Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Встречи Бреннана и Кирилла становились не просто обычным явлением — они стали ритмом, на который настраивались их будни. После того вечера с яблочным крамблом и старым советским фильмом что-то щёлкнуло и встало на свои места. Их совместные восстановительные тренировки в клинике теперь заканчивались не формальным «увидимся завтра», а планированием, куда пойти дальше. Сначала это были осторожные походы в кафе за углом, где они могли спрятаться за чашками кофе и разговорами обо всём на свете, кроме боли в колене и давления НХЛ. Потом смелость (или привычка) выросла до ужинов в небольших, непритязательных ресторанчиках, где Кирилла узнавали реже. Самое удивительное было в том, что эти встречи больше не нуждались в официальном поводе вроде «совместной реабилитации». Они встречались просто потому, что хотели. А присутствие Бреннана на домашних матчах «Миннесоты» и вовсе превратилось в неотъемлемую часть ритуала — для них обоих. И вот он снова стоял в почти пустом, пропахшем холодом и попкорном фойе «Эксел Энерджи Центра», прислонившись к стене. На нём была простая тёмная шапка, надвинутая пониже на лоб, но она уже не служила серьёзной маскировкой. За последние недели его лицо стало знакомым для местной хоккейной тусовки. Мимо проходили игроки «Уайлд», некоторые кивали ему, другие бросали короткое «Эй, Бреннан!», а кто-то и останавливался, чтобы перекинуться парой слов о только что закончившейся игре. Его принимали. Не как зрителя, а как своего — травмированного, временно выбывшего, но своего. Коллегу. Друга Капризова. Было странно и… тепло. Это ощущение принадлежности, которого ему так не хватало в первые одинокие недели восстановления вдали от дома. Он обменялся парой фраз с проходившим защитником, но его внимание уже было отвлечено. Из глубины коридора, ведущего из раздевалок, к нему быстро направлялся Кирилл. Бреннан чувствовал, как в груди что-то оживало и устремлялось навстречу — тихий, но неукротимый восторг, который он уже не пытался скрывать от самого себя. Капризов шёл почти бегом, слегка запыхавшийся, волосы были темными и влажными от душа. На нём был простой тёмный свитер и джинсы, и пах он теперь не льдом и потом, а чистотой, апельсиновым шампунем и чем-то неуловимо своим, родным. Увидев Бреннана, его лицо озарилось милой, немного кривоватой улыбкой, которая выставляла напоказ все тридцать два зуба и делала его похожим не на суперзвезду лиги, а на того самого парня с тренажёрного зала. «Привет!» — выдохнул Кирилл, уже в двух шагах. И прежде чем Бреннан успел что-то сказать, он оказался в его объятиях. Рука Кирилла обвила его талию быстрым, почти неловким, но безошибочно целенаправленным движением, притягивая к себе и одновременно слегка разворачивая спиной к остальному пространству фойе, создавая иллюзию уединения. Это был жест, полный доверия и стремительной нежности. «Привет» — улыбнулся в ответ Бреннан, и его голос прозвучал немного приглушённо от того, как близко оказалось его лицо. Он позволил себе на секунду прижаться щекой к его мокрым волосам: «Поздравляю, лучший бомбардир команды». Кирилл зарылся одной рукой в своих волосах на затылке, смущённо отводя взгляд, но его улыбка не угасала: «Спасибо». Дубль в матче. Очко за голевую передачу. Статистика говорила сама за себя, но Бреннан видел больше цифр. Он видел ту хищную грацию и холодную ясность мысли на льду, которые заставляли замирать не только трибуны, но и его, знающего цену каждому такому движению. Капризов был великолепен. Не только как хоккеист, но и как тот человек, который сейчас стоял перед ним, ещё полный адреналином игры, но уже мягкий и открытый. И Бреннан не смог сдержать комплимент, который рвался из его груди, переполненной гордостью и чем-то более личным, более нежным: «Ты был великолепен. Тот твой пас, да ещё на защитника. Ему оставалось только подставить клюшку». Кирилл расплылся в улыбке, на этот раз не смущённой, а счастливой и по-настоящему гордой. Комплимент от другого профессионала, человека, который сам читал игру на таком же уровне, значил для него неизмеримо больше, чем восторженные крики с трибун. «Он его, кстати, забил…» — добавил Кирилл, и в его голосе прозвучало искреннее, почти мальчишеское удовлетворение — не столько от своего паса, сколько от того, что замысел удался, что команда забила — «… красиво в верхний угол положил». Он наконец отпустил его талию, но их пространство оставалось общим, интимным, отгороженным от шума уходящих фанатов. «Ждал долго?» — спросил Кирилл, его взгляд скользнул по лицу Бреннана, выискивая признаки усталости или нетерпения — «Извини, пресса задержала…». «Всего ничего» — отмахнулся Бреннан. Он и правда не заметил времени: «Успел пообщаться с вашей обороной. Кажется, я становлюсь здесь своим привидением. Все уже знают, что после игры Капризова ждёт парень на костылях». Кирилл фыркнул, но в его глазах блеснуло удовольствие. «Пусть знают. Так даже лучше. Меньше лишних вопросов» — он сделал шаг назад, оглядев Бреннана с ног до головы — «Как нога? Не затекла, пока стоял?». «Всё в порядке, доктор» — улыбнулся Бреннан, слегка опираясь на костыль — «Гораздо лучше, чем пару недель назад. Скоро, глядишь, и на коньки встану… ну, для начала чтобы тебе шайбу на тренировке подавать». «Обещаю не смеяться над твоей «утиной походкой» первые пять минут» — парировал Кирилл, и его глаза сузились от смеха — «Ну что, поехали?». «Погоди…» — вдруг замялся Менелл. Он облизнул губы, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как привычная осторожность борется с новым, дерзким порывом. Затем быстро, пока не передумал, сделал шаг вперёд, притянул Кирилла за свитер навстречу к себе и поцеловал. Нежно, но уверенно, ощущая под своими губами ту самую, широкую, счастливую улыбку, которая сейчас была обращена только к нему. Кирилл ответил мгновенно, его рука легла на шею Бреннана, пальцы перебирали волосы у самого затылка. Это длилось всего несколько секунд, но в них поместилось всё напряжение ожидания после игры и радость от встречи. Когда они отстранились, оба немного запыхавшиеся, Кирилл прошептал, касаясь его лба своим: «Теперь точно поехали. Пока нас тут не сфотографировали для жёлтой прессы с заголовком «Загадочный незнакомец похищает звезду «Уайлд» прямо у раздевалки». «Угрожающе звучит» — фыркнул Бреннан, но его пальцы ещё на секунду задержались на ткани свитера Кирилла, прежде чем отпустить: «Поехали». Машина Кирилла мягко катила по ночным улицам Миннеаполиса, оставляя за собой огни стадиона. В салоне пахло кожей, чистотой и едва уловимым, знакомым запахом самого Кирилла — что-то среднее между дорогим апельсиновым гелем для душа и просто… им. Бреннан, устроившись на пассажирском сиденье, смотрел на мелькающие огни и чувствовал странное, глубокое спокойствие. Его нога в ортезе ныла привычной, тупой болью, но даже она сейчас казалась просто досадной деталью, а не центром вселенной. «Знаешь» — начал Кирилл, не сводя глаз с дороги, но его голос приобрёл задумчивые, немного сожалеющие нотки — «Через два дня мы вылетаем. На выездную серию. В Бостон, потом в Нью-Йорк». Он сделал паузу, будто взвешивая что-то: «А завтра… завтра у меня выходной. Полный. Никаких обязательных тренировок, медиа, ничего». Он рискнул бросить быстрый взгляд на Бреннана, прежде чем снова сосредоточиться на дороге: «И я… я не хочу терять это время. Всё, что мы можем провести вместе. Оно и так такое… зыбкое. Между моими разъездами и твоим восстановлением». Его пальцы слегка постукивали по рулю: «Так что у меня есть предложение. Может быть… неудобное и неловкое. Но… Ты сразу поедешь ко мне. Останешься. На ночь. А завтра… завтра у нас будет целый день. Весь. Можно ничего не делать. Или делать что угодно. Смотреть фильмы, заказать кучу еды, просто… быть рядом». Он выпалил это почти одним дыханием и замолчал, затаившись, ожидая реакции. В его предложении не было давления, только откровенная, почти ребячливая надежда и та самая неуверенность, которая иногда прорывалась сквозь его звездную броню. Бреннан смотрел на его профиль, освещённый неоном витрин и фонарей. Сердце в груди совершило медленный, тёплый кувырок. «С ночевой. Целый день». Это был шаг. Большой. Из мира осторожных свиданий и прогулок — в мир совместного быта, утреннего кофе и общей тишины. Страшно? Ещё бы. Но гораздо страшнее было бы сказать «нет» и увидеть, как та самая, редкая