Сложно.

— Николай, я же просил...—Фёдор вздрогнул и резко перехватил запястье парня, тут же меняя крепкую хватку на извиняющиеся поглаживания. Он повернулся к нему с виноватым лицом. Тело будто прошибло током. Не раз его ударяло током, но так больнее. Мелкие иглы обжигающего железа впиваются в кожу с такой силой, что доходят до костей и пускают в них трещины, а затем всё разламывается на части. На месте руки будто ожог, он горит, теперь уже ощущение чего-то раскаленного переместилось в трахею, медленно стекая к лёгким. Живот начинает крутить, крылья бабочек словно тонкие лезвия, всё тело ломает на части, разрезая плоть на куски. — Но почему? Ты никогда не объясняешь. Что я делаю не так? — Беловолосый вновь испуган. Ему страшно отнюдь не то, что Достоевский считает его отвратительным. Он сам понимает, что это не так. Ему страшно, что с Фёдором что-то происходит, что нет возможности ему помочь. Николаю важно доверие. Этого он добивался столько времени, ни за что он не потеряет его. В ответ тишина. Брюнет встал с кресла и медленно скользнул руками по чужой талии до спины, крепко сжимая в объятиях. По телу снова неприятная волна тока, за которой следует ощущение чего-то сродни текущему расплавленному стеклу. Оно везде. Стекает по плечам на руки, больно прожигает внутренности. В глазах темнеет, но парень не отпускает тело Гоголя. Через десять секунд становится легче, жар потихоньку улетучивается, оставляя тепло, которое он глубоко выдыхает. Последующий вдох показался мучительно ледяным, как после ментола. Руки чуть дрожат, когда Фёдор чувствует, как его обнимают в ответ. Стало легче. Неприятные ощущения отпустили и Достоевский устало кладёт голову на плечо беловолосого, глаза слезятся, но он собирается с силами. — Нет. Дело не в тебе. — Гетерохромный знал, что собеседник формулирует мысли и терпеливо ожидал его слов, не перебивая. Он чувствовал даже совсем лёгкую дрожь, полностью понимая, в каком шатком положении сейчас его Федя и уже жалел, что он никак не заявил о своём присутствии и напугал того. — Мне сложно воспринимать физический контакт. Постепенно я... Думаю, привыкну. Это не значит, что мне не нравится. Я не могу так быстро привыкнуть к такому, мне нужно время... — Руки крепче прижимают блондина в объятиях, на что тот понимающе прикрывает глаза и нарушает воцарившеюся тишину. — Я понимаю. Только не молчи об этом... никогда не молчи. — Федор облегчённо улыбается. Словами не передать всю его благодарность. Он любит, очень любит. Именно поэтому так сложно говорить об этом. Какая разница, что говорить безразличному тебе человеку? Доверяя кому-то, искренне дорожа кем-то, Федору всегда было страшно. Сам факт привязанности ломает его разум, ему сложно это принять. Сказать уж тем более. Достоевский показывает это действиями, а не словами. Он как ребёнок учится говорить что-то такое банальное... — Я тебя люблю. — Он снова игнорирует подступивший ком в горле и дрожь. Эти слова дались для него с большим трудом, именно из-за значения, которое они несут. "Я люблю тебя засыпающим за завтраком, уставшим после смены, со слезами на глазах от переполняющих эмоций, обожаю когда ты улыбаешься и смеёшься, дурачась и снова что-то рассказывая. Принимаю всё, от состояния апатии до агрессии и просто хочу быть рядом каждый божий день. Хочу обнимать и целовать. Пожалуй, единственное, в чем я стал нуждаться каждый день это твоя глупая шутка с утра пораньше." — Мысли Достоевского остались не озвучены, они вырывались наружу, но выразить их не получалось. Слишком рано... Однажды, он обязательно скажет всё это, глядя Коле в глаза.