Разбитый

Жар, приятно пробегающий по голой коже, развеваемый горным ветром, холодным, резко отрезвляющим, по пятам следующим за желанным человеческим, его, теплом. Как и его источник, мимолетный, ощутимый лишь кончиками пальцев, уплывающий из рук, ничем не удержимый, абсолютно вольный. Сжать бы. Раздавить бы. Сломанный, видоизмененный, сросшийся в новое свое, более покорное и сдерживаемое, обличье, которое без единой прорехи, пропустившей бы холодный, режущий, отрезвляющий ветер, разрушивший бы сладостную близость, прижалось к его телу, спрятав лицо в изгибе шеи Цинге. Это эгоистичное, дурное, желание давилось беспощадно, стоило заметить довольную улыбку на лице Цинцю во время прогулки, сопровождаемой порывом ветра, обязательно взлохматившего его одежды, запутавшего в волосах зелёные листья, больше похожие на капли драгоценных камней. Настолько прекрасный в своём гордом одиночестве, словно летучий змей оседлавший порыв ветра, настолько и ужасный, столь желанный, недоступный и далёкий, будто облако. Облако на вид такое сладкое и нежное. Такое ли оно на самом деле? Дурной, мерзкий, спрятавшийся в горле, осевший в нём комом, голос шепчет, отравляя собой все вокруг. Как пятно вина на постели, он покрывает собой все вокруг, отравляя чисто белый. Мужеложец. Ничтожный, развратный, опозоривший свой род, возжелав мужчину. Возлюбивший до холодного пота, бурной рекой стекавшей вниз, до частого, прерывистого вдоха уже родного и любимого запаха, вызывавшего головную боль. До красных кончиков ушей, горящих, словно солнце в полдень. До крепко сжимавших, все ещё хранящий чужое тепло, веер рук. До застрявшего у самых губ крика, истошного, будто у заживо забиваемого скота, разрезавшего собой воздух, поглощая в глубокие страдания все вокруг. Юань, такой нежный, тёплый. Любимый. Оберегаемый, укрытый тенью с момента как посмотрел на него своими кошачьими глазами, обласкав Цинге теплом. Закрыл глаза, упав на, мокрую от утренней росы, землю, замаравшись. И больше не встав. Потративший свои силы и душу на мальчишку, камнем слетевшим в бездну, Шень Юань, такой тёплый, стал совсем холодным. Его веер, спрятанный в одеждах Цинге, под самым сердцем, уже давно ледяной, не пригретый рукой хозяина, при движении больно впивавшийся в плоть. Только бы почувствовать. Отвлечь себя телесной болью, обмануть мозг, повторявший одно и тоже: "Ты не сказал" "Ты струсил" Испугался ли Цинге? Ужасно. Разгоряченный алкоголем, он сжался, будто от мороза, неотрывно глядя в кошачьи глаза. Сказать бы, выплюнуть бы, прокричать бы. Чтоб понял, чтоб принял, чтоб обогрел, утешил, полюбил, обласкал. Был рядом. Проведя года в пустом существовании, леденящем пальцы и душу, он отогрелся за один лишь взгляд. Его жизнь, его душа, его тепло, Юань, стоял, пусть и не так уверенно и ровно, как когда-то, пусть был белее облака. Тёплый. Живой он стоял, пригревая собой этот, очевидно, вертящийся вокруг него, мир. И через секунду он отравил всё нутро, позволив демону держать себя за руку, самозабвенно поглаживая тыльную её сторону большим пальцем. Демон отравил его, подпитал собой и заставил открыть глаза, выбравшись из сна, в котором сам Бинхе наступал на пятки Юаню, из раза в раз загоняя его в угол, оставив лишь путь в свои объятия. Больно, глухо, почти не осознаваемо, это прошло мимо него, запрятав разум Цинге в собственном мире, игнорировавшем внешний. Будто сквозь воду он слушал и смотрел, так на деле ничего не услышав и не увидев. Стоило и дальше продолжать это существование, абсолютно безопасное, скрывавшее все неприглядное и ранящее, не дававшее и повода, произнести дурные слова: "Я тебя любил" В ответ на которые пришлось услышать отрезвляющее, убившее: "Я тоже"