открытость в глазах Кирилла снова скроется под привычной сдержанностью. Он улыбнулся, глядя в боковое окно: «Знаешь, а моя нога… она начинает потихоньку расхаживаться. Доктор сегодня сказал, что прогресс хороший. Что ещё немного, и можно будет попробовать давать ей больше нагрузки. Без костылей, пока, конечно, не обойтись, но…». Он обернулся к Кириллу: «Но я думаю, я смогу осилить путь от твоей машины до твоего дома без героических усилий. И даже, возможно, не упасть завтра утром по пути на кухню». Он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе: «Так что… да. Я на это согласен. Чай у тебя есть? А то я без утренней чашечки чая — зрелище не для слабонервных». Кирилл рассмеялся — тихим, счастливым, облегчённым смехом. Его рука потянулась через разделитель и на мгновение легла на колено Бреннана, сжимая его тепло и с обещанием. «Чай есть. Самый чёрный и крепкий, какой ты только можешь представить. И запасной, на случай, если предпочитаешь зеленый» — он помолчал, и когда заговорил снова, в его голосе была та самая, тёплая нежность, которая заставляла Бреннана забыть, где он находится — «И завтра… мы никуда не торопимся. У нас есть целый день, чтобы придумать, чем его занять. Или… не придумывать вообще ничего». Машина свернула с шумной магистрали в тихий, престижный район, где среди высоких деревьев угадывались силуэты больших современных домов. Бреннан смотрел на приближающийся особняк Кирилла – не вычурный дворец, а скорее массивный, строгий дом из тёмного дерева и стекла, утопающий в снегу с расчищенными дорожками. Не квартира в небоскрёбе, а своя территория, своя крепость. И тот факт, что Кирилл вёл его именно сюда, а не в гостиничный номер или нейтральное пространство, значил ещё больше. Они вошли в просторный, минималистичный холл, где пахло деревом и чистотой. «Бросай вещи, где удобно» – кинул Кирилл, уже направляясь вглубь дома. Бреннан, опираясь на костыль, снял куртку, оглядываясь. Интерьер был таким же, как и его хозяин: сдержанным, дорогим, но без показной роскоши. На стенах – несколько современных картин, на полках – спортивные трофеи и книги. «Идём сюда» – позвал голос из гостиной. Бреннан последовал за ним в огромную комнату с панорамными окнами, выходящими в тёмный сейчас сад. Но центром притяжения был не вид, а камин. Настоящий, каменный, в котором уже весело потрескивали оранжевым пламенем поленья, отбрасывая на стены и потолок тёплые, пляшущие тени. Воздух пах дымом, деревом и чем-то уютным, домашним. «Садись, устраивайся» – сказал Кирилл, указывая на огромный, глубокий диван, стоящий прямо напротив огня – «Я сейчас». Он исчез на кухне, а Бреннан осторожно опустился на мягкую кожу, поставив костыли рядом. Он протянул руки к огню, чувствуя, как тепло разливается по коже, смывая январский холод и остаточную нервную дрожь. Через несколько минут Кирилл вернулся с подносом. На нём была тарелка с нарезанными сырами, вяленым мясом, орехами и виноградом – наскоро собранная, но элегантная закуска. И два больших бокала с тёмно-рубиновым вином. «Не шедевр кулинарии, но чтобы не пить на пустой желудок» – пояснил он, ставя поднос на низкий столик и усаживаясь рядом, ближе, чем того требовала вежливость – «За победу?». «За сегодня» – поправил Бреннан, беря бокал и чокнувшись с ним. Их взгляды встретились над краями хрусталя: «За хороший день». Они выпили. Вино было плотным, тёплым, с ягодным послевкусием. Молчание, повисшее между ними, было комфортным, наполненным треском поленьев и музыкой тишины. Говорили сначала о пустяках. О том, как Кирилл так и не приучился вовремя убирать снег, а потому опоздал на тренировку, разгребая сугробы возле гаража. О том, что Бреннану наконец-то разрешили ходить с тростью, но не на далекие расстояния. О смешном случае на тренировке «Уайлд». Смех был лёгким, естественным. Но чем дольше они сидели, чем больше опустошалась бутылка вина, тем чаще в разговоре стали возникать паузы. Не неловкие, а… насыщенные. Наполненные тем, что витало в воздухе с самого момента их встречи у стадиона, да и гораздо раньше. Взгляды задерживались друг на друге дольше, улыбки становились мягче, менее озорными и более… понимающими. Бреннан почувствовал, как подступает молчаливая, но ясная кульминация вечера. Она была в том, как пальцы Кирилла замерли на краю его бокала, как он откинулся на спинку дивана и смотрел на него через пламя камина, и в его глазах не было ни тени сомнения или вопроса, только тихое, уверенное ожидание. Именно Кирилл нарушил эту паузу, но не резко. Он поставил бокал, медленно, как будто давая себе и Бреннану последний шанс передумать, и придвинулся ближе. Их плечи соприкоснулись. Он не смотрел прямо на него, а разглядывал свои собственные пальцы, сплетённые на коленях. «Бреннан» — начал он, и его голос был тише обычного, без привычной бархатистой уверенности — «Я… я хочу этого. Очень. Но есть кое-что, о чём я думаю всё время». Он замолчал, собираясь с мыслями, и Бреннан почувствовал, как внутри всё сжимается от предчувствия. Не страха, а готовности услышать что-то важное. «Ты здесь… ненадолго» — продолжил Кирилл, наконец поднимая на него глаза. В них была не требовательность, а какая-то уязвимая серьёзность: «Я знаю, что ты вернёшься в Россию, как только сможешь. К своей команде, к своей жизни. И это… это правильно. Так и должно быть». Он сделал паузу, облизнув губы. «Но я… я не хочу, чтобы то, что между нами…» — он жестом обозначил пространство между ними, которое сейчас было таким крошечным — «… закончилось вместе с твоей реабилитацией. Я не хочу, чтобы этот вечер… и завтрашний день… были просто… красивой точкой. Памятью. Потому что для меня это уже… больше». Он произнёс это не как ультиматум, а как признание. Как раскрытую карту, которую он боялся показывать. В его словах не было давления, только обнажённая надежда и страх, что её не разделят. «Я не знаю, как это будет работать» — поспешно добавил он, увидев, как меняется выражение лица Бреннана. «С расстоянием, с графиками, со всем этим бардаком. Это будет сложно. Чертовски сложно. Может, даже невозможно. Но…» — он глубоко вздохнул — «Но я хочу попробовать. Если ты… если ты тоже этого захочешь. Не сейчас, не под влиянием момента. А… в принципе». Он замолчал, давая словам повиснуть в тёплом, трещащем от огня воздухе. Это не было требованием немедленного ответа. Это было приглашение. В мир, где «мы» не заканчивается у трапа самолёта. Бреннан смотрел на него, на этого сильного, знаменитого парня, который сейчас выглядел таким удивительно молодым и неуверенным. Страх перед будущим, который он сам загонял в дальний угол сознания, теперь был вытащен на свет и озвучен. И странным образом, это не пугало. Наоборот. Общая уязвимость делала всё более реальным. «Я… я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось» — тихо сказал Бреннан. Его голос был хриплым: «Я даже боялся об этом думать. Потому что да, это будет адски сложно. Но то, как я себя чувствую с тобой…». Он не нашёл слов и просто покачал головой, глядя на пламя в камине: «За это стоит побороться. Даже если шансы не в нашу пользу». Он повернулся к Кириллу и взял его руку, сплетённую в замок на коленях, разжал пальцы и вложил в них свою ладонь: «Я не знаю, как. Но я хочу попробовать. Не «красивый роман на время». А… что-то настоящее. Даже если настоящее будет по видеосвязи в пять утра по моему времени». Слова были простыми, но они сняли невидимое напряжение. Кирилл выдохнул, и его плечи опустились, будто с них сняли тяжёлый груз. Он не улыбнулся широко, лишь уголки его губ дрогнули в благодарной, облегчённой ухмылке: «В пять утра? Надо будет запомнить. Буду звонить тебе с тренировки, пока ты будешь пытаться не уснуть за чашкой кофе». Он поднял их сплетённые руки и мягко приложил ладонь Бреннана к своей щеке, закрыв глаза на секунду. «Тогда… тогда сейчас можно не думать о самолётах и разнице во времени, да?» — прошептал он, уже открывая глаза. В них снова появился тот самый, тёплый, сосредоточенный огонёк, но теперь без тени тревоги: «Сейчас можно думать только об… этом». И он наклонился, и его поцелуй был уже не вопросом и не признанием, а медленным, глубоким обещанием. Обещанием того, что начинается здесь и сейчас, но с молчаливой договорённостью иметь продолжение. Его руки, обнимающие Бреннана, осторожно, но настойчиво пробрались под футболку хоккеиста, ладони скользнули по тёплой, гладкой коже