Миражи.
14 сентября 2024 г., 23:37
***
Крупицы остывшего песка расползаются сквозь пальцы скульптурной руки, пока другая обводит следы кошачьих лапок на рыхлом влажном берегу. — Что делаешь ? Хёнджин склоняется перед лицом Ли, а вопрос поначалу остается риторическим, растворяясь в изорванном воздухе. Угольные зрачки поглощают принимаемый свет, оттого игриво переблескивают. Подобные — напротив — рассыпаются в коричные звездочки, когда бархатные ресницы склеиваются от влажности, а веснушчатый нос морщится от высокой концентрации неспокойного моря в пространстве. Горькие темные локоны Хвана, убаюкивающей мелодией калимбы, перебирает сумеречный бриз. Его улыбка — колыбель. — Рисую. Феликс хмурится куда — то в океан, от заданного вопроса; потому что тот сбивает с толку, на третьей подушечке. Остается дочертить две, когда аккуратно выведенные края кусает нежданно прибывшая волна. Белесые локоны податливо развеваются голосами ветряной симфонии, что шепчут над светлой макушкой, спутывая завитки. От влажности волосы слегка кудрявятся. Ли продолжает вскапывать указательным пальцем песчинки. — Так странно. Хёнджин завороженно наблюдает, — от названного художника глаз оторвать невозможно, — затем бодает воздух в восхищенном вопросе. — Странно что ? — взгляд убегает за горизонт, в поисках объектов, подходящих под определение Феликса. Собеседник вымалчивает интригующую короткую паузу. — Два кота. У воды. Почему они здесь ? Хван поднимает взгляд к берегу. Пенистые волны танцевали дикий вальс, пока издалека виднелась бушующая стихия. Чернильные мешки господствовали над небосводом. Хёнджин приходит к последовательному умозаключению — будет гром. — А почему ты решил, что их было два ? Феликс выпрямляется во весь рост, — колени затекли, — и это заставляет слегка сморщиться от мимолетного укола боли. — Присмотрись, — указывает пальцем. Юноша следует взглядом по воздушной воображаемой траектории. В конечной точке действительно встречается пара следов — одна оказывается больше, чем соседняя. Хван невольно достраивает в голове образ пушистых четверолапых, с взъерошенными кисточками на кончиках заостренных ушей. — Вот эти... такие маленькие, — приседает, дотрагиваясь к песчаным углублениям, — Как думаешь, их мог оставить котёнок ? — Необязательно, — Ли пожимает плечами, — может, просто лапки крошечные. Хёнджин взводит смуглые брови в домик. Он глупо улыбается. Он всегда глупо улыбался, когда находился рядом с тем, чье имя растворялось сахарной крошкой на прикусанных пухлых губах. Звёздный мальчик дарил искристую радость, при одном лишь скользящем взгляде. Мажущий взмах угольных ресниц Хвана впитывал доброжелательную энергию, а весь гнев растворялся стерильным раствором по венам. Звёздный мальчик проглатывал лунный диск каждую ночь, лелея усыпальницу рассыпчатых созвездий, и переваривая в укромном месте, вселенскую печаль с беспроглядной тоской своего возлюбленного. Волны накатывали. Природа запевала тревожные мантры, однако, напротив — в душе медово разливалась теплая безмятежность. Для двоих никогда не было необходимостью произносить очевидные вещи — Хван обнимает младшего со спины. Он не любил попусту говорить. Он любил делать — Запоминающе, трепетно, бережно. — А что если это был мираж ? — звучит сокровенным полушепотом, приближаясь к краю уха Ли, отчего то исходится мелкими мурашками, — представь, что наши сущности обрели облик. Тогда, я был бы чёрным котом, как ночь — хитро улыбается, — а ты — белым, как ангел. Феликс безмолвно раскрашивает детали далекого горизонта. Он проектирует проницательным взглядом невидимый мост через бескрайний