Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Никита был очень доволен. Да, им забронировали два разных номера, но Джордан безоговорочно сразу с вещами пошёл за ним, как будто иного варианта просто не существовало. Крис с Даней лишь понимающе хмыкнули, никак не прокомментировав это. А остальным было не до этого. Каждый здесь был со своей маленькой или большой семьёй, и до них не было никакого дела. «О, смотри, Никки, тут панорамные окна!» — Джордан, оставив чемодан прямо у входа, уже прошел в номер, разглядывая открывающийся вид. Сочи зимой по-особенному прекрасен: тёплое солнце, отражающееся в синеве моря, и снежные шапки на далёких вершинах создавали сюрреалистичный, праздничный пейзаж. Но Гусева больше поразила другая картина: Джордан стоял у окна, его глаза светились и излучали детский, ничем не прикрытый восторг. Весь его напускной цинизм и игра куда-то испарились, оставив лишь чистое, безудержное любопытство. Он прижался лбом к прохладному стеклу, как мальчишка, а его пальцы слегка постукивали по нему, будто пытаясь дотронуться до открывающейся дали. В этот момент он выглядел таким... настоящим. Беззащитным и искренним. И Никита почувствовал, как в его груди что-то сладко и тепло сжимается. Это было то самое чувство, ради которого стоило рисковать, стоило бороться со своими демонами и страхами. Ради того, чтобы видеть этого шумного, сложного, невероятного человека — таким. Просто счастливым. «Нравится?» — тихо спросил Никита, подходя ближе. Джордан обернулся, и его улыбка была такой широкой и открытой, что затмевала собой всё сочинское солнце. «Это нереально» — просто сказал он. Никита тем временем подошёл совсем близко, стирая и без того небольшую дистанцию. Его руки, тёплые и уверенные, мягко обхватили талию Джордана, а корпус плотно прижался к его спине, ощущая под тонкой тканью футболки каждый вздох, каждое движение рёбер. Он ничего не сказал. Не нужно было слов. Он просто прислонил голову к его виску, чувствуя под щекой шелковистую текстуру коротко стриженных волос и исходящее от кожи тепло. Его дыхание, ровное и спокойное, коснулось кожи Джордана у виска — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по всему телу Уила пробежали мурашки. Уил слегка вздрогнул, но не отшатнулся. Наоборот, его тело, на мгновение застывшее, медленно расслабилось, доверчиво откидываясь на эту твёрдую, надёжную опору. Он закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть его: тепло Никиты сзади, прохлада стекла спереди, солнце на его лице и этот невероятный, захватывающий дух вид, который теперь казался принадлежащим только им двоим. «У нас сейчас тренировка…» — тихо сказал Никита, его губы, едва касаясь кожи, оставили лёгкий, обжигающий поцелуй на щеке нападающего. Слова были напоминанием о долге, но тон — обещанием того, что будет после. Джордан глубоко выдохнул, чувствуя, как этот поцелуй отзывается эхом по всему телу. «Потом… свободное время…» — Никита продолжил, переместив губы к его плечу. Поцелуй здесь, сквозь тонкую ткань футболки, был другим — более властным, ощутимым. Тепло от него проникало глубже, прямо в мышцы, согревая изнутри. Руки на талии Джордана сжались сильнее, чуть болезненно, но скорее от нетерпения, чем от желания удержать. И этого давления было достаточно, чтобы Уил, преодолевая сладкую тяжесть расслабления, смог развернуться в его объятиях. Теперь они стояли лицом к лицу, и панорамный вид на море остался за спиной Уила, освещая его силуэт золотистым ореолом. «Я подумал, мы могли бы устроить что-то… Для нас двоих» — закончил Никита, его глаза, яркие и серьёзные, изучали лицо Джордана, выискивая в нём реакцию. Уил смотрел на него, и медленно, очень медленно, уголок его губ приподнялся в знакомой Никите ухмылке. Но не злой или надменной, какой она бывала на льду или с посторонними. Эта ухмылка была иной — слегка дерзкой, тёплой, бросающей вызов лично ему, Гусеву. Она говорила: «Ну что, капитан, удиви меня». «И что ты можешь предложить?» — спросил Уил, его голос звучал чуть хрипло от переполнявших его чувств. Он положил руки Никите на плечи, его большие пальцы нежно водили по ключицам. Никита не ответил сразу. Он притянул его ещё чуть ближе, почти до касания лбами, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим. «Тишину» — наконец сказал он — «Без Крис, без Дани, без команды. Просто… тишину. И ужин. Не в ресторане отеля. А где-нибудь… где нас не найдут». Предложение было простым, почти аскетичным. Но в нём было всё, чего на самом деле не хватало им обоим — уединения, возможности говорить, не боясь быть не услышанными, а также посторонних комментариев людей, которые и понятия не имели, что именно происходит между ними. Улыбка Джордана смягчилась, стала более настоящей, менее игривой. «Тишина, а?» — прошептал он — «Знаешь, а это, пожалуй, самое экзотическое, что мне за всю жизнь предлагали. Я согласен». И в этот раз он сам наклонился вперёд, чтобы запечатать сделку поцелуем — не быстрым и шутливым, а медленным, глубоким, полным благодарности и предвкушения той самой тишины, которая ждала их после тренировки. Тишины, которая принадлежала бы только им. Телефон на тумбочке прервал их медленный и тягучий поцелуй, который с каждой секундой терял свою невинность, набирая густоту и жар. Джордан с неохотным стоном оторвался от Никиты, вытаскивая руки из-под его футболки. Он потянулся за телефоном, чтобы передать его владельцу. «Кто там?» — спросил Гусев, его голос был низким и хриплым, пока он поправлял одежду. Уил, лишь пробежавшись глазами по экрану, тут же фыркнул. На его лице мелькнула та самая, озорная и немного едкая ухмылка. «Твой лохматый миннесотский бывший звонит» - передав телефон, Джордан забрался на кровать, демонстративно растянувшись на ней, делая вид, что не прислушивается к разговору. «Не ёрничай» — хмыкнул Гусев, но в уголке его губ дрогнула улыбка. Он ответил на вызов: «Привет, Кирилл». «Здравствуй, Никит. Как ваш солнечный Сочи?» — даже на расстоянии Гусев слышит улыбку в его голосе, лёгкую и непринуждённую. В ней не было ни намёка на старую боль, только спокойное, дружеское участие. «Только заселились. Знаешь, вид прекрасный. Как и всегда» — Гусев, ловко увернувшись от попытки Джордана вернуть себе центральное место на кровати, мягко спихнул его локтем на его половину и устроился сам, глядя в потолок. Джордан, изображая смертельную обиду, с шумом перекатился на край, но тут же устроился, как прилипчивый кот, положив голову Никите на живот и обхватив его бедро, явно не планируя отставать. Его дыхание, теплое и ровное, проникало сквозь тонкую ткань футболки. «Завидую по-хорошему» — признался Капризов — «Тут в Миннесоте снега по колено, а из развлечений только спортивный зал в больнице. Ну, и конечно хоккей». Никита слегка нахмурился, и его рука, лежавшая на одеяле, непроизвольно сжалась: «В больнице? Снова колено?». Джордан уловил в его голосе тревожные нотки — не панику, но ту самую, привычную ответственность, которую Никита брал на себя за всех, кого когда-либо считал своими. Уил приподнял голову, вопросительно уставившись на нападающего, пытаясь по выражению его лица прочитать суть разговора. «Не совсем, нет…» — быстро, почти торопливо ответил Кирилл - «Просто профилактика. Чтоб рецидива не было. Стараюсь быть умнее, чем раньше». «Смотри, не переусердствуй. Я ведь знаю, каким ты можешь быть, когда речь заходит о нагрузках…» — Гусев почувствовал, как рука Джордана, лежавшая на его бедре, сжалась сильнее, пальцы впились в мышцу. Это не было больно, это было… заявлением. Напоминанием о присутствии. Никита накрыл его ладонь своей, успокаивающе проведя большим пальцем по костяшкам. «Не переживай» — фыркнул Капризов, и в трубке послышался звук, похожий на то, как он проводит рукой по волосам - «Я… Я тут нашел себе хорошую компанию для восстановления. Не дают скучать». На том конце провода Кирилл действительно сидел в машине после тренировки, и его палец нервно выстукивал ритм по рулю. Он не планировал об этом говорить, но что-то в спокойном голосе Никиты, в этой далекой, почти домашней сцене, которую он смутно угадывал, развязало ему язык. «Бреннан не дает мне заниматься больше положенного. Стоит рядом, хмурится, как суровый тренер, если видит, что я перебираю с весом» — он неловко рассмеялся, коротко и глухо - «И… и составляет мне хорошую компанию на тренировки. Молчаливую, в основном. Но… этого достаточно». «Бреннан?» — удивленно переспросил Никита, и его взгляд автоматически упал на Джордана. Тот, услышав знакомое имя, произнесенное с таким изумлением, мгновенно стал внимательнее. Он приподнялся на локте, его голова теперь лежала на сгибе Никитиного живота, а глаза, голубые и острые, впились в лицо нападающего, словно пытаясь силой воли расшифровать русскую речь. «Ты имеешь в виду нашего Бреннана? Менелла?» - все еще неверующе спрашивал Никита. «Да, его самого» — подтвердил Кирилл, и в его голосе прозвучала какая-то странная смесь смущения и облегчения - «Мы… столкнулись в клинике. В прямом смысле. Я ему телефон разбил. Потом… ну, стали пересекаться. Он тут один, я… тоже, по большому счету. Так и тянем железо в одном зале». Никита слушал, и его мозг медленно переваривал эту информацию. Картина вырисовывалась абсурдная и в то же время поразительно логичная. Два одиноких хоккеиста, два «раненых солдата» вдали от дома. Его бывший и лучший друг его нынешнего… парня? Человека, который сейчас прижимался к нему всем телом, излучая молчаливое, но настойчивое любопытство. «Я… даже не знаю, что сказать» — честно признался Никита, и его губы сами собой растянулись в легкую, недоуменную улыбку - «Мир тесен». «До безобразия» — согласился Кирилл. «Спасибо, что рассказал. И… передай ему привет. И чтобы не задерживался там, нужен он нам здесь» - улыбаясь, ответил Никита. «Передам» — пообещал Капризов. В голосе его снова появились легкие, живые нотки: «Ладно, не буду отвлекать от моря и солнца. Отдыхайте. И… удачи в Сочи». «Спасибо, Кирилл. Береги себя. И колено» - пожелал Гусев, прощаясь с хоккеистом. «Постараюсь. Пока» - быстро ответил Капризов. Связь прервалась. Никита опустил руку с телефоном на одеяло и задумчиво уставился в потолок, все еще ощущая на себе пристальный, немой вопрос в глазах Джордана. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом моря за балконом. Уил не выдержал первым. Он перекатился, чтобы лечь рядом, уперевшись подбородком в грудь Никиты. Его глаза сузились. «Итак, капитан-молчаливость» — начал он нарочито медленным, подчеркнуто терпеливым тоном — «… давай разберем по пунктам. Я услышал: «Бреннан», «больница», «не переусердствуй», и твой голос стал мягким, как у няньки в детсаду. И еще ты улыбался. Той своей, тихой улыбкой, когда думаешь о чем-то хорошем. Так что, будь добр, переведи для невежественного иностранца, который в этот самый момент ревнует к разговору с бывшим, который, как выясняется, болтает с моим лучшим другом. Что, черт возьми, происходит в Миннесоте? И почему я чувствую себя последним, кто об этом узнает?». Его слова были обернуты в фольгу шутки, но Никита слышал под ней сталь настоящего беспокойства и уязвленного самолюбия. Он повернул голову, встретившись с его взглядом, и его рука сама потянулась, чтобы поправить беспорядочную прядь волос на лбу Джордана. «Успокойся, ревнивец» — тихо сказал Никита — «Твой лучший друг завел себе в Миннесоте… друга по реабилитации. Им оказался Капризов. Они вместе тягают железо в спортзале. Кирилл говорит, Бреннан не дает ему перегружаться и… составляет компанию». Джордан замер, переваривая информацию. Его брови поползли к волосам. На его лице отразилась целая гамма чувств: полное недоумение, едва сдерживаемая ирония, капля ревности (потому что Бреннан — его друг), и, наконец, понимание, которое медленно растекалось теплой волной, растворяя напряжение. «О» — произнес он на выдохе — «Значит, это правда. Мой Мелли и твой бывший принц… качаются вместе». Он фыркнул, и его губы растянулись в широкую, непослушную улыбку: «Боже, я же тебе говорил! Я говорил, что там что-то есть! Я видел это в его глазах, когда он звонил! Это же классика: «мы просто друзья», «мы просто тренируемся вместе»! Следующее, что я услышу — они снимают совместную квартиру и заводят общую собаку по имени Ральф!». Никита рассмеялся, толкнув его легонько плечом: «Прекрати выдумывать. Они оба одиноки и далеко от дома. Им просто… спокойнее вместе. Это не романтика, Джо. Это… взаимопонимание». «Ага, «взаимопонимание» — передразнил его Джордан, но его глаза светились теплом, а не ехидством. «Только не удивляйся, когда Мелли вдруг захочет невзначай узнать у тебя, что любит твой несостоявшийся принц на белом коне на завтрак» — фыркнул Уил, снова устраиваясь на плече Никиты — «Или какая у него любимая марка футболок. Для… взаимопонимания, конечно». «Хорошо» — хмыкнул Гусев, обнимая нападающего и чувствуя, как тот прижимается к нему всем телом, тяжелый, теплый и упрямый — «Буду наготове с досье». Его пальцы медленно водили по спине Джордана, чувствуя под тонкой тканью футболки рельеф мышц. Вскоре, однако, практичность взяла верх. Никита осторожно выскользнул из объятий и направился к своему чемодану, стоявшему у стенки. Запах морского воздуха, смешанный с запахом свежего белья и дерева, наполнял просторный номер. Джордан остался лежать на кровати, подперев голову рукой, и наблюдал. Когда Никита наклонился, чтобы достать что-то с нижней полки, Уил бесшумно подкрался сзади и обвил его руками за талию, прижавшись спиной к его спине. «Скучно» — прошептал он горячо в самое ухо — «Вернемся к тому, на чем нас прервали? Шкаф никуда не убежит». «Прекрати раздевать меня глазами» — не оборачиваясь, произнес Никита, но его голос потерял всякую твердость и стал низким, бархатным. Он замер, чувствуя, как ладони Джордана скользят вверх по его животу, поднимая футболку: «И руками тоже. Вещи не разложатся сами». «О, а я уверен, что могут» — парировал Джордан, целуя его в основание шеи, прямо под линией волос. Его губы были влажными и жаркими: «Магия. Или… мы можем просто оставить их в чемодане. Кто их увидит?». Его руки уже полностью забрались под ткань, ладони прижались к горячей коже Никиты на груди, большие пальцы провели по соскам, заставляя того вздрогнуть и коротко вдохнуть. «Джо…» — имя сорвалось с губ Никиты скорее как стон, чем как протест. Он откинул голову назад, на плечо Джордана, теряя остатки концентрации. Вид из окна, лазурное море и пальмы, поплыли перед глазами, превратившись в размытое пятно: «Мы… мы только заселились…». «Идеальное время, чтобы осмотреть все удобства номера» — не отступал Уил, плавно разворачивая Никиту к себе. Его глаза горели знакомым, неотразимым озорным огнем, смешанным с неподдельным, жадным желанием: «Начиная с… кровати». Он поймал его губы в поцелуй, уже не нежный, а властный и требовательный, в котором не было места ни шуткам, ни сомнениям. В этом поцелуе было море, солнце Сочи и вся та тишина, которая так сладко разбивалась его настойчивостью. «Нет, Джо» — мягко, но настойчиво прервал его Никита, отстранившись ровно настолько, чтобы их дыхание смешалось, а не слилось воедино. Его ладони легли на грудь Джордана, не отталкивая, а создавая небольшую, но ощутимую дистанцию: «Давай оставим это на наш вечер? Когда всё будет готово, и мы сможем никуда не торопиться». Джордан замер, его глаза, темные от желания, широко распахнулись от неожиданности. Он буквально физически ощущал, как набежавшая волна отхлынула, оставив на песке недоумение и легкий укол обиды. Его губы, еще влажные от поцелуя, искривились в преувеличенно-драматической гримасе. «Ну и динамо же ты, Гусев» — притворно возмутился Уил, отступая на шаг и проводя рукой по волосам — «Самый что ни на есть энергосберегающий режим. Включился, дал искру, и тут же — стоп. Аварийное отключение». Он тяжело вздохнул, упав обратно на кровать и раскинув руки, будто изображая мученика, принесенного в жертву непостижимой русской сдержанности: «Ладно, ладно. Будь по-твоему. Распаковывай свои стопки носков с педантичной точностью. Я же буду тут лежать и… медитировать. На тему несправедливости мира». Никита не мог сдержать улыбки, глядя на это представление. Он подошел к кровати, сел на край и провел пальцами по оголенному запястью Джордана, чувствуя под кожей быстрый пульс, который еще не успокоился. «Это не энергосбережение» — тихо сказал он — «Это… предвкушение. Чтобы было еще лучше. Чтобы ничто не отвлекало. Ни чемоданы, ни мысли о незаконченных делах и тренировке». Джордан приоткрыл один глаз, косясь на него. «Предвкушение, а?» — его голос потерял театральные нотки, став глубже и заинтересованнее — «Значит, ты уже что-то планируешь?». «Может быть» — загадочно ответил Никита, вставая и возвращаясь к шкафу. На этот раз его движения были быстрыми и четкими. Он точно знал, куда что положить: «А пока… почему бы не сходить осмотреть территорию? Бассейн, море, ресторан. Нагулять аппетит». Идея активности, движения, захватила Джордана моментально. Он вскочил с кровати, вся его мнимая апатия испарилась. «Аппетит — это я всегда могу» — заявил он, уже на ходу стягивая с себя мятую футболку — «Особенно если последует достойный… десерт». Он бросил Никите многозначительный взгляд, полный обещаний. «Сначала — ужин» — невозмутимо парировал Никита, закрывая дверцу шкафа — «И прогулка. Без эксцессов». «Обещаю хотя бы попытаться» — отозвался Джордан, исчезая в ванной с чистой футболкой в руках. Его голос донесся оттуда, приглушенный и веселый: «Но знай, мой режим «динамо» всегда готов перегрузиться в самый неподходящий момент!». Никита покачал головой, но в груди у него тепло и сладко сжалось. Эта буря, этот непредсказуемый вихрь по имени Джордан Уил был его. И вечер, который наступит потом, действительно обещал быть идеальным. Потому что будет выстрадан и выждан. И потому что за него уже сейчас боролись — один — нетерпением, другой — терпением. И в этой борьбе было свое, особое, сладкое напряжение.