спины, прижимая его ближе к себе. Движения Кирилла были уверенными, но каждое из них сопровождалось короткой, проверяющей паузой — всё ли в порядке, не больно ли. Менелл, под мягким, но неотвратимым давлением нападающего, опускался на диванные подушки, его больную ногу Кирилл бережно придерживал за бедро, помогая устроиться поудобнее, не допуская ни одного резкого движения. И в этой заботе, смешанной с растущим желанием, было что-то невероятно интимное. Пальцы Капризова, исследовавшие линию его позвоночника, поднялись выше, к основанию шеи, и нащупали там мягкие, упрямые кудряшки, которые были почти скрыты под плотной шапкой-бини. Кирилл с тихим, одобрительным звуком, похожим на смешок, осторожно стянул её. Шапка бесшумно упала на ковёр. Его пальцы с наслаждением впутались в освободившиеся тёмные локоны, слегка потянув за них, чтобы лучше видеть лицо Бреннана. «Вот они» — прошептал Кирилл, отрываясь на секунду от его губ, его дыхание было горячим и прерывистым — «Я всё время хотел это сделать. С тех пор, как впервые увидел, как они выбиваются из-под шапки в спортзале». Его голос звучал с оттенком благоговейного открытия. Он снова поцеловал его, уже более властно, а его свободная рука продолжала своё путешествие, теперь уже спускаясь по его боку к пояснице, заставляя Бреннана выгибаться навстречу этому прикосновению. Всё происходило медленно, почти неспешно, как будто у них и вправду была целая вечность, а не просто ночь. Каждое движение Кирилла было выверенным, полным внимания к реакции другого, но при этом в нём чувствовалась та самая, хищная целеустремлённость, с которой он выигрывал пространство на льду. Только здесь его добычей была не шайба, а тихие вздохи, которые вырывались из груди Бреннана, и ответное, доверчивое расслабление его тела. Каждое прикосновение Кирилла было и исследованием, и утверждением, медленно стирающим последние границы. «Давай поднимемся наверх… в мою комнату» — прошептал Кирилл, его губы скользнули по линии челюсти Бреннана к уху. Он приподнялся, опираясь на локоть, и протянул руку, его глаза в полумраке казались тёмными и бездонными: «Там будет удобнее. Для тебя. И… для всего остального». В его голосе не было нетерпения, только забота и желание сделать всё правильно. Бреннан кивнул, не в силах выговорить ни слова. Его рука встретилась с протянутой ладонью Кирилла, и он позволил ему осторожно поднять себя с дивана, помогая сохранить равновесие. Кирилл не отпускал его руку, ведя к лестнице. Он шёл медленно, подстраиваясь под осторожные, всё ещё немного скованные шаги Бреннана. Лестница освещалась мягкой подсветкой, встроенной в стены. Они поднимались в тишине, нарушаемой лишь их дыханием и далёким треском огня внизу. Комната Кирилла была такой же, как и весь дом — просторной, минималистичной, но не стерильной. Большая кровать с тёмным бельём, панорамное окно, за которым угадывались очертания сада, несколько книг на тумбочке. Здесь пахло им ещё сильнее — чистым бельём, древесными нотами и чем-то неуловимо апельсиновым и спокойным. Кирилл помог Бреннану сесть на край широкой кровати. Но вместо того чтобы продолжить, он остался стоять перед ним, его лицо в полумраке было серьёзным и сосредоточенным. «Бреннан» — его голос прозвучал низко и хрипло, но очень чётко — «Прежде чем мы продолжим… Как ты хочешь, чтобы это было?». Вопрос повис в воздухе, неожиданный своей прямотой. Это был не вопрос о согласии — оно уже было дано. Это был вопрос о том, как им обоим будет лучше. Комфортнее. Приятнее. Бреннан, всё ещё сидя, с удивлением посмотрел на него. Вопрос сбил с толку, но и… согрел изнутри. Это было про уважение. Про внимание к деталям даже здесь, на грани. «Я…» — он облизнул губы — «Я не думал об этом так… конкретно». «А я думал» — тихо признался Кирилл. Его большой палец медленно провёл по линии нижней губы Бреннана. «Думал о том, чтобы всё было идеально для нас обоих. Твоя нога… Я не хочу причинить тебе боль или неудобство. И я хочу знать… предпочитаешь ли ты быть ведущим? Или тебе привычнее, комфортнее… другая позиция? Я…» — он на секунду замялся — «… я готов на всё. Главное, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Безопасно». Он говорил это без тени смущения, как обсуждал бы тактику на льду. Взросло. Ответственно. И это было невероятно сексуально. Бреннан почувствовал, как жар разливается по всему телу уже не только от желания, но и от этой заботливой прямоты. «Я…» — он сделал паузу, собираясь с мыслями. Честность требовала честности в ответ. «Я не уверен насчёт «ведущего». Думаю… мне бы хотелось, чтобы ты взял на себя инициативу. По крайней мере, в первый раз. Потому что ты…» — он подыскал слова — «… ты знаешь, как сделать так, чтобы всё было правильно. Даже здесь. А я… я хочу довериться. Если ты не против». Кирилл слушал, не сводя с него глаз, и медленно кивнул, как будто принимая на себя важную миссию. «Я не против. Я очень за» — его губы тронула лёгкая улыбка — «Я позабочусь о тебе. Обо всём». Кирилл снова прильнул к Бреннану, и их губы встретились в поцелуе, который уже не был ни робким, ни вопрошающим. В нём было знание и нарастающее, нетерпеливое желание. Руки Капризова, которые до этого лишь изучали тело под футболкой, теперь действовали с целеустремлённой эффективностью. Ловко подцепив края ткани, он потянул её вверх, прервав поцелуй лишь на секунду, из-за необходимости, и скинул её через изголовье кровати туда, где она мягко упала на пол. Теперь его губы нашли новую цель — чувствительную кожу шеи Бреннана. Он целовал её медленно, с наслаждением, чувствуя, как под его губами бьётся пульс, то ускоряясь, то замирая. Его зубы слегка коснулись ключицы, вызвав у Бреннана тихий, сдавленный стон, который был лучшей наградой. Всё это время пальцы Кирилла не прекращали своего движения — они скользили по обнажённому торсу, изучая каждый изгиб мышц, каждую давно знакомую ему по взглядам на тренировках, но теперь такую близкую и доступную деталь. Бреннан же, в свою очередь, не был пассивным. Его руки, которые до этого обнимали Кирилла за спину, пробирались под его свитер. Там его пальцы нащупали тонкую, почти шелковистую ткань белой рубашки и гладкие, холодные пуговицы. Он начал расстёгивать их одну за другой, движения его пальцев были немного неуверенными от волнения, но настойчивыми. Каждый щелчок расстёгивающейся пуговицы казался громким в тишине комнаты. Он ощущал под пальцами тёплое, упругое тело Кирилла, скрытое под слоями ткани, и с каждым расстёгнутым рядом доступ к нему становился больше. Кирилл, почувствовав его действия, на мгновение оторвался от его шеи, чтобы помочь, стягивая свитер через голову одним плавным движением. Теперь они оказались разделены только тонкой, уже расстёгнутой рубашкой. Кирилл сбросил и её с плеч, и она присоединилась к остальной одежде на полу. Теперь ничто не мешало контакту кожи с кожей. Кирилл снова опустился на него, и этот контакт был ошеломляющим — тёплым, живым, полным скрытой силы с одной стороны и ещё не до конца ушедшей уязвимости — с другой. Кирилл покрывал его лицо, шею, грудь поцелуями, которые становились всё более влажными, более требовательными. Его ладони скользили по бокам Бреннана, впиваясь в его талию, потом поднимались выше, чтобы большими пальцами провести по соскам, заставляя того выгнуться и резко вдохнуть. «Ты в порядке?» — прошептал Кирилл, его губы были в сантиметре от губ Бреннана. «Да» — выдохнул защитник, его голос звучал чужим, низким от желания — «Продолжай. Пожалуйста». И Кирилл продолжил. Его рука опустилась ниже, к поясу брюк Бреннана, и на этот раз не было медлительности — только уверенное движение, щелчок застёжки, шипение молнии. Он оттянул ткань вниз, помогая Бреннану окончательно освободиться от неё, и его собственные джинсы вскоре последовали по тому же пути. И вот они были полностью обнажены друг перед другом, в свете, пробивающемся из-под двери и от уличного фонаря за окном. Кирилл замер на мгновение, просто глядя, и в его взгляде было столько восхищения и жажды, что Бреннану стало жарко. Потом Кирилл медленно, давая тому время осознать каждый момент, опустился между его ног. Его прикосновения здесь были уже не просто нежными — они были умелыми, знающими, целенаправленными. Он изучал его реакцию, находил те места, которые заставляли Бреннана терять дар речи и впиваться пальцами в простыни. Всё происходило в каком-то замедленном, но невероятно интенсивном