то быстрое, легкое, - то, чего не должно было здесь быть. И замахало руками. Бродяга не знал, как ему удалось развернуть пращу в небо, когда, казалось, пуля – остро заточенный с обеих сторон камешек – уже летела в сторону внезапно нарисовавшейся на ее пути тонкой фигурки. От сердца отлегло только тогда, когда он убедился, что Муза все так же стоит с испуганным лицом и выставленными вперед руками. Бродяга постучал пальцем по лбу, показывая, что думает о тех, кто внезапно появляется на траектории пули. А Муза помотала головой и лицо ее сделалось настолько жалобным, что Бродяга только вздохнул. Ну вот, приехали. Сестрице жалко крыс, которые, между прочим, сейчас ее сожрут. Еще и корзинку выронила, вся клубника просыпалась. Как тебя выручать-то, блаженная? Крысы отчего-то нападать не спешили. Одна из них приблизила мордочку к горке ярко-красных ягод на траве и понюхала. Оставшись, по всей видимости, довольна, она подцепила клубнику – сравнительно небольшую для нынешнего лета, размером где-то с кулак – длинным красновато-розовым языком и отправила в рот. Седоватая начальница забеспокоилась: ей явственно не нравилось, что новое лакомство пробуют в обход нее. Она грубо, почти свирепо отпихнула товарку и сама зарыла нос в случайно перепавшее им угощение. Это послужило сигналом остальным. На миг Музу скрыл от Бродяги серый вихрь, а как только шесть серых туш принялись толкаться, чавкая и урча, над клубникой, доступ к лестнице оказался открыт. - Ну и как тебя угораздило? – строго спросил Бродяга, когда Муза сидела рядом с ним на пороге дома. Она вопросительно подняла на него глаза и пожала плечами. - Увязались сами. - Угу, - хмыкнул Бродяга. – Такие в лесу не увязываются. Ты в поселок ходила. Это не был вопрос, он был почти уверен, что угадал. Муза не потупилась, как сделал бы на ее месте другой, если бы его в чем-то уличили, и не огрызнулась, как сделал бы он сам. Она легко кивнула, как будто речь шла о самой обыкновенной прогулке. - Ходила, там и увязались. Я на башню залезала. Среди развалин то ли селения, то ли небольшого города стояла полурассыпавшаяся руина водонапорной башни. Бродяге почему-то от одного взгляда на нее становилось не по себе. А вот Музе это место нравилось. - Пообещай, что не пойдешь туда больше. Муза покачала головой. - Почему?.. - Потому что нехорошо обещать, а потом не выполнять, - серьезно объяснила Муза. Бродяга не стал спорить. Кажется, легче было раз за разом вытаскивать сестру из всевозможных передряг, чем один раз убедить ее в эти передряги не попадать. Наружно Бродяга раздражался, но в глубине души Музу прекрасно понимал. Свобода превыше всего. Так правильно. Только так. Муза наконец оторвала взгляд от доедающих клубнику крыс и принялась вертеть головой, осматриваясь по сторонам. Бродяга только теперь до конца осознал, что в его дом-на-дереве она попала впервые, а он впервые принимал в нем гостя. Не сказать, чтобы это было очень приятно: он предпочел бы совсем недосягаемое для посторонних логово. Посторонним в этом случае считался кто угодно, кроме него самого. - Это у тебя… - Муза на мгновение нахмурилась, вспоминая слово, - книги? - Они самые. Бродяга поморщился. Он не мог до конца объяснить это ощущение, но чувствовал, что книги не хочет показывать никому. Даже Барду и Музе. Может быть, особенно Барду и Музе. Но было уже поздно, и Бродяга добавил, стараясь, чтобы это прозвучало как можно небрежнее: - Старые, уже не помню, где взял. На всякий случай храню, вдруг костер разжечь понадобится… Он ждал, что она заподозрит его во вранье с минуты на минуту, просто по тону голоса, а если это его не выдаст, так выдаст раскрытая недочитанная книга, которую он так и не убрал. Но Муза ничего не сказала. Хотя, может быть, лучше бы сказала, потому что то, на что она обратила внимание теперь, оказалось еще хуже книжек. Музу заинтересовали надписи на стене. Бродяга писал на стенах дома углем или кусочками мела, известняка или кирпича – все, что взбредет в голову. Потом смывал и писал новое. И если бы он знал, что Муза нагрянет в гости, то непременно смыл бы и теперь, но не успел, конечно же… В первый раз он надеялся, что у сестры возникнут трудности с чтением – обыкновенно, когда Бард брался учить ее разбирать буквы, Бродяга желал им в этом деле только успехов. Он схватил одеяло и зацепил за удачно торчавший из стены гвоздь, чтобы скрыть хотя бы часть надписей, потому что – в этом было страшно признаться даже самому себе – там были, среди прочего, стихи его собственного сочинения. Лозунги вроде «смерть тиранам» и «liberté, égalité, fraternité ou la mort» пусть она видит, а вот остальное – не надо бы. Бродяга замер, выжидая. Интересно, что попадется ей на глаза? Какую из многочисленных надписей она станет читать? - Я тоже хочу что-нибудь написать, – сказала Муза. Бродяга даже не сразу понял, а когда понял, стало, вопреки облегчению, немного обидно: неужели ей совсем не интересны его секреты? Но она провела рукой по пустому месту стены, на котором он еще не успел оставить след. Он принялся искать пишущий камешек – должен же был заваляться хоть какой-нибудь! - Ой, - вдруг сказала Муза. Она отдернула руку от стены и смотрела на нее так, как если бы впервые увидела. - У меня заноза, наверное. Вытащи, пожалуйста. И, шагнув к нему, она протянула ему раскрытую ладонь. Бродяга выудил из темного угла очередное свое сокровище – фонарик – и, быстро поворачивая ручку, которая отзывалась хрустом, будто парочка мурзиков силилась что-то прожевать, посветил на руку Музы. Из пальца, к счастью, торчала значительная часть занозы – было за что ухватиться. Бродяга осторожно потянул, стараясь рассчитать силу – себе просто взял бы да и дернул, а тут было страшно. И когда тоненькая щепка осталась у него, зажатая ногтями, он подумал вдруг, что сам никогда не протянул бы так просто и доверчиво руку, чтобы ему вытащили занозу. Нет, он лучше выкусил бы ее зубами, даже если пришлось бы отгрызть весь палец, чем вот так вот… подставляться. Открываться. По сердцу пробежал легкий холодок, дуновение, совсем невесомое, но все же отдаляющее его от сестры. Они разные. Поняла бы она его? И если нет, то… - Все хорошо? Он спросил это, наверное, суховато, но так получилось. - Хорошо, совсем не больно, - откликнулась Муза и прибавила на одном дыхании: - ты помнишь, как буквы пишутся? Покажешь мне? Грудь сжало еще сильнее. Какие все-таки два разных мира – его и ее. Муза мечтает о всякой небывальщине, но никак не выучит каких-то несчастных тридцать три буквы, тогда как он этими буквами… К счастью, одеяло хорошо держится на гвозде и не откроет лишнего. Но неожиданно для себя Бродяга улыбнулся. Пусть Муза не всегда могла понять его с полуслова, особенно слова написанного или напечатанного, но было все же что-то приятное в том, чтобы рассказывать о вещах, которые тебе дороги, тому, кто об этом ничего не знает, даже на уровне азбуки. Муза всегда умела слушать – а это уже очень много. Бродяга снова вздохнул, чувствуя, как со сменой воздуха в легких становится легче не только дышать, но и говорить, и думать. - Ну и что бы тебе хотелось написать?