***

Джордан так погрузился в атмосферу предвкушения их вечера, что совсем забыл о маленькой, но весомой детали. Дилан Сикьюра уже был в раздевалке, когда он вошел туда после короткой пробежки по территории базы. Воздух был густым от запаха разогревающих мазей, пота и свежего льда, доносившегося из-за двери арены. Никита задержался в отеле, помогая Дане уговорить Крис остаться на месте и дождаться их после тренировки, чтобы она не гуляла по Сочи в одиночестве без поддержки. Поэтому Уил был один. Дилан стоял у своего шкафчика, затягивая шнурки коньков. Увидев Джордана, он одарил его широкой, чуть кривой улыбкой: «О, смотрите кто это! Наш новогодний фантом материализовался. Я уже думал, ты растворился в московском морозе, как призрак». Джордан почувствовал знакомый, легкий выброс адреналина. Игра. Он знал правила. Сбросив рюкзак, он ответил такой же небрежной ухмылкой: «Призракам не нужен крепкий кофе с двойной порцией сливок по утрам, а мне это не помешало бы. К тому же, никто не приготовит его лучше меня». Его тон был легким, игривым, полон той самй фальшивой бравады, за которой он всегда прятался. «И когда же я смогу его попробовать?» — Сикьюра подошел ближе, плавно сокращая дистанцию. Он вторгся в личное пространство Джордана, но тот не отшатнулся, не увеличил дистанцию. Старая привычка — не показывать слабину, не отступать в этих танцах. Он лишь слегка откинул голову, встречая взгляд Дилана. Воздух между ними стал гуще, заряженный дурацким, ни к чему не обязывающим вызовом. «Когда заслужишь» — парировал Джордан, его губы растянулись в вызывающую усмешку – «А для этого надо показать, чего ты стоишь…». Уил слегка склонил голову, вглядываясь в лицо напротив: «… на льду, конечно же». Сикьюра рассмеялся, привлекая внимание других хоккеистов. «Жесткие условия» — прошептал Дилан, и его взгляд скользнул вниз, к губам Джордана, а потом снова встретился с его глазами — «Но, может, есть способ их… обойти?». В этот момент дверь раздевалки снова открылась, впуская поток свежего воздуха и… Никиту. Он вошел, спокойный и собранный, слегка кивнув обоим. Его появление было как ледяной душ. Джордан инстинктивно сделал микроскопический шаг назад, едва заметный, но Сикьюра уловил это движение. «Снова включаешь режим «неприступной крепости»?» - спрашивает нападающий, позволяя Джордану продолжать эту игру. Уил не ответил, его мысли уже кружились вокруг Никиты и того, как он мог истолковать то, что увидел. Взгляд Дилана, однако, тоже уплыл за Никитой, который направлялся к своему шкафчику. Что-то в спокойной, уверенной манере Гусева, в его полном отсутствии интереса к их диалогу, зацепило внимание Сикьюры. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке появилась новая, едкая идея. «Знаешь, а я тут подумал» — начал он, глядя уже не на Джордана, а наблюдая за Никитой — «Может, моя проблема не в том, что я не могу заслужить твой кофе. А в том, что я пытаюсь играть не по тем правилам. Смотрю не на ту цель». Джордан нахмурился, не понимая: «О чем ты?». «Вот смотри» — Дилан кивнул в сторону Никиты — «Гусь. Наш местный эталон невозмутимости. Ни тебе шуток лишних, ни флирта. Все строго по делу. С ним, наверное, даже поговорить о чем-то, кроме хоккея, невозможно. Скукотища». Джордан почувствовал неожиданный укол — защитный, резкий: «Он не скучный. Он просто… серьезный. И не распыляется на ерунду, в отличие от нас с тобой». «О, защищаешь?» — Дилан поднял бровь, заинтересованно — «Интересно. Может, в этой серьезности и есть своя прелесть? Может, с таким даже… спокойнее? Никаких неожиданных побегов с вечеринок, никаких дурацких условий». Он сделал паузу, будто обдумывая новую мысль, и его взгляд, томный и заинтригованный, снова вернулся к Никите. Гусев в этот момент, отвернувшись, снимал футболку, готовясь надеть спортивную майку под амуницию. Мышцы спины и плеч напряглись в плавном, сильном движении. «Да к тому же» — Дилан продолжил, и его голос стал нарочито задумчивым — «… он симпатичный. В своем, сдержанном стиле. Неброско, но… горячо. Чувствуется, что за формой следит». Каждое слово было будто маленькой отравленной иглой. Дилан не просто констатировал факт. Он оценивал. Вслух. И делал это специально, чтобы видеть реакцию Джордана. «Представляешь» — продолжил он, понизив голос до доверительного шепота, который, однако, был отлично слышен — «… каково это — расколоть такой орешек? Заставить этого «серьезного парня» забыть про все свои графики и тактики? Увидеть, что скрывается за этой каменной маской? Наверное, это было бы… достижением. Настоящим вызовом. Не то что наши с тобой дурацкие перепалки, которые ни к чему не ведут». Джордан слушал, и каждая фраза впивалась в него, как тонкая игла. Он старался не смотреть в ту сторону, но его периферийное зрение фиксировало каждый микро-жест Дилана: как тот следил за тем, как ткань майки скользит по торсу Никиты, как его глаза задержались на линии пояса, на сгибе локтя. Это был не просто взгляд. Это была оценка. Медленная, разглядывающая. «Он, наверное, и в отношениях такой же» — продолжал Дилан — «Не станет строить глазки всем подряд. Не будет обещать то, что не может выполнить. Если уж скажет «да»… то это надолго. Или даже навсегда. В этом есть… вызов. Интересно, что нужно сделать, чтобы получить от такого человека хотя бы улыбку? Не ту, дежурную, для прессы, а настоящую. Должно быть, это как маленькая победа». Он обернулся к Джордану, и в его глазах горел азарт первооткрывателя, наметившего себе новую, неизведанную вершину: «Может, стоит попробовать? Не как с тобой — с шутками и наскоком. А по-другому. Взять измором. Проявить настойчивость, но без навязчивости. Показать, что я тоже могу быть… серьезным. Интересно, сработает?». Джордан стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вся его обычная бравада, весь арсенал колкостей и отговорок внезапно иссякли. Осталась только холодная, тошнотворная ярость и страх — страх, что Дилан, этот легкомысленный, поверхностный игрок, вдруг наткнется на что-то настоящее и… испортит. Осквернит своим вниманием ту тихую, глубокую преданность, которую Джордан едва начал осознавать сам. «Не трогай его, Сикки» - медленно, твердо произнес Уил. Голос его утратил всю игривость, стал низким и плоским, как лед перед трещиной. Дилан замер на полушаге, слегка откинув голову. На его лице мелькнуло искреннее удивление — он почти уловил эту новую, неприкрытую ноту. Но Джордан, испугавшись собственной откровенности, уже отпрянул вглубь своей крепости. Он махнул рукой, и на его лицо натянулась привычная, кривая ухмылка. «Разобьешь сердце бедному русскому, он упадет в депрессию» — с напускным драматизмом продолжил он, качая головой. «А забивать нам с чьих передач потом? С твоих? Не стоит мне статистику портить. Да и он…» — Джордан кивнул в сторону Никиты — «… после твоих подходов может и клюшку в руки брать разучиться. Отшивать тебя каждый день — энергии много уйдет». Дилан рассмеялся, уже не пытаясь докопаться до сути. Ему было достаточно и этого — он все равно задел Джордана, и это было весело. «Ладно, ладно, береги своего ценного нападающего» — он поднял руки в шутливой капитуляции — «Не буду трогать твои… активы. Но если он вдруг затоскует по остроте ощущений — ты знаешь, где меня найти». С этими словами он наконец развернулся и вышел, насвистывая. Джордан стоял, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Внешнее спокойствие, которое он только что натянул на лицо, лопнуло, как мыльный пузырь. Его охватила странная, трясущаяся пустота. Слова Дилана, этот оценивающий взгляд — все это казалось теперь не просто игрой, а посягательством. Ему нужно было убедиться. Прямо сейчас. Раздевалка почти опустела, остальные уже выходили на лед. Никита стоял у своего шкафчика, проверяя крепление щитков. Он был здесь. Реальный. Неприкосновенный. Джордан не думал. Он двигался на автомате. Несколько быстрых, бесшумных шагов — и он оказался позади него, в узком пространстве между шкафчиками. Его руки схватили Никиту за бока, резко развернув и прижав спиной к холодному металлу. «Джо, что…» — начал удивленно Никита, но ему не дали договорить. Джордан накрыл его губы своими в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью утра. Это