ритме. Кирилл не торопился, наслаждаясь каждым звуком, каждым вздохом, каждой реакцией тела под его руками и губами. Когда он наконец достал из тумбочки лубрикант и презерватив, его движения были точными и спокойными. Он снова посмотрел в глаза Бреннану, ища и находя там не страх, а полное, безоговорочное доверие и пылающее ответное желание. «Готов?» — его вопрос был почти риторическим, потому что ответ был уже в каждом их вздохе. «Да» — снова просто сказал Бреннан. И тогда Кирилл, осторожно, но без тени сомнения, вошёл в него. Первое ощущение было непривычным, немного пугающим своей интенсивностью, но Кирилл замер, давая ему привыкнуть, осыпая его лицо и губы поцелуями, шепча что-то ободряющее на русском, чего Бреннан не понимал, но чей нежный тон понимал абсолютно. Потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, каждый откат. Его руки держали Бреннана за бёдра, помогая ему найти удобный ритм, пальцы впивались в его кожу, но не причиняя боли — только утверждая эту новую, неразрывную связь. Бреннан откинул голову на подушки, закрыв глаза, полностью отдаваясь потоку ощущений. Боль уступила место чему-то новому, острому, всепоглощающему. Он чувствовал каждое движение Кирилла внутри себя, каждое прикосновение его рук, каждый горячий выдох на своей коже. Кирилл наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе, и их дыхание сплелось воедино. Ритм постепенно ускорялся, становясь более настойчивым, но Кирилл никогда не терял контроля, его глаза были прикованы к лицу Бреннана, считывая каждую эмоцию. И когда волна наконец накрыла Бреннана, заставив его выгнуться и с силой вцепиться в плечи Кирилла с глухим, сдавленным криком, Кирилл последовал за ним почти сразу, его собственное тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он уронил голову ему на плечо, тяжело дыша. Наступила тишина, нарушаемая только их спутанным дыханием и стуком сердца Бреннана в ушах. Кирилл осторожно вышел из него и упал рядом, сразу же притянув Бреннана к себе, обвивая руками так, чтобы ни один сантиметр их тел не терял контакта. Он целовал его в висок, в плечо, шепча что-то бессвязное и нежное. Бреннан лежал, прижавшись к его груди, слушая бешеный ритм его сердца, который постепенно замедлялся. Физическое удовольствие медленно отступало, оставляя после себя глубокое, тёплое, почти эйфорическое спокойствие и странное ощущение… целостности. Как будто какая-то часть его, о которой он не подозревал, наконец встала на своё место. «Всё в порядке?» — снова спросил Кирилл, его губы двигались у него в волосах — «Ничего не болит?». «Всё… идеально» — честно ответил Бреннан, и ему не нужно было ничего добавлять. Это слово вмещало в себя всё — и физические ощущения, и эмоциональную насыщенность, и эту новую, тихую уверенность в том, что они сделали правильный выбор. Оба. Кирилл, казалось, растворился в нем. Его тактильность, всегда сдержанная и осторожная, теперь раскрылась во всей своей интенсивности, и Бреннан просто плавился в этом потоке прикосновений. Кирилл не просто лежал рядом — он окутывал. Его губы, влажные и тёплые, не находили себе места: они касались виска Бреннана, затем перебирались к уголку глаза, целовали веко, спускались по скуле к углу рта, где задерживались, чтобы мягко прикоснуться. Потом снова поднимались, чтобы вдохнуть запах его волос у самого корня, носом провести по линии роста, и снова вернуться к коже. Казалось, он хотел запечатлеть каждую молекулу, каждый запах, каждую текстуру. Его руки были в непрерывном движении. Одна лежала на талии Бреннана, большой палец делал медленные, гипнотические круги по самой чувствительной части боков, то слегка нажимая, то едва касаясь, вызывая мурашки. Другая рука скользила по его спине — снизу вверх, от поясницы к лопаткам, ощупывая каждый позвонок, каждую мышцу, то сжимая ладонь в почти властном захвате, то расслабляясь до невесомого поглаживания. Пальцы Кирилла впивались в кожу, когда волна особенно сильных эмоций накрывала его, а потом разжимались, ладонью гладя, успокаивая, как будто извиняясь за эту внезапную силу. Иногда он просто клал открытую ладонь ему на грудь, поверх сердца, и лежал так, прислушиваясь к его ударам, а своим дыханием синхронизируясь с ними. Бреннан лежал, полностью отдавшись этому исследованию. Он чувствовал себя драгоценностью, которую нашли и теперь с благоговением изучают. Каждое прикосновение Кирилла было не просто физическим — оно было полным благодарности, облегчения и чего-то такого глубокого, что слова были бы лишними. Он закрыл глаза, позволяя ощущениям разливаться по телу тёплой, тягучей волной, растворяя последние остатки напряжения где-то глубоко внутри. Кирилл с явным усилием оторвался от него, как будто преодолевая силу притяжения. Он приподнялся на локте, и в его глазах, ещё тёмных от недавней страсти, теперь читалась практическая забота. Его пальцы медленно провели по вспотевшему виску Бреннана. «Ты… не хочешь принять душ?» — тихо спросил он, его голос был хриплым, но мягким — «Я могу… я могу тебе помочь, если нужно. Поддержать, или… просто принести всё, что надо». Предложение было сделано настолько естественно, без тени смущения или двусмысленности, что на секунду Бреннан даже растерялся. Представить себя сейчас в душе, уязвимого, с непослушной ногой, под наблюдательным, пусть и нежным, взглядом Кирилла… Нет. Это было слишком. Слишком интимно, слишком откровенно даже после всего, что только что произошло. «Нет» — быстро, почти резко ответил Бреннан, чувствуя, как по щекам разливается знакомый румянец смущения. Он отвёл взгляд: «Спасибо, но… нет. Я… утром приму». Он ждал лёгкого разочарования, нажима, шутки. Но ничего подобного не последовало. Кирилл просто кивнул, как будто принял к сведению самый обычный факт: «Понял. Тогда просто полежи. Я сейчас». Он легко соскользнул с кровати и вышел из комнаты. Бреннан остался лежать, прислушиваясь к звукам за дверью: лёгкие шаги по лестнице, щелчок холодильника. Через минуту Кирилл вернулся. В одной руке у него была открытая бутылка холодной воды, в другой — такая же, но для себя. Он сел на край кровати рядом с Бреннаном. «Вот» — он протянул бутылку — «Пей. После всего этого организм обезвожен». В его тоне снова проскользнула та самая, слегка покровительственная серьёзность, с которой он говорил о тренировках или питании. Бреннан взял бутылку. Вода была прохладной, почти ледяной, и он с жадностью сделал несколько глотков, не понимая, как сильно оказывается он хотел пить. Кирилл наблюдал за ним, попивая из своей бутылки, и его взгляд был спокойным, оценивающим. «Достаточно?» — спросил он, когда Бреннан опустил бутылку. «Да, спасибо» - ответил Менелл. Кирилл взял у него почти пустую бутылку, поставил обе на тумбочку, а затем, без лишних слов, вернулся под одеяло. Но теперь его движения были другими — не страстными и цепкими, а практичными и обустраивающими. Он поправил подушку под головой Бреннана, убедился, что травмированная нога в ортезе лежит удобно, не подворачиваясь. Потом притянул его к себе, устроив так, чтобы Бреннан лежал на боку, прижавшись спиной к его груди, а его собственная рука легла ему на живот — тяжело, тепло, защищающе. «Так лучше?» — прошептал Кирилл ему в затылок, его губы коснулись кожи — «Ничего не давит?». «Нет» — тихо ответил Бреннан, и это была правда. В этой позе он чувствовал себя укрытым, защищённым, но не ограниченным: «Всё хорошо». Кирилл удовлетворённо вздохнул, и его дыхание сразу стало глубже, ровнее. Он натянул одеяло им на плечи, и его последним сознательным движением стало то, что он прижался лицом к шее Бреннана, оставив там лёгкий, сонный поцелуй. Его рука на животе Бреннана полностью расслабилась, осталась на месте. Бреннан лежал, прислушиваясь к ровному, но ещё не сонному дыханию Кирилла у себя за спиной, чувствуя тяжесть его защищающей руки. И вдруг это ощущение — быть полностью окружённым, оберегаемым — стало не просто приятным, а... требовало отклика. Не из чувства долга, а из чего-то более простого и настоящего. В груди что-то сладко щемило, подталкивая его. Он не должен был ничего. Он хотел. Хотел показать, что эта забота не уходит в пустоту. Что он не просто принимает, а отвечает. Он замер на секунду, собираясь с духом, а потом медленно, осторожно начал поворачиваться в его объятиях. Кирилл, почувствовав движение, не сопротивлялся, лишь слегка ослабил хватку, позволяя ему развернуться. Теперь они лежали лицом к лицу в полумраке. Бреннан мог разглядеть только смутные очертания его лица, блеск глаз. Не говоря ни слова, потому что слова казались сейчас слишком грубыми и ненужными, Бреннан поднял руку. Его пальцы, слегка дрожа от непривычной смеси нежности и остатков смущения, коснулись лица Кирилла. Он провёл подушечкой большого пальца по его брови, сглаживая невидимую складку, затем по скуле, ощущая под кожей твёрдую кость и лёгкую щетину. Его прикосновение было вопросительным, почти робким, но абсолютно искренним. Потом его пальцы скользнули в волосы у его виска, мягко откидывая непослушную прядь. Он не целовал его. Он просто смотрел и касался, изучая черты этого лица так близко, как никогда раньше, пытаясь передать через кожу всё, что бушевало у него внутри — благодарность, нежность, это новое, оглушающее чувство принадлежности. Его другая рука нашла руку Кирилла, всё ещё лежавшую у него на боку, и вплела свои пальцы между его пальцами, сжав их — не сильно, но уверенно. Кирилл не шевелился. Он просто смотрел на него, и его глаза постепенно смягчались, наполняясь чем-то безмерно тёплым и удивлённым. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к ладони Бреннана, и его губы приоткрылись в едва уловимой, беззвучной улыбке. Это был язык, который он понимал без перевода. «Всё хорошо?» — наконец прошептал Кирилл, его дыхание смешалось с дыханием Бреннана. «Да» — так же тихо ответил Менелл, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств — «Просто… хотел быть ближе». Так они и лежали — нос к носу, лоб ко лбу, пальцы сплетённые, дыхание общее. Тишина была густой и сладкой, нарушаемой лишь потрескиванием умирающего огня в камине где-то внизу. Потом Кирилл медленно наклонил голову и коснулся его губ своими. Это был не поцелуй в полном смысле слова, а скорее ленивое, едва ощутимое прикосновение, как будто он просто проверял их форму, их тепло. Бреннан ответил тем же — чуть сильнее прижался, позволив губам слегка разомкнуться, но не углубляя поцелуй. Это было похоже на медленную, сонную игру. Кирилл оторвался на сантиметр, улыбнулся той самой, кривоватой улыбкой, которая делала его глаза узкими и тёплыми, и снова прильнул. На этот раз поцелуй стал чуть увереннее, чуть влажнее, но всё таким же неспешным. Он был лишён какой бы то ни было спешки, любого намёка на страсть, которая бушевала здесь час назад. Это было просто… наслаждение близостью. Наслаждение самим фактом, что можно вот так, бесконечно, целовать друг друга просто потому, что хочется. Потом Кирилл улегся на подушки, приглашая Бреннана устроиться на его груди. Тот последовал за ним, положив голову ему под ключицу, а руку — на грудь, прямо над сердцем. Кирилл обвил его плечи, а его губы нашли макушку Бреннана, оставляя там лёгкие, сонные поцелуи. Его другая рука снова легла на его спину, медленно, ритмично водя ладонью по позвоночнику сверху вниз. Это было гипнотическое, убаюкивающее движение. Бреннан в ответ прижимался к нему, его собственные пальцы рисовали медленные, бессмысленные круги на его коже. Он поцеловал его в основание горла, чувствуя, как под губами дрогнул кадык, и услышал тихое, довольное урчание где-то у себя над головой. Их дыхание постепенно синхронизировалось, становясь всё глубже и ровнее. Ленивые поцелуи сменились просто тёплыми прикосновениями губ к коже — к плечу, к виску, к тыльной стороне ладони. Движения становились всё более тягучими, редкими. «Спи» — прошептал наконец Кирилл, его слова уже были обволакивающими, густыми от наступающего сна — «У нас завтра… целый день». Бреннан что-то пробормотал в ответ, но даже сам не понял что. Сознание уже уплывало, уносимое волнами тепла, безопасности и этого ровного, мощного стука сердца под его ухом. Его последним осознанным ощущением было то, как пальцы Кирилла перестали водить по спине, а просто легли тяжёлой, тёплой ладонью между его лопаток, замирая в окончательном, охраняющем прикосновении. И они заснули. Не сразу отпустив друг друга, а сплетённые, как корни двух деревьев, выросших слишком близко. В комнате, где теперь пахло ими обоими — кожей, покоем и едва уловимым ароматом тлеющих в камине внизу поленьев, доносившимся снизу. Завтра будет целый день. А пока что была только эта ночь, эта тишина и это совершенное, безмятежное чувство, что ты — именно там, где должен быть.

***

Самолёт, уносящий «Динамо» из солнечного Сочи, гудел ровным, убаюкивающим гулом. В салоне царила расслабленная, победная атмосфера, усиленная присутствием семей и близких — поощрительная поездка после успешного выезда. Общее настроение было лёгким и праздничным. Но самым ярким источником энергии в салоне был, без сомнения, Даня Пыленков. Хотя сейчас он сидел относительно спокойно, в своём кресле у прохода. Рядом, у окна, устроилась Крис, положив больную ногу на специально оставленное для неё свободное место перед ним. Её костыли аккуратно стояли рядом, в уголке. Даня сиял изнутри, и это сияние исходило не только от первого гола в сезоне — красивого, хитроумного, забитого в большинстве. Оно исходило от того, что она была здесь. Рядом. И видела всё это вживую. Крис, казалось, была погружена в созерцание облаков за иллюминатором, но уголки её губ были приподняты. Почувствовав его взгляд, она обернулась. «Что, герой дня, не спится? Адреналин ещё не выветрился?» — её голос был тихим, чтобы не мешать другим, но в нём слышалась та самая, тёплая усмешка. «Какое там спать!» — Даня прошептал с тем же пылом, но уже без крика — «Ты же всё видела вблизи! Тот момент, когда защитник попёрся на Никиту, а я уже проскочил за спину? Это же…». Он развёл руками, не в силах передать ощущение. «Я видела» — кивнула Крис, и в её глазах вспыхнули те же искры азарта, что горели на льду у неё когда-то — «Это был не просто гол, Дань. Это был выстрел снайпера. Чистый. Холодный. Идеально выбранный момент. Ты его выждал, как настоящий хищник». Её слова, профессиональные и точные, ударили его сильнее любой восторженной похвалы. Это была оценка коллеги. Более того — того самого человека, чьё мнение о хоккее для него значило невероятно много. «И твоё лицо…» — он не удержался — «Когда шайба только оторвалась от крюка. У тебя там… всё стало таким сосредоточенным. Как будто ты сама её пустила». Крис слегка покраснела и отмахнулась, но не стала отрицать. «Старые рефлексы» — сказала она — «Тело помнит, что нужно делать, даже когда ноги не работают. Но это был твой момент, Даня. Твой и Никиты. Вы его вытащили». Он взял её руку, лежавшую на подлокотнике, и сжал в своей. Здесь, в салоне, среди своих, это не выглядело чем-то вызывающим. «Это потому что ты была там» — сказал он уже без шуток, глядя ей прямо в глаза — «Выездной матч, трибуны чужих… а ты сидишь там, как наш талисман. И я подумал: «Чёрт, надо же ей показать класс». Сам не знаю почему». «Значит, я теперь должна летать на все выезды?» — улыбнулась Крис, но в её взгляде была благодарность — «Дороговатое удовольствие для клуба — личный мотиватор для защитника». «Самый эффективный» — без тени сомнения заявил Даня. Разговор постепенно сменился комфортным молчанием. Крис смотрела в иллюминатор на проплывающую внизу темноту, подсвеченную редкими огнями городов, а Даня наблюдал за её профилем, освещённым мягким светом ламп. И вдруг в его памяти, ярко и отчётливо, всплыл совсем другой образ. Не трибуны Сочи, а стерильная белизна палаты в Миннесоте. Запах антисептика. Её бледное, измученное болью лицо на подушке. И его собственный голос, тихий и неуверенный, задающий тот самый, важный вопрос. «Переедешь ко мне?». Он глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце начинает биться чаще уже не от адреналина игры. Он осторожно протянул руку и накрыл её ладонь, лежавшую на подлокотнике между ними. Его пальцы мягко обвили её. То «да» тогда было сказано из боли, из страха, из необходимости опоры. А сейчас… сейчас всё было иначе. «Крис» — начал он, его голос был тихим, но очень твёрдым — «Ты помнишь, что тогда, в больнице, ты сказала «да»?». Она медленно отвела взгляд от окна и посмотрела на него. В её глазах не было удивления, только глубокая, сосредоточенная серьёзность. Она кивнула: «Помню. И я не передумала». Эти слова должны были обрадовать его, но он увидел тень в её глазах. Не сомнение в нём или в их чувствах. А что-то другое. «Но?» — мягко спросил он. «Но…» — она вздохнула, и её пальцы слегка сжали его подушечки — «Это