океан, на дальний от них берег. Там не бьются о крупные, рыдающие от одиночества, камни — неукротимые волны; не гуляют по сливочному небу белокрылые чайки; не гудит, растворяясь в ночи, вольный ветер. Там — безмятежный покой. И Ли был бы готов все отдать, за вечный оазис в своей жизни. Но, в разменных звонких монетах — нет необходимости. Хван был, есть и будет — его личным оазисом. Убежищем, посреди знойной пустыни. Он умудрялся обнимать, на первый взгляд, необъятные просторы. Собирать, в округленные ладони, соленые капли с румяных и впалых щек, когда пустыня — безводна. Он взращивал там хрустальный, цветочно — плодовый сад, где с замиранием сердца, ласкал каждый, рожденный палящим солнцем, трепетный лепесток. Хёнджин был символом призрачной надежды и томного утешения; исцеляющего восстановления нового дня, после раненого заката. Он был местом, где утоляют жажду пересохшие глотки. Он был для Феликса — оазисом. — Если это мираж, тогда откуда следы ? — Ли кивает в сторону песчаных лапок, и добавляет, — Они ведь настоящие. — А мы ? — Хван чуть ли не перебивает, набрав побольше воздуха в легких, взволнованно спрашивает на выдохе, обрывая фразу. — Что мы ? — непонимающе дублирует. — Мы — настоящие ? — Конечно, — Ли спокойно отвечает, трепетно накрывая ладонью, две ледяные на своей вздымающейся от сбивчивого дыхания груди — Хёнджин плотно заключил те в замок. — Мы — самые настоящие. — Миражи исчезают, как только к ним приближаешься, — укладывается подбородком на хрустальное плечо, пока смольные волосы распадаются из укладки, прикрывая часть лица, — Стремительно и— — И больно, — заканчивает за него Ли. Морской прибой бессовестно проглатывает талую паузу. Тишина задерживается гостьей в распаренном воздухе, от воздействия тепла, что источается двумя невинными, переплетенными душами. Если бы они оказались в чистилище, Бог решил бы, что по ошибке, и отправил через позолоченные врата в заслуженный Рай. Однажды, они встретились здесь, у шумного моря; и безмоловно связали себя своим собственным Раем, построив воздушные замки из пылких слов и вещих сновидений после. Хёнджин как — то сказал, что Рая и Ада не существует. Он не верил в высшие силы, но верил в судьбу. Он не особо верил в миражи, но твердо верил в свои чувства, потому что знал — ничто в этом мире не заставит его остыть к звёздному мальчику. — Больно, потому что исчезают ? — Хван осторожно уточняет, и крепче обхватывает юношу. Ему казалось, тот тоже, вот — вот может исчезнуть; раствориться в океанской пене, оставляя Хёнджина совершенно одного — на произвол судьбы, в которую он так отчаянно верил. — Да, — Феликс кутается в чужие руки и вздрагивает плечами, втираясь спиной в пылающую грудь еще сильнее, будто, хочет убедиться в том, что его партнер — не призрачный образ, а настоящий человек, — Ты тоже когда — то исчезнешь ? — добавляет вслед. — Если ты захочешь — да. — А если я никогда не захочу ? — голос становится тише, сменяясь на бархатный хрип. — Значит, я никогда не исчезну. Феликс тянет уголки губ в безмятежность, пока прикрывает глаза, с подрагивающими альбиносовыми ресницами. Он знал — Хван правда не исчезнет. Они стоят посреди песчаного берега, вот уже целую вечность, по ощущениям, и Ли думается, что этот момент должен поселиться на подкорке его памяти; освежить запыленные полки архива воспоминаний, и впустить в его Рай белокрылые мысли, что возникают рядом с чёрным, как смуглая ночь, ласковым котом. Он задумчиво пробегается взглядом вдоль пляжа, когда находит вычерченную расколотым углём, фразу, на сточенном солью камне — «Tempus consilium dabet.» — Время покажет.***