было требовательно, почти отчаянно. В нем была вся ярость от слов Дилана, весь страх перед его вниманием, вся паническая необходимость заявить: «Мой. Ты мой. Только мой». Его пальцы впились в бока Никиты, прижимая его так сильно, что тот ахнул в его рот. Поцелуй длился несколько секунд — жарких, безвоздушных, полных немого вопроса и такого же немого, но абсолютного ответа. Потом Джордан оторвался, тяжело дыша. Он не отходил, упираясь лбом в лоб Никиты. Их взгляды встретились вплотную. В зеленых глазах Гусева плавали искорки шока, но не гнева. Они были широко открыты, в них отражалось лицо Джордана, его собственное замешательство и та дикая, необъяснимая потребность, что привела его сюда. «Джо…» — выдохнул Никита, и его губы, еще влажные от поцелуя, дрогнули — «Кажется, я попросил тебя подождать до вечера». Он сказал это мягко, с едва уловимой улыбкой, в которой не было упрека, а было скорее… понимание. И легкая, теплая досада, как на ребенка, который не смог удержаться от сладкого. Джордан почувствовал, как волна стыда и облегчения накатывает на него одновременно. Его пальцы, все еще впившиеся в ткань тренировочной майки Никиты, разжались. Он не отпустил его, но напряжение из его хватки ушло, сменившись другим — дрожащим, неуверенным. «Я знаю» — пробормотал он, опустив лоб ему на плечо. Запах свежей формы, хлопка и чего-то неуловимо своего, Никитиного, ударил в голову, успокаивая бурю — «Просто… Вечер казался таким далеким. А ты… таким близким». Гусев лишь тяжело вздохнул, но в груди уже порхали бабочки от всей нежности, что он испытывал к нападающему. «Вечер никуда не убежит» - тихо сказал он, целуя его в макушку – «Но сейчас… Сейчас ты должен сосредоточиться на тренировке. Иначе наш вечер может начаться с очень долгого и нудного разговора о концентрации». В его голосе звучала неподдельная нежность, обернутая в строгость. Это сработало. Джордан фыркнул, но оторвался, и в его глазах уже горел знакомый огонек — вызов, адресованный теперь не Дилану, а самому себе. И Никите. Чтобы доказать, что он может. «Нудный разговор, а?» — он выпрямился, и на его лице снова появилась тень старой, озорной ухмылки — «Угрожаешь? Ладно, капитан. Буду паинькой. Идеально сконцентрированным. Но только до конца тренировки. Потом…». Он провел пальцем по линии челюсти Никиты, быстро, украдкой: «Потом вся моя концентрация будет посвящена исключительно… нарушению спортивного режима». Он отступил на шаг, давая им обоим пространство, чтобы перевести дух. Шум из-за двери, ведущей на лед, становился громче — звенящий звук коньков, крики тренера. Реальность возвращалась. «Идем» — сказал Никита, его взгляд был ясным и твердым. Он поправил наплечник и кивнул к выходу. Уил согласно мотнул головой, и они направились на лед, где их уже ждали остальные хоккеисты.

***

Тренировка превращалась в личный ад для Джордана. После перелета отдохнуть он не успел, а потому нагрузки давались вдвойне сложнее. Каждый вираж давался ценой жжения в легких, каждый рывок отзывался тяжестью в ногах. Но больше всего бесило не это. Бесило, что сегодня все передачи Никиты на него были впустую. Точный, выверенный пас скользил ему на клюшку — и Джордан либо не успевал на него среагировать, либо бил мимо, либо терял шайбу в простейшем дриблинге. Еще один выход один на один с вратарем — и снова бросок в площадку. Снова промах. Воздух вокруг него казался густым, вязким, как патока, замедляя каждое движение. А где-то сбоку он чувствовал на себе взгляд — не Никиты (тот был сосредоточен и беспристрастен), а Дилана. И этот взгляд не был насмешлив. Он был… заинтересованно-оценивающим. Будто Сикьюра изучал редкий экземпляр — Уил в состоянии полного раздрая. Во время паузы, пока Джордан пил воду, откинув голову и чувствуя, как прохладная жидкость гасит жар в горле, Дилан подъехал ближе к нему на коньках, бесшумно скользя по льду. «Знаешь, Джо, ты ставишь мне такие условия ради простого кофе. А сам…» — он прошелся по нему оценивающим взглядом, слегка задержавшись на губах, вспоминая, наверное, тот самый разговор в раздевалке. «Может, нам стоит остаться на дополнительную тренировку? Без свидетелей?» — играюче спросил нападающий, понизив голос. «Я просто даю тебе фору» — фыркнул Уил, отворачиваясь, чтобы вытереть лицо, и поздно замечая, как к ним приближаются Никита с Даней, закончившие свой отрезок — «Чтобы потом не было обидно, когда я…». «Дополнительная тренировка?» — громко, со свойственным ему простодушием, поинтересовался Даня, подкатываясь и хлопая Джордана по плечу рукой в краге — «Я уже почти выдохся, а вы — настоящие машины, еще собрались лед крошить? Или в раздевалке штанги тягать?». Дилан медленно перевел свой изучающий взгляд с Джордана на нового участника диалога, а затем — дальше, на Никиту, который остановился чуть поодаль, поправляя перчатку. Улыбка на лице Сикьюры стала шире, приобретя оттенок настоящего азарта. «Ну, привести себя в форму после праздников никому не помешает. Не так ли, Гусь?» — он обратился напрямую к нападающему, нарочито используя сокращенное, чуть фамильярное прозвище. Никита поднял глаза. Его лицо оставалось невозмутимым, но в зеленых глазах мелькнула привычная ему искорка вежливости. «Теннис, например. На кортах при отеле. Менее травмоопасно и более… непредсказуемо» - предложил Сикьюра, подмигнув присутствующим. «Теннис!» — оживился Даня, всегда готовый к любой активности. «Это же отлично! Парный? Мы с Крис против…» — он осекся, поняв, что его девушка на костылях вряд ли составит ему пару. Дилан не дал ему договорить. Идея, судя по блеску в его глазах, пришлась ему по душе. «Парный — это даже лучше» — тут же подхватил он. «Командная работа, стратегия… Я вижу, как это может быть весело. Например…» — он сделал паузу для драматизма — «…я и Джордан против вас двоих. Сборная России против смешанной Сборной Канады и США. Звучит… интригующе!». «Интересное предложение» — ровно произнес Никита. Его голос был спокоен, но каждое слово падало на лед четко, как удар клюшки: «Но тогда условия должны быть соответствующими. Не просто партия. А… матч до двух победных сетов. Чтобы было время адаптироваться к партнеру. И к сопернику». Он подчеркнул последние слова, и его взгляд на долю секунды задержался на Джордане. В нем был вопрос и… предупреждение: Ты точно этого хочешь? Дилан засмеялся, явно довольный, что вынудил Гусева включиться в его правила. «Мне нравится, как ты мыслишь, Гусь. Серьезно, с размахом. Матч до двух сетов — так до двух сетов. Джордан?» — он повернулся к Уилу — «Ты ведь не против показать нашим русским друзьям, как играют в теннис за океаном? Вдвоем?». Вопрос висел в воздухе, отравленный двойным смыслом. Все смотрели на Джордана: Дилан — с вызовом и азартом, Даня — с нетерпеливым ожиданием, Никита — с непроницаемой маской, за которой Джордан с трудом угадывал… надежду на отказ? Или на согласие? Старая, глупая гордость, желание не ударить в грязь лицом перед Никитой, перед всем, что олицетворяла эта «партия в теннис», перевесили внутреннюю тревогу. «Против?» — Джордан задрал подбородок, натягивая свою самую дерзкую ухмылку — «Я только за. Но учти, Сикки, на корте я не буду тебе пасы отдавать, если ты будешь стоять не на той позиции. Мои правила». «О, начинается» — усмехнулся Дилан, но его глаза блестели. Он добился своего: «На корте разберемся. Итак, завтра, после вечерней тренировки? Пока солнце еще светит?». «Договорились» — твердо сказал Никита, прежде чем Джордан успел что-то добавить. Он кивнул Дане, который уже сиял от предвкушения: «Мы предупредим Крис. Она будет судьей». «И зрителем» — добавил Даня — «Ей же нельзя активно участвовать, так хоть поболеет за нас! За сборную!». Свисток тренера, резкий и требовательный, призвал их назад к работе. Обсуждение было окончено. Но брошенная перчатка лежала на льду между ними. Джордан, отъезжая на свою позицию, чувствовал тяжесть этого выбора в каждой мышце. Завтра ему предстояло не просто играть в теннис. Ему предстояло балансировать на лезвии ножа: быть партнером человека, который откровенно флиртовал с ним и теперь с интересом поглядывал на его… на Никиту, и при этом попытаться не проиграть самому Гусеву. Это была самая сложная комбинация в его жизни.