всё так… ново. И страшно. Я живу с Никитой. Уже… кажется, целую вечность. Его квартира — это мой дом после того, как всё рухнуло. Он… он не просто лучший друг. Он как… часть семьи. Часть моего быта. Мы вместе завариваем утренний чай, он ноет, что я оставляю спортивные вещи в гостиной, я ворчу на его вечные загоны, которыми он сам забивает свою голову…». Она говорила быстро, словно оправдываясь, и её голос дрогнул: «И мысль, что этого не будет… что я буду просыпаться не в той знакомой комнате, не услышу его ворчание из кухни… Мне от этого становится… пусто. И я чувствую себя ужасно, потому что это же ты. Тот, кого я люблю. И с тобой я хочу строить своё. Но отпустить это старое, это привычное, это… безопасное…». Она замолчала, и в её глазах стояли не слезы, а та самая, взрослая, сложная грусть, с которой приходится принимать решения, меняющие жизнь. Даня слушал, не перебивая, его сердце сжималось от понимания. Он не ревновал к Никите. Он понимал. Слишком хорошо понимал. «Крис» — сказал он очень мягко, проводя большим пальцем по её костяшкам — «Я не прошу тебя отпустить Никиту. Он твой брат. Он никуда не денется. Он просто… станет чуть дальше. Физически. Но от этого не менее родным. Просто теперь у тебя будет два дома. Один — где твой брат-Наставник. И другой — где твой парень. Где мы с тобой будем заваривать наш чай и оставлять носки где попало. И ты сможешь не выбирать. Ты сможешь спокойно быть там, где захочешь. Просто… чуть ближе ко мне». Он приподнял их сплетённые руки и прижал её ладонь к своей груди, прямо над сердцем: «Я не хочу ничего ломать. Я хочу… достроить. Добавить к твоей жизни ещё один пласт. Ещё одну точку опоры. Чтобы ты знала, что есть место, которое — только наше. Где ты можешь быть просто Крис. Не бывшей хоккеисткой, не подругой Никиты, а… моей девушкой. И собой. И это не замена. Это — продолжение». Крис смотрела на него, и по её лицу медленно, как рассвет, разливалось осознание. Страх не исчез, но он отступил перед ясностью его слов. Он не требовал разрыва. Он предлагал расширение. Её мира. Её понятия «дом». «То есть… я не должна выбирать?» — прошептала она, как будто проверяя, правильно ли поняла. «Боже, нет!» — он покачал головой, и в его глазах вспыхнула улыбка — «Выбирать между мной и Никитой? Это как выбирать между клюшкой и коньками. Бессмысленно и вредно для игры. Ты можешь иметь и то, и другое. Просто для разных ситуаций». Она рассмеялась, коротким, счастливым смешком, который смыл остатки напряжения: «Ты всегда всё сводишь к хоккею». «Это единственный язык, на котором я уверенно говорю о важных вещах» — парировал он — «Так что? Мы начинаем потихоньку? Не завтра, не с понедельника. А когда ты будешь готова. Можешь начать с того, чтобы оставить у меня зубную щётку. Или любимый чай. А костыли в прихожей… ну, они могут побыть и в двух местах, пока не понадобятся только в одном». Это было так просто. Так по-детски и так по-взрослому одновременно. Крис посмотрела на их сплетённые руки, на его твёрдое, любящее лицо, и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, вставая на своё место. Она не теряла Никиту. Она приобретала Данино пространство в своей жизни. Своё собственное, взрослое пространство с человеком, которого любит. «Знаешь что?» — сказала она, и её голос снова обрёл уверенность — «Думаю, для начала хватит и зубной щётки. А там посмотрим. Но… да. Я хочу. Строить это. С тобой». Он не стал кричать от радости или обнимать её. Он просто поднёс её руку к губам и оставил на ней долгий, тёплый поцелуй, в котором было и обещание, и благодарность, и огромное облегчение. «Отлично» — прошептал он — «Значит, начинаем с малого. А пока… пока мы просто летим домой. Вместе». И они снова замолчали, но теперь тишина между ними была другой — не неловкой, а наполненной новым, общим пониманием и тихой радостью от того первого, крошечного шага в их общее будущее. Шага, который начинался не с переезда, а с простого решения — быть вместе. По-настоящему. А в это время в другой части самолета разворачивалась совершенно другая картина. Никита сидел возле иллюминатора, отгороженный от соседа опущенным подлокотником и собственными мыслями. Он смотрел не на проплывающие внизу облака, а на два кресла чуть впереди и через проход. Туда, где сквозь щель между сиденьями была видна кудрявая макушка Джордана. Он говорил что-то своему соседу, и по ритмичным взмахам руки было понятно — он снова в своей стихии. Шутит, рассказывает, существует на полную громкость. Мысли Никиты были далеки от возвращения домой и предвкушения выходного. Они снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивали все, произошедшее в Сочи. Тот ночной разговор, ту дрожь в голосе Джордана, ту хрупкость, которую тот наконец позволил себе показать. Никита тогда почувствовал, что пробил лёд. Что они нашли какую-то общую, тихую точку понимания. Но с рассветом лёд снова нарос. Только теперь он был не молчаливым, а громким. Уил снова вернулся в своё привычное состояние — ярче всех, шумнее всех, заметнее всех. Он блистал на корте, зажигал на ужинах, был душой любой компании. И всё это было направлено мимо Никиты. На публике они играли свои роли — нападающий и тот, кто всегда знает, где окажется его пас. Коллеги. Спортивный интерес. Ничего более. Ни одного лишнего взгляда, ни одного случайного прикосновения, которое могло бы выдать что-то большее. А наедине… Наедине Джордан действовал с противоположной, но столь же изматывающей тактикой. Он словно пытался заткнуть собой всё пространство между ними. Он обнимал его, целовал — то стремительно и страстно, как будто боялся, что его остановят, то с преувеличенной, почти театральной нежностью. Но в этих объятиях не было той самой, тихой уверенности, которая бывала у них раньше. В них была напряжённая интенсивность. Как будто Джордан не наслаждался моментом, а отчаянно что-то доказывал. Себе? Ему? Миру? И самое странное — после таких моментов он снова отскакивал, как мячик, и снова превращался в того сверкающего, недосягаемого Джордана Уила для всех остальных. Никита сжал руку в кулак на колене. Он чувствовал себя так, будто ловит дым. Только что он держал в руках что-то настоящее, хрупкое и тёплое. А теперь перед ним снова была зеркальная стена, которая то отражала ослепительную улыбку для всех, то на мгновение становилась прозрачной, открывая за ней не покой, а настоящую, немую панику. Спереди раздался смех. Громкий, но искренний, тот самый, который исходил изнутри и за которым следовала пауза, чтобы перевести дух. Взгляд Никиты тут же, как на привязи, упал туда. Сердце боязненно сжалось, а потом ушло в пятки. Рядом с Джорданом сидел он. Дилан Сикьюра. Расслабленный, откинувшийся в кресле, с улыбкой, направленной исключительно на Уила. Тот самый, при ком Джордан наконец становился расслабленным. Тот, рядом с кем он позволял себе эту лёгкую, непринуждённую развязность, без надрыва и показного блеска. Тот… с чьих точных, выверенных пасов Джордан теперь забивал. В Сочи Уил отличился дважды. И оба гола были после передач Сикьюры. На льду они выглядели идеальным, почти телепатическим дуэтом. Никита тоже набрал очки в этих матчах. Он забил сам и сделал голевую передачу — именно Джордану. Казалось, он словно отчаянно кричал всем своим существом: «Ну же, Джо, я же здесь! С тобой! Я тоже забиваю, я тоже отдаю тебе пас! Смотри на меня!». Но все эти немые, яростные крики, казалось, пролетали мимо, разбиваясь о спину Джордана, повёрнутую к нему в самолёте и внимательно слушающую очередную историю Дилана. А наедине… наедине Никита боялся поднять хоть один незаданный вопрос. Боялся, что любое «что происходит?» спровоцирует не разговор, а новый виток этой изматывающей игры — либо в страстное примирение, либо в ледяное отстранение. Он застрял в этом липком, мучительном бездействии. Никита так напряжённо всматривался в профиль Сикьюры и затылок Джордана, что не заметил, как его сосед, Игорь Ожиганов, давно перестал делать вид, что спит. Жига наблюдал за ним не осуждающе, а с тяжеловатой, братской озабоченностью. Он вздохнул, привлекая внимание, и когда Никита машинально повернул к нему голову, Игорь заговорил тихо, но без обиняков: «Гусь, хватит. Ты себе всю печень прогрызёшь, глядя туда». Никита лишь мотнул головой, отводя взгляд обратно в иллюминатор: «Оставь, Жига. Не сейчас». «А когда?» — настаивал Игорь, его голос был спокойным, но настойчивым — «Когда