***

Никита с нетерпением дождался возвращения в номер отеля. Весь тот странный, заряженный разговор о теннисе и оценивающие взгляды Дилана отступили на задний план перед простой, ясной перспективой. Они наедине. Впереди — целый вечер, который он мысленно выстраивал с самого утра, с того момента, как попросил Джордана подождать. Никита кинул сумку в угол номера, снимая спортивную кофту с логотипом «Динамо». Уил уже скрылся за дверью душевой, оставив ее слегка приоткрытой. Сначала донесся звук льющейся воды, а затем — нестройное, громкое пение, которое моментально заставило Никиту улыбнуться. Джордан пытался выучить какую-то русскую поп-песню, которую весь день крутили в автобусе, и делал это с чудовищным акцентом и полным отсутствием слуха. «Ты распугаешь всех чаек в Сочи!» — крикнул Никита в сторону приоткрытой двери, доставая из шкафа чистую футболку — «И соседей. У нас же, на минуточку, тихий час для отдыхающих!». Пение мгновенно оборвалось. «Ой, извините, маэстро!» — раздался голос, полный фальшивого раскаяния — «Я просто настраиваю голосовые связки для нашего вечера. Хочу спеть тебе серенаду. Или это не входит в план?». «В план входит ужин, прогулка и отсутствие звукового террора» — парировал Никита, натягивая футболку. Дверь ванной приоткрылась еще чуть-чуть, выпустив клуб пара, в котором возникла фигура Джордана, закутанного в огромное белое полотенце. «И прекрати глазеть. Иди одевайся» - закатил глаза Никита, когда заметил взгляд нападающего на себе. «Но я оцениваю!» — не отступал Джордан, облокотившись о косяк. Вода стекала с его волос по шее: «Это же моя прямая обязанность, как твоего… э-э-э… компаньона на вечер. Уверен, что эта футболка? Она же серая. Серый — это цвет скуки, Никки. А мы сегодня не за скукой идем в ресторан!». «У меня есть синяя» — сдался Никита, не в силах сдержать смех — «Только перестань стоять тут мокрым привидением. Ты весь пол зальешь». «Синяя! Отличный выбор!» — воскликнул Джордан, как будто это было гениальное открытие, и наконец скрылся, чтобы вытереться. Через минуту он выскочил из ванной в одних боксерах и принялся рыться в своем чемодане с сосредоточенным видом стратега: «Так, ужин у моря… Значит, нужен деним, который будет идеально сидеть на мне и сводить тебя с ума. И рубашка. Неформальная, но такая, чтобы все поняли: этот парень знает толк в хорошем времяпрепровождении». «Главное, чтобы тебе было удобно, а не чтобы «все поняли» — заметил Никита, наблюдая за этой суетой с теплым чувством в груди. Предвкушение снова вернулось, легкое и воздушное, как сочинский бриз. «Удобно — это когда ты смотришь на меня так, как смотрел пять минут назад» — парировал Джордан, натягивая джинсы. Он поймал взгляд Никиты в зеркале и подмигнул: Поэтому я выбираю… вот эту». Он достал темно-зеленую рубашку в клетку: «Цвет хвои. Напоминает твои глаза…». Никита фыркнул, но не мог оторвать глаз от того, как ткань ложится на широкие плечи Джордана. Тот ловко застегнул пуговицы, не заправляя рубашку, и повернулся, расставив руки: «Ну? Прохожу в следующий раунд?». «С трудом» — с притворной критичностью покачал головой Никита — «Но, пожалуй, даю шанс. Только заправь её, а то будешь выглядеть как подросток, сбежавший с уроков». «Но я и есть тот, кто сбежал!» — заявил Джордан, но всё же послушно заправил полы рубашки в джинсы — «Сбежал от всех к тебе. Это мой фирменный стиль. Теперь твоя очередь. Покажи, что ты выбрал для сводящего с ума канадца». Никита послушно продемонстрировал свою темно-синюю рубашку и простые темные джинсы. Джордан оценивающе потер подбородок: «Хм… Солидно. Надежно. Как швейцарские часы. Идеально, чтобы на их фоне сияла моя харизма. Одобрено!». Он подошел и поправил воротник рубашки Никиты, его пальцы ненадолго задержались на коже шеи. «Идеально» — повторил он уже тише, и его взгляд стал серьезным, теплым — «Совершенно идеально». Они вместе покинули номер. Вместе сели в такси. Вместе зашли в ресторан на берегу моря. И в каждом из этих «вместе» была своя мелодия. В такси это был тихий смех в полутьме, когда их колени соприкасались, а за окном мелькали огни набережной, и Джордан, забыв про свою «ослепительность», просто держал Никиту за руку, большой палец водил по его костяшкам. Шофер что-то бубнил про пробки, но они его не слышали. На террасе ресторана их накрыло тёплым, солёным дыханием ночного моря. Звук прибоя был негромким, но постоянным, как биение огромного сердца. Официант провёл их к столику у окна, сквозь которое открывался потрясающий вид на ночной берег моря. «Вот это место» — выдохнул Джордан, отставляя стул для Никиты с преувеличенной галантностью — «Практически наш личный кусочек океана. Только чайки воруют хлеб слишком громко. Я с ними поговорю». Никита сел, улыбаясь: «Оставь чаек в покое. Пусть едят. Они, наверное, на свидании». «Ага, романтика по-чайкиному: «Дорогая, я принёс тебе дохлую рыбку, воняющую, как твой бывший» — парировал Джордан, опускаясь напротив. Никита тихо рассмеялся шутке, скрываясь за меню. Он ощущал такое фундаментальное спокойствие, что просто растворялся в этом вечере и в мужчине, который сидел напротив него. Это была странная алхимия. Беспокойная, взрывная энергия Джордана, которая на льду или в раздевалке могла выбить из колеи, здесь, под шепот прибоя, превращалась во что-то иное. В теплый, устойчивый свет, у которого хотелось греться. «Он мой хаос» — подумал Никита с внутренней, тихой улыбкой – «И мое самое тихое место тоже». Уил подхватил меню, но смотрел не на него, а через край на Никиту. Свеча в центре стола бросала дрожащие тени на его лицо, делая знакомые черты мягче, а в глазах разжигая золотые искорки. «Что берешь?» — задумчиво перелистывая страницы, спросил нападающий. Но вопрос звучал не о еде. Он звучал как: «Нравится ли тебе здесь со мной?». «Пока не решил» — отозвался Никита, опуская меню — «Ты что, уже составил стратегический план атаки на кухню? С диаграммами и тактическими схемами?». «Естественно» — Джордан отложил меню с важным видом — «Фаза первая: закуски, чтобы усыпить бдительность вкусовых рецепторов. Фаза вторая: что-то массивное и мясное, чтобы застряло в памяти надолго. Фаза третья…». Он понизил голос до конспиративного шепота, наклоняясь вперед, так что пламя свечи отразилось в его зрачках: «…сладкая диверсия. Чтобы осталось приятное послевкусие. На весь следующий день». Никита слушал, и это странное чувство расслабления накрывало его с новой силой. Он ловил каждое слово, каждый отблеск света на его лице. «Вот он говорит о еде, а смотрит так, будто… будто я и есть это самое «приятное послевкусие» — промелькнуло у него в голове. Мысль была такой простой и такой оглушительной, что на мгновение перехватило дыхание. «А если мои вкусовые рецепторы не хотят быть усыпленными?» — нашел в себе силы парировать Никита, тоже наклоняясь ближе. Расстояние между ними сократилось до расстояния, на котором чувствуется тепло: «Если они хотят всё осознавать и запоминать? Каждый вкус. Каждый момент». Джордан замер. Вся игривая бравада на секунду сползла с его лица, обнажив что-то удивленное и беззащитное. Он, кажется, тоже почувствовал, что разговор перестал быть о еде. «Тогда…» — он произнес медленно, его взгляд скользнул по губам Никиты — «… тогда им придется несладко. Потому что я планирую быть… очень настойчивым. И очень запоминающимся». Официант, появившийся как раз в этот момент, нарушил натянутую, сладкую паузу. Они сделали заказ — обыденные слова о стейках и салатах звучали теперь как часть какого-то тайного ритуала. Когда они остались снова одни, Джордан откашлялся, возвращаясь к более безопасной территории: «Кстати, о запоминающемся… Ты когда-нибудь видел, как Мелли ест суши? Это ведь настоящий перформанс. Он никогда не признается, что не умеет пользоваться палочками, а потому наблюдать за этим – сплошное удовольствие. Он так сосредоточенно хмурится, будто разгадывает шахматную партию, а не пытается подцепить ролл». Никита рассмеялся, и смех был легким, естественным, вырвавшимся из самой глубины того спокойствия, что жило в нем сейчас. Он смотрел, как Джордан жестикулирует, изображая бой Бреннана с суши, и думал о том, как невероятно повезло — видеть этого человека вот так: не звездой лиги, не дерзким нападающим, а просто… Джо. Смешным, искренним, сияющим здесь, при свечах, ради него. Джордан видел этот смех, видел, как теплеют обычно такие серьезные зеленые глаза, и в его собственной груди происходило что-то странное и необъяснимое. Не адреналиновая вспышка перед матчем, не нервный трепет от флирта. Что-то гораздо более тихое и… теплое. Как будто кто-то внутри него, вечно мечущийся и ищущий острых ощущений, наконец присел отдохнуть, увидев это лицо. Он не давал этому чувству названия. Боялся даже думать об этом. Но оно было — это спокойное, глубокое тепло, которое разливалось по ребрам каждый раз, когда Никита смотрел на него так, как сейчас. Без оценок, без ожиданий. Просто… принимающе. «Знаешь» — вдруг сказал Никита, перебивая его рассказ. Он не планировал этого говорить, но слова вырвались сами: «Мне нравится твой смех. Даже когда он громкий и привлекает кучу ненужного внимания. Мне нравится, как у тебя морщатся уголки глаз. И как ты размахиваешь руками, когда рассказываешь что-то, что тебя зацепило». Джордан умолк. Он просто смотрел на Никиту, и это тепло в груди вдруг стало жарким, почти обжигающим. Оно пульсировало в такт его сердцу. Он улыбнулся — не своей ослепительной, голливудской улыбкой, а маленькой, немного кривой, настоящей. Ту, которую видели очень немногие. «Ну вот» — прошептал он, и его голос звучал чуть хрипло — «Теперь ты точно все испортил. Я теперь буду думать не о глупых историях, а о том… как у меня морщатся глаза. Спасибо, кстати. Я думал, никто не замечает таких мелочей». «Я замечаю все мелочи, которые касаются тебя» — просто ответил Никита. И это была чистая правда. И в этот момент Джордан понял, что это тепло — это не просто приятное чувство. Это было чувство… дома. Ощущение, что тебя видят. И от этого понимания стало одновременно страшно и невероятно спокойно. Он ничего не сказал. Просто протянул руку через стол, и Никита встретил ее своей. Пальцы сцепились крепко, надежно. Их разговор плавно перетек от абстрактных мыслей к конкретным планам. Они обсудили завтрашний матч с «Сочи» — как партнеры, мысленно проигрывая возможные связки. Потом речь зашла о том, как бы они хотели провести свободный день после игры, если позволит график. Джордан, конечно, грезил о «самой огромной чебуречной», а Никита с улыбкой предположил, что неплохо бы просто погулять по набережной без спешки. Зашла речь и о Бреннане, о его восстановлении в Миннесоте. Джордан на секунду помрачнел, глядя в темноту за бортиком террасы, но тут же, словно отгоняя тень, оживился: «Мелли у нас крепкий орешек. Выйдет на лед раньше, чем все думают. А я ему тогда устрою такую встречу… с оркестром и этими самыми чебуреками. Пусть завидует по-настоящему». Когда наступило время десерта — два куска воздушного шоколадного торта с ярким ягодным соусом, — Джордан уже по привычке потянулся своей вилкой к тарелке Никиты, не спрашивая. Его движение было уверенным, почти автоматическим. Но вилка встретила только воздух. Никита, не отрывая взгляда от него, спокойно и ловко отодвинул свою тарелку на несколько сантиметров в сторону. Уголок его губ дрогнул. «Эй, это что, новая тактика?» — фыркнул Джордан, но беззлобно — «Охрана десерта»? Я же всего один кусочек хотел! Для сравнения!». «Для сравнения твоего и моего?» — уточнил Никита, наконец поднимая глаза. В них играли смешинки при свете свечи: «Или просто потому что ты – любитель воровать чужие блюда?». «Я не воришка! Я… кулинарно любопытный!» — парировал Джордан, но вилку опустил. Он смотрел, что будет дальше, с интересом щенка, у которого отняли игрушку. Никита не спеша отломил аккуратный кусочек от своего торта, подцепил его на свою вилку. Шоколадный бисквит слегка дрожал, а на кончике блестела капля малинового соуса. Затем, не говоря ни слова, он медленно протянул руку через стол. Его взгляд был прикован к Джордану, полный тихого вызова и нежности одновременно. Уил замер. Все его шутки и гримасничество на миг испарились. Он смотрел на протянутую вилку, на этот кусочек торта, на серьезное лицо Никиты, и снова почувствовал то самое тепло в груди, теперь смешанное со сладким, почти головокружительным уколом нежности. Это был простой жест, но в нем было так много… заботы. Не «на, только отстань», а «я хочу сам тебя угостить». Он наклонился вперед, не отводя взгляда от зеленых глаз напротив, и бережно взял десерт с вилки. Его губы мягко сомкнулись на металле. Вкус шоколада, тающий и насыщенный, разлился по языку, но он почти не чувствовал его. Он чувствовал только это — момент абсолютной близости, эту немую передачу чего-то большего, чем просто сладкое. Прожевав и проглотив, Джордан выдохнул. Он все еще не мог отвести взгляд. «Ну?» — тихо спросил Никита, все еще держа вилку в воздухе. Легкая улыбка тронула его губы: «Каков вердикт? Стоило охранять?». «Стоило» — выдохнул Джордан, и его голос прозвучал чуть хрипло от нахлынувших чувств — «Потому что лучший кусочек…». Он сделал паузу, словно подбирая слова, которые не будут звучать слишком громко, но будут правдой: «…самый лучший кусочек — тот, который ты даешь сам. Он… другой на вкус». Никита медленно опустил вилку. Его взгляд смягчился, наполнившись тем теплым пониманием, от которого у Джордана снова свело живот. «Значит, моя тактика сработала» — заметил он, возвращаясь к шутливому тону, но в его глазах не было и тени насмешки — «Охрана десерта с последующей капитуляцией на выгодных условиях». «Капитуляцией?» — Джордан фыркнул, наконец откидываясь на спинку стула. Он чувствовал себя немного оглушенным, но в приятном смысле: «Это не капитуляция. Это… стратегическое партнерство. Ты охраняешь, а я получаю эксклюзивный доступ. На самых выгодных условиях». Он ковырнул вилкой свой десерт, но уже без прежнего энтузиазма. Его торт действительно казался теперь преснее. Потому что главным сладким вкусом этого вечера было не это. Это было что-то совсем другое, и оно разливалось по нему теплой, спокойной волной, заглушая все привычные тревоги и спешку. «Не хочешь пройтись?» — предложил Джордан, когда они уже расплатились и вышли на свежий воздух, наполненный запахом ночного моря. «Давай» — легко согласился Гусев. Они шли рядом, просто рядом. Без переплетенных рук, без прикосновений. Словно два друга, вышедших на прогулку после тяжелого тренировочного дня. Но тишина между ними была другая — не пустая, а наполненная эхом их недавнего разговора, вкусом шоколада и теплом свечи. Шум прибоя стал громче, ритмичным и гипнотизирующим. Никита замедлил шаг, глядя на темную, почти черную воду, разбивающуюся о волнорезы. Он остановился совсем, повернувшись лицом к морю. Его силуэт, прямой и собранный, вырисовывался на фоне бескрайней ночной синевы и редких огней на противоположном берегу. Он казался частью этого пейзажа — спокойной, вечной его частью. Джордан отстал на пару шагов. Он смотрел на эту спину, на ветер, который трепал темные волосы Никиты, и что-то внутри него сжалось — не больно, а остро, до щемящей нежности. Ему вдруг до ужаса захотелось сохранить этот миг. Не просто в памяти. В чем-то осязаемом. Он тихо достал из кармана джинсов свой телефон, но не стал его включать. Вместо этого его пальцы нашли в другом кармане небольшую, плотную прямоугольную коробочку. Он вытащил полароид — тот самый, который Никита подарил ему на Новый год. Тот, что теперь всегда был с ним. Беззвучно, стараясь не спугнуть момент, он поднял камеру. Мягкий щелчок затвора был почти неслышен под рокот волн. Камера выплюнула белую прямоугольную карточку. Джордан поймал ее, бережно встряхнул и, затаив дыхание, наблюдал, как в молочной дымке постепенно, словно проявляясь из ниоткуда, возникает силуэт Никиты на фоне ночного моря. Четкий, немного таинственный, невероятно красивый в своей естественности. Никита, услышав легкий шелест выезжающей фотографии, обернулся. Он увидел Джордана с камерой в руках и только что проявленным снимком. Удивление на его лице сменилось мягкой улыбкой. «Шпионишь?» — спросил он без упрека. «Нет» — честно ответил Джордан, подходя ближе. Он смотрел то на фото, то на оригинал перед собой: «Просто… хотел поймать. Вот это». Он махнул рукой в сторону моря и его фигуры: «Чтобы было». Он протянул фотографию Никите. Тот взял ее осторожно, за краешек, и стал рассматривать. На его лице отразилось что-то сложное — смущение, растроганность, легкое недоумение. «А что с ним теперь делать?» — спросил Никита, поднимая глаза. Джордан достал из того же кармана ручку с тонким стержнем и уже такой знакомый и родной стикер. «Оставь пару слов?» — предложил он, и в его голосе вдруг прозвучала неуверенность, которую он так редко позволял себе — «Не как на том, первом. А… как хочешь. Просто чтобы помнить. Этот вечер». Никита посмотрел на него, потом снова на фото. Молча взял ручку. Он прислонился к перилам набережной, используя свою ладонь как подставку, и на чистой ярко-желтой полоске, которую приклеил прямо под изображением что-то аккуратно вывел. Его почерк был ровным, без наклона. Джордан ждал, не дыша, глядя, как его пальцы двигаются. Потом Никита перестал писать и протянул фото обратно. Надпись была короткой, но она ударила Джордана прямо в солнечное сплетение, заставив сердце сделать немыслимый кульбит. Там было написано: «Тихий вечер. Громкое спокойствие. С тобой. Твой Никки». Джордан смотрел на эти слова, и комок в горле мешал ему что-то сказать. «Громкое спокойствие». Да. Именно так. Именно это он и чувствовал всю дорогу. Этот шум моря и эта оглушительная тишина и мир внутри, когда Никита был рядом. «Да» — наконец выдохнул он, его пальцы бережно сжали уголок фотографии — «Именно так». Он не стал благодарить. Не стал ничего добавлять. Просто аккуратно положил фото в свой карман, поближе к сердцу, как самую большую ценность. Потом поднял взгляд на Никиту, и в его улыбке, освещенной далеким фонарем, было все, что он не мог выразить словами. «Пойдем дальше?» — тихо спросил Никита, как будто ничего особенного не произошло. Как будто он не подарил ему целую вселенную в пару слов. «Пойдем» — кивнул Джордан. И на этот раз, когда они зашагали снова, их плечи почти соприкоснулись.

***

Номер отеля осветился мягким светом, когда они зашли внутрь. Джордан сразу прошел вглубь комнаты, сбросив куртку на кресло, пока Никита закрывал дверь, поворачивая замок и вешая табличку «не беспокоить» на ручку. Щелчок замка прозвучал в тишине необыкновенно громко. Внутри Никиты все клокотало, легкий страх и смущение заиграли с новой силой. Он посмотрел на Джордана. Тот уже лежал на кровати, прислонившись к изголовью, и снова, с каким-то почти болезненным вниманием, рассматривал тот самый полароид, казалось, полностью погрузившись в свои мысли. Именно это и подтолкнуло Никиту. Он не хотел, чтобы вечер закончился этой тихой грустью. Он хотел вернуть того Джордана — живого, сияющего, жадного до впечатлений. Гусев снял обувь, потом, сделав глубокий вдох, и темно-синюю рубашку, аккуратно повесив ее на спинку стула. Остался в простых темных джинсах и белой майке. «Джо» — позвал он, и его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал. Джордан вздрогнул и поднял глаза. Взгляд его был расфокусированным, но когда он увидел Никиту, стоящего посреди комнаты в какой-то… готовящейся позе, его глаза мгновенно прояснились и загорелись хищным, восторженным интересом. Он мгновенно сообразил. «О-хо-хо!» — Уил приподнялся на локтях, и широкая, беззаботная улыбка озарила его лицо — «Неужели я дождался? Тот самый, эксклюзивный, единственный в своем роде… показ хулы?». Его тон был полным ожидания и абсолютного, детского восторга. Это помогло. Немного. «Я обещал» — кивнул Никита, стараясь сохранить невозмутимость, но кончики его ушей горели. Он достал телефон, нашел ту самую мелодию — ритмичную, но не слишком откровенную: «Только… не смейся». «Смеяться?» — Джордан приложил руку к сердцу — «Я буду хранить благоговейное молчание. Как в музее. Только… здесь можно трогать экспонаты». Музыка зазвучала. Никита начал. Движения его были технически правильными, плавными, такими же красивыми, как и тогда. Но в них была заметна скованность. Он следил за своими руками, за бедрами, как будто проверял, все ли делает правильно. Это был красивый, но немного механический танец. Он чувствовал на себе горящий взгляд Джордана и буквально горел изнутри от стеснения. Джордан видел это. Видел, как напряжены его плечи, как он избегает прямого взгляда. И вместо того чтобы подтрунивать или требовать большего, его выражение лица смягчилось. Его восторг не угас, но стал… теплее. Более поддерживающим. «Эй, Никки» — тихо сказал он, перекрывая музыку. Когда Никита замер, глядя на него с вопросом, Джордан улыбнулся своей самой мягкой, ободряющей улыбкой: «Ты не на экзамене. И не на публике. Ты… со мной. Помнишь? Так что… забудь про шаги. Просто… почувствуй музыку. И посмотри на меня. Только на меня». Его слова были не приказом, а приглашением. Разрешением быть неидеальным. Быть собой. Никита задержал дыхание, потом медленно выдохнул. Он снова посмотрел на Джордана — не на зрителя, а на того, кто сидел на кровати с таким открытым, принимающим выражением лица. И что-то щелкнуло. Стеснение не исчезло полностью, но отступило, уступив место чему-то другому. Желанию понравиться ему. Не как исполнитель, а как… как Никита. Он снова начал двигаться. На этот раз движения стали естественнее. Он перестал контролировать каждую мышцу и позволил телу просто следовать за ритмом. Его взгляд не отрывался от Джордана, и в нем теперь читалось не смущение, а тихий, нарастающий вызов. Он приблизился к кровати, его бедра описывали плавные круги уже не отстраненно, а явно нацелено. Это все еще не было откровенным соблазнением, но это была отдача. И тогда Джордан не выдержал. Смотреть со стороны стало невыносимо. Медленно, не нарушая ритма, он соскользнул с кровати и встал перед ним. Он не пытался повторять движения — он просто подошел вплотную, входя в его пространство, и положил руки ему на талию, следуя за движением его бедер, задавая новый, более интимный ритм. Никита на мгновение замер от неожиданности, но тут же откликнулся. Его руки легли на плечи Джордана. Теперь это был не сольный танец, а дуэт. Глупый, импровизированный, ни на что не похожий. Джордан притянул его ближе, их тела соприкасались, двигаясь вместе в такт музыке. Его губы нашли ухо Никиты. «Вот так» — прошептал он, горячее дыхание обжигало кожу — «Вот так лучше. Гораздо лучше. Ты невыносимо прекрасен». Слова, смешанные с прикосновениями, сломали последние барьеры. Никита забыл про стеснение, про «правильные» движения. Он отвечал ему движением бедер, более смелым, более откровенным, прижимался всем телом, чувствуя ответное напряжение и жар. Это уже не был танец хулы. Это был танец желания, простой и понятный, где единственным правилом было стремление друг к другу. Когда музыка стихла, они не разорвали объятия. Они стояли, тяжело дыша, лоб в лоб, в тишине, которая гудела от невысказанного. Потом Никита, не выбираясь из рук Джордана, мягко повел его к кровати. Его взгляд был темным, полным обещаний и той самой страсти, которую он больше не собирался скрывать. «Частный показ окончен» - хрипло прошептал он, укладывая Уила на спину и нависая над ним – «А теперь… теперь начинается основное мероприятие». И началось оно не с поцелуя, а с того, что Никита медленно, не сводя с него глаз, стянул с него белую футболку, обнажая горячую кожу, покрытую легкой испариной. Ткань соскользнула с напряженных плеч, и Джордан почувствовал, как по всему телу пробежали мурашки — не от прохлады, а от этого сосредоточенного, властного взгляда. Потом Никита взялся за свою майку, сбросил ее одним резким движением через голову, и вот они оба были обнажены по пояс, дыхание сплеталось в такт. Джордан замер в предвкушении, забыв дышать. Этот редкий случай, когда Никита сам проявляет инициативу, снова вырвался наружу. И ему чертовски это нравилось. Нравилось, как Никита умеет терять контроль, как берет все в свои руки. Видеть эту обычно скрытую, могучую силу, направленную на него, было головокружительно. «Никки…» — попытался что-то сказать Джордан, но слова застряли в горле, когда Никита опустил голову и губами, горячими и влажными, коснулся его груди, чуть ниже ключицы. Это был не поцелуй, а скорее медленное, исследующее прикосновение, за которым последовал легкий укус. Джордан ахнул, выгнувшись. «Тише» — прошептал Никита, поднимая голову. В его зеленых глазах бушевал огонь, и в нем не было ни тени прежней неловкости. Была только уверенность и голод: «Сегодня… я веду. И ты будешь слушаться меня, понял?». Это был не вопрос. Это было условие. И Джордан, обезумевший от желания и восхищения, мог только кивнуть, его руки беспомощно вцепились в простыни. Он полностью отдавался этому, отдавался Никите, который, кажется, сбросил последние оковы. Он целовал его, проводил ладонями по каждому сантиметру кожи, и каждое его прикосновение было заявлением, обладанием, обещанием. Джордан ничего не контролировал, и это было самой освобождающей капитуляцией в его жизни. Он просто чувствовал, отвечал стоном на каждый поцелуй, притягивал его ближе, когда мог, и полностью растворялся в этом потоке. «Основное мероприятие» оказалось не тем, чего он ожидал. Оно оказалось лучше. Потому что это был не просто секс. Это было исследование. Внимательное, медленное, где каждый вдох и каждый вздох имели значение. Никита, как будто наверстывая упущенное время сомнений и ожиданий, изучал его тело с почти научной тщательностью и страстью художника. Его пальцы запоминали изгибы мышц, губы находили чувствительные места, о которых Джордан и сам не подозревал. Каждое прикосновение было вопросом и утверждением одновременно: «Здесь? Тебе нравится? Это — мое». Джордан отвечал без слов, телом, которое стало гибким и податливым в его руках. Он позволял поворачивать себя, прижимать к матрасу, обнимать так крепко, что казалось, они сольются в одно целое. Он шептал его имя — «Никки», «Никита». В какой-то момент они поменялись местами — не в борьбе за доминирование, а в естественном танце взаимности. Теперь уже Джордан смог показать все, что копилось в нем за эти недели: всю нежность, все восхищение, всю ту бережную жажду, которую он так часто маскировал под шуткой. Он целовал его, как утолял долгую жажду, и в каждом его движении было: «Я здесь. Я с тобой». Не было спешки. Не было мыслей о завтрашнем матче, о Дилане, о чем-либо за пределами этой комнаты. Было только тепло кожи, прерывистое дыхание, смешивающееся в темноте, и взгляды, которые говорили больше, чем любые слова. Когда наступила разрядка, волна, накрывшая их, была тихой, глубокой и всепоглощающей. Не взрывной, а разливающейся, как море в штиль — неизбежно, спокойно и полностью. Они рухнули рядом, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Джордан первым нашел силы протянуть руку, и Никита без колебаний прижался к нему, положив голову ему на плечо. Их сердца колотились в унисон, постепенно успокаиваясь. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — насыщенной, мирной, завершенной. Ни слова не было сказано. Не нужно было. Все, что нужно было знать, уже было высказано, показано, отдано. Джордан закрыл глаза, чувствуя вес Никиты на себе, его тепло, его дыхание на своей коже. И впервые за очень долгое время — возможно, впервые в жизни — он чувствовал себя не на краю, не в поиске, а в самом центре. В центре чего-то настоящего, тихого и бесконечно прочного. «Знаешь» — тихо, почти шепотом, нарушил тишину Никита, его губы коснулись ключицы Джордана — «Ты был прав. Я все-таки пожалел о том, что попросил подождать до вечера». Джордан фыркнул, и смех вышел у него глухим, довольным. Его рука легла на затылок Никиты: «О, так теперь ты понимаешь? Весь день я мучился, а ты… ты со своим «предвкушением». Почти довел меня до нервного срыва». «Зато, кажется, оно того стоило» — заметил Никита, и в его голосе слышалась улыбка — «Чтобы накопить достаточно… энтузиазма». «Энтузиазма» — с наслаждением растянул Джордан слово — «Да, это хорошее слово. Мой личный словарь пополнился. «Громкое спокойствие» и «накопленный энтузиазм». Наш с тобой личный диалект». Они помолчали еще немного, слушая, как за окном шумит море. «Джо?» — снова позвал Никита, уже почти сонно. «М-м?» - отозвался он. «Ты… ты в порядке?» — в этом простом вопросе слышалась забота, смешанная с остатками неуверенности. Всегда ответственный, всегда проверяющий. Джордан заставил себя приоткрыть один глаз. В полумраке он видел только смутные очертания лица Никиты, приподнятого над ним. «В порядке ли я?» — он фыркнул, но звук вышел сонным и блаженным — «Никки, я в таком порядке, что, кажется, мое лицо сейчас навсегда останется с этой глупой улыбкой». Никита тихо рассмеялся, и его дыхание снова коснулось кожи Джордана: «Хорошо. Просто… проверяю». «Не надо проверять» — прошептал Уил, нащупывая рукой его щеку и мягко притягивая обратно к своему плечу — «Все идеально». Джордан уже снова начал засыпать, когда Никита произнес последнее, едва слышно, уже почти во сне: «Завтра… на корте. Я сделаю вас одной левой». Джордан, уже на грани забытья, усмехнулся в темноту. Его губы коснулись макушки Никиты: «Мечтать не вредно, Никки». Гусев тихо рассмеялся, удобно устраиваясь на плече нападающего: «Ладно, давай спать, Джо. А то завтра проиграю, и мне будет стыдно перед Крис». «Она нас все равно засудит в твою пользу» — буркнул Джордан, но уже закрывая глаза — «У нее к тебе слабость. А ко мне — симпатия только за мои остроумие и шарм». «И за то, что ты громко храпишь» — добавил Никита уже совсем сонным голосом. «Я не храплю! Я… создаю звуковой фон!» - возмутился Джордан. Но ответа уже не последовало. Никита, кажется, уже начал проваливаться в сон, улыбка застыла на его губах. Джордан посмотрел на него, на этот профиль, освещенный лунным светом из окна, и снова почувствовал то странное, теплое сжатие в груди. Он притянул его еще ближе, до самого предела, и тихо, так, чтобы не разбудить, прошептал в темноту: «Спокойной ночи, Никки». И засыпая, он думал, что это, наверное, самая настоящая, самая неконтролируемая и самая лучшая капитуляция в его жизни. Капитуляция перед тишиной, перед спокойствием и перед этим человеком, который стал его самым громким и самым тихим местом одновременно.