он снова сделает что-нибудь… ветреное? Я же не со зла. Просто вижу, как ты опять в эту же лужу садишься. Только теперь лужа поглубже». Никита сжал кулаки на коленях, но промолчал. Он терпел. Потому что знал — Игорь говорит из лучших побуждений. Он действительно пытался его защитить, как защищал на льду от силовых приёмов. «Он не Капризов» — продолжил Игорь, ещё тише — «С Кириллом хоть было понятно — амбиции, карьера. А этот… этот живёт одним днём. Легкий, ветреный. Он и сам не знает, чего хочет. А ты… ты уже строишь планы, я по тебе вижу. И это… это к добру не приведёт, друг». «Ты его не знаешь» — сквозь зубы выдавил Никита, всё ещё глядя в темноту за окном. Голос его дрогнул: «Ты видишь только маску». «А какая разница, что под маской, если он её никогда не снимает? Для тебя?» — Игорь положил руку ему на предплечье, стараясь достучаться — «Я просто не хочу, чтобы тебе снова было так же больно. Один раз мы с тобой уже через это проходили. Помнишь, как ты тогда ходил, как призрак? Хватит на те же грабли наступать». Это было слишком. Слишком откровенно, слишком больно. Никита резко дёрнул руку и встал, отстёгивая ремень с таким щелчком, будто хотел его оторвать: «Хватит, Игорь. Я сказал — не сейчас. И… и вообще не надо. Мои грабли. Моя боль. Я сам разберусь со своей жизнью». Он не стал слушать ответа. Резко развернувшись, он прошёл несколько рядов вперёд, туда, где сидел Влад Подъяпольский с семьёй. Вратарь занимал два кресла с женой, а на коленях у него, свернувшись калачиком, дремала его маленькая дочка. Влад, увидев приближающегося Никиту с натянутым, бледным лицом, лишь слегка приподнял бровь. Он не стал спрашивать. Просто осторожно, чтобы не разбудить ребёнка, жестом пригласил его сесть на свободное кресло рядом. Никита молча опустился, сгорбившись. Он смотрел на спящую девочку, на её крошечную ручку, сжавшую край папиной футболки. Мир здесь был другим. Простым, тихим, лишённым подтекстов и болезненных советов. Влад, не глядя на него, тихо сказал, глядя на дочку: «Машка сегодня в пять утра поднялась — «папа, самолёт!». Вымоталась. Думал, хоть тут отоспится». Никита кивнул, не в силах говорить. Он просто осторожно протянул палец, и спящая Маша инстинктивно обхватила его своими крошечными, тёплыми пальчиками. Это простое, доверчивое прикосновение было как бальзам. «Хочешь, подержи?» — так же тихо предложил Влад — «Только аккуратней, а то проснётся — будет требовать историю про дракона, который шайбу украл. Я её уже наизусть выучил». Никита снова кивнул. Влад осторожно, с умением опытного отца, передал ему сонное, тёплое одеяло с дочкой внутри. Девочка что-то прошептала, уткнулась носиком ему в грудь и затихла, чувствуя новое, но безопасное тепло. Вес её был почти невесомым, но он каким-то чудесным образом пригвоздил Никиту к креслу, успокаивая дрожь в руках. Влад не лез с расспросами. Он просто обменялся с женой понимающим взглядом и продолжил листать журнал. Изредка он что-то тихо комментировал или показывал смешную картинку, создавая фон простого, бытового общения, не требующего ответа. И Никита, держа на руках чужого, но такого беззащитного и спокойного ребёнка, чувствовал, как острая, режущая боль от слов Игоря и от собственного бессилия начинает медленно отступать. Она не исчезала, но её острые края сглаживались этим маленьким тёплым комочком доверия на его руках. Здесь, в этом коконе тишины и простой человеческой заботы, можно было просто быть. Не звездным нападающим, не брошенным, не объектом жалости друга. А просто человеком, которому дали подержать спящего ребёнка. И этого, как ни странно, в тот момент было достаточно, чтобы перевести дух и пережить остаток полёта. В аэропорту, в суете получения багажа и построения у микроавтобусов, Влад, загруженный сумками жены и детскими вещами, просто передал всё ещё сонную Машу на руки Никите. «Держи, Гусь, посиди с ней у выхода, пока мы всё погрузим» — сказал он просто, доверяя важную, но несложную миссию. Никита взял девочку. Она обвила его шею пухлыми ручками и спрятала лицо у него в плече от яркого света. Он отошёл к стеклянным дверям, встал в стороне, машинально покачиваясь на ногах. Он смотрел не на толпу, а куда-то внутрь себя, и его лицо, наконец, было расслабленным, почти безмятежным. Все морщины заботы и напряжения разгладились. В лучах закатного солнца, мягко ложившегося на его плечи, он выглядел не хоккейной звездой, а просто… человеком. Тихим и умиротворённым. Именно в этот момент из-за угла, громко обсуждая что-то с Диланом, появился Джордан. Его взгляд, скользя по залу, на мгновение зацепился за знакомую фигуру. И замер. Он увидел Никиту. Таким, каким не видел его, кажется, никогда. Не капитаном, не партнером по звену и… не только по звену, не тем, кто ждёт от него чего-то. А просто… спокойным. Цельным. Держащим на руках чужого ребёнка с такой естественной, безотчётной нежностью, что у Джордана внутри что-то ёкнуло, а потом растаяло, как лёд под первым весенним солнцем. Вся его показная энергия, весь шум, которым он пытался заглушить собственный страх и напряжение последних дней, вдруг вышли из него одним тихим, болезненным выдохом. Он стоял и смотрел, как Никита что-то тихо говорит девочке на ухо, и та, не открывая глаз, сладко улыбается. И эта улыбка на лице Никиты, ответная и настоящая, ударила Джордана сильнее любого упрёка. Потому что он её вызвать не мог. Он вызывал только напряжение, страсть, тревогу. А тут… тут была простая человеческая теплота. И Джордан почувствовал острое, щемящее желание исправить. Вернуть что-то. Не словами, не извинениями, а просто… быть рядом с этим тихим, умиротворённым Никитой. Хотя бы попытаться. Когда Влад забрал дочку, хлопнув Никиту по плечу, и команда начала расходиться по машинам и такси, Джордан задержался. Он отмахнулся от предложения Дилана подбросить его, что-то невнятно бормоча про «нужно кое-что решить». Когда основная толпа схлынула, он увидел, что Никита стоит один у выхода, глядя на экран с расписанием, видимо, ожидая свое такси. Никита взглянул на него с лёгким вопросом в глазах, но без прежней настороженной стены. «Что, забыл маршрут до дома?» — спросил он, и в голосе не было колкости, лишь усталая ирония. Джордан покачал головой. Он не стал произносить длинных речей, не стал говорить о том, что чувствовал, глядя на него с ребёнком на руках. Все эти слова казались сейчас слишком сложными и ненужными. Вместо этого он просто сказал самое простое и самое настоящее, что было у него на душе: «Не хочу расставаться. Не так. Можно я поеду с тобой?». Он произнёс это не как просьбу, а как констатацию факта, глядя прямо перед собой, но всем существом ощущая рядом его тепло. Он не упомянул Сочи, не пообещал исправиться, не начал извиняться. Он просто сказал, что хочет быть рядом. Сейчас. Никита медленно повернул голову к нему, изучая его профиль. Молчание длилось несколько секунд, наполненных гулом аэропорта. «У меня с собой только один чемодан» — наконец сказал Никита — «Места в машине хватит». Это не было согласием с большой буквы. Это было позволение. И для Джордана этого было достаточно. Когда подъехало такси, они молча уселись на заднее сиденье. Джордан забросил свою сумку к ногам, откинулся на спинку и, не глядя, не спрашивая, просто придвинулся к Никите, прильнув к нему всем боком, положив голову ему на плечо. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый, успокаивающий запах его одежды, смешанный с лёгким ароматом самолётного антисептика. Никита сначала слегка напрягся, но через мгновение выдохнул, и его плечо под щекой Джордана расслабилось. Он не обнял его, но и не отодвинулся. Просто позволил ему быть там. Так они и ехали по вечерней Москве, в тишине, нарушаемой только шумом двигателя и редкими голосами по радио. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Просто близость. И в этой темноте, в ритме уличных фонарей, мелькающих за окном, и в тепле тела рядом, что-то болезненно натянутое внутри них обоих начало потихоньку отпускать. Не потому что проблемы решились. А потому что на какое-то время они перестали быть важнее вот этого простого факта: они были вместе. В одной машине. Плечом к плечу. И, кажется, оба отчаянно этого хотели, даже если боялись в этом признаться. Было такое ощущение, будто всё снова стало как раньше. До Сочи. До всех этих страхов и недоговорённостей. Просто два усталых парня, которые едут домой. И этого пока что было достаточно. «А где твой Хвостик?» — спустя время, не открывая глаз, спросил Джордан. Он только сейчас осознал тот факт, что Никита едет домой один. Без Крис. «Она к Пыле поехала» — ровно ответил Гусев, глядя в окно на мелькающие огни. «О-о-о-о» — протянул Уил, и в его голосе прозвучала привычная, немного язвительная усмешка, но без злобы — «Засосало Мещанское болото. И что она в нём только нашла… кроме его вечной придурковатости и любви к хоккею?». Никита не ответил сразу. В салоне такси повисла пауза, наполненная лишь шумом мотора. «Спокойствие» — наконец сказал он тихо, но очень чётко. Его голос был спокойным, без вызова: «И… стабильность». Слова прозвучали в темноте как негромкий, но весомый удар гонга. Джордан почувствовал, как его собственная усмешка застывает на губах. Он открыл глаза, но не оторвался от его плеча. «Стабильность» — повторил он, уже без насмешки, с лёгким, непонятным самому себе уколом — «Ну да. У Пыла с этим порядок. Он как швейцарские часы. Тикает себе и тикает. Никаких сюрпризов». «Иногда сюрпризы надоедают» — так же спокойно констатировал Никита. Он не смотрел на Джордана, его профиль в отсветах фонарей был непроницаемым: «Особенно когда они непредсказуемы и… энергозатратны». Он не обвинял. Он просто выкладывал на стол факты, как раскладывал карты на пасьянс. И от этой простоты Джордану стало не по себе. Потому что за этими словами стояла правда, которую он сам же и демонстрировал последние дни своими качелями. «Значит, я — сюрприз?» — спросил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не шутка, а настоящая, чуть испуганная неуверенность — «Непредсказуемый и энергозатратный?». Никита наконец повернул голову и посмотрел на него. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Была только та самая, уставшая ясность: «Ты — Джордан Уил. А это, по определению, и есть самый непредсказуемый и энергозатратный элемент во Вселенной. Со знаком плюс или минус — зависит от дня». Он сказал это с нежностью, но от этой нежности стало ещё больнее. Потому что это была правда. И она означала, что Никита его принял таким. Но принял ли он сам необходимость быть таким всегда? Джордан молчал, прижимаясь к нему сильнее, как будто пытаясь физически компенсировать ту самую «энергозатратность». А Никита снова уставился в окно, и в его молчании читался простой, грустный вопрос: хватит ли у него сил и терпения на вечный шторм, который зовётся Джордан Уил, когда рядом есть такие тихие, надёжные гавани, как та, куда только что отправилась Крис. Дверь квартиры Никиты закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Привычная тишина, пахнущая деревом и чистотой, встретила их. Джордан, казалось, оставил всю свою показную энергию в такси. Он молча поставил сумку в прихожей, снял обувь и, пока Никита возился с замком, прошёл вглубь квартиры. Никита ожидал, что сейчас начнётся привычная суета: Джордан начнёт болтать, что-то искать, спрашивать, что где лежит. Но вместо этого Уил двинулся по квартире с тихой, почти ритуальной уверенностью. Он направился прямиком на кухню. Никита, сняв куртку, остановился в дверном проёме, наблюдая. Джордан открыл тот самый шкафчик, где хранился чай. Не верхний, где стояли обычные пакетики, а нижний, с жестяными банками. Он достал ту, на которой была наклейка с сушёной черникой, и поставил на стол. Потом взял электрический чайник — не тот, что стоял на виду, а второй, поменьше, который Никита использовал только для чая, потому что он лучше держал температуру. Наполнил его водой и включил. Затем он, не спрашивая, прошёл в ванную. Никита слышал, как открывается шкафчик с бельём, лёгкий шорох ткани. Через минуту Джордан вернулся, держа в руках сложенную стопку — мягкую хлопковую футболку Никиты и такие же спортивные штаны, выцветшие от многочисленных стирок, те самые, в которых Никита любил отдыхать после долгих перелётов. Он положил одежду на край дивана в гостиной, рядом с тем местом, где обычно сидел Никита. Потом он повернулся к нему. В его движениях не было ни тени театральности или желания получить похвалу. Была просто… уверенность. Знание. Как будто эта квартира была в той же степени его пространством. «Вода закипит через пару минут. Иди душ принимай, пока я чай заварю» — сказал он просто — «Полотенце свежее в шкафу слева, я в прошлый раз оставил». Никита стоял, прислонившись к косяку, и не мог оторвать от него взгляда. В груди что-то перевернулось, сжалось, а потом расправилось с такой силой, что перехватило дыхание. Это были мелочи. Крошечные, бытовые детали. Но Джордан помнил. Все. Любимый чай после выезда. Отдельный чайник. Эта конкретная, самая заезженная домашняя одежда. Место для неё на диване. Расположение полотенец. Игорь говорил о ветреном фейерверке, живущем одним днём. А этот человек, стоявший сейчас на его кухне, помнил, какой чай он пил после игры в Питере года три назад. Помнил его привычки лучше, чем он сам иногда. В этот момент все сомнения, все страхи, все предостережения Игоря рассыпались в прах. Да, Джордан был ураганом. Да, он был непредсказуемым и энергозатратным. Но он был ещё и таким. Внимательным. Запоминающим. Умеющим встроиться в тихие ритмы чужой жизни и поддержать их, даже не афишируя этого. Никита оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл к Джордану, который уже насыпал чайные листья с черникой в заварочный чайник, и обхватил его сзади, прижавшись лицом к его спине между лопаток. Он глубоко вдохнул его запах — самолёт, дорога, и что-то неуловимо своё, родное. Джордан замер на секунду, потом расслабился в его объятиях. «Что? Что-то не так?» — тихо спросил он. «Всё так» — глухо ответил Никита, и его голос прозвучал хрипло от нахлынувших чувств — «Всё абсолютно так». Он держал его, и в этом объятии была не страсть, а что-то более важное — решение. Твёрдое, как гранит. Он будет бороться. За этого человека. За этого невероятного, сложного, неудобного, но такого своего человека, который помнил про его чай. Который мог быть и ослепительным фейерверком для всего мира, и тихим, внимательным хранителем его маленьких бытовых ритуалов. Джордан мог быть разным. И Никита Гусев был готов любить его таким. Каждую его сторону. Даже самые противоречивые. Потому что они того стоили. Потому что за ними скрывалось вот это — знание, забота и эта странная, молчаливая преданность, которую Джордан демонстрировал не словами, а действиями. И это было сильнее любых ветров. «Спасибо» — прошептал он ему в спину — «За чай. И за всё». Джордан просто положил свою руку поверх его рук на своём животе и слегка сжал их: «Иди мойся. А то чай остынет». И Никита пошёл. С лёгкостью на душе, которой не было ещё час назад. Потому что он только что получил всё доказательство, которое ему было нужно. И оно пахло черникой и домашним теплом. Душ помог ему расслабиться окончательно, смывая с мышц не только усталость перелёта, но и липкий налёт тревоги последних дней. Горячая вода унесла в сливное отверстие остатки напряжения, оставив после себя лишь приятную, тягучую истому. Никита быстро обтёрся мягким полотенцем, пахнущим свежестью, и с наслаждением натянул на себя выцветшую, до боли знакомую хлопковую футболку и штаны. Ткань, мягкая от многочисленных стирок, обняла его кожу как вторая кожа, как часть дома. Он вышел в гостиную, и его встретила… абсолютно привычная картина. Та самая, которую он, казалось, только что в такси отнёс к «энергозатратным сюрпризам». Джордан, устроившись в центре дивана, уминал последнюю ложку какого-то йогурта из холодильника (видимо, всё, что осталось съедобного), и при этом орал на телевизор: «Да ты что, слепой?! Это же очевидный офсайд!». На экране шёл какой-то европейский футбольный матч. Джордан болел так яростно, будто от его криков зависела судьба Кубка Гагарина. Он жестикулировал ложкой, его лицо было искажено драматическим негодованием, а свет от экрана выхватывал из полумрака комнаты его взъерошенные волосы и блестящие глаза. Раньше такая сцена могла бы вызвать у Никиты раздражение. Слишком громко. Слишком глупо. Но сейчас он остановился в дверном проёме, опёршись о косяк, и просто наблюдал. И странным образом, эта картина не резала слух и не нарушала покой. Она… дополняла его. Была частью фона. Частью этого пространства, которое вдруг перестало быть просто его квартирой, а стало чем-то большим — их вечером. Их тихим, ничего не значащим, но от этого бесконечно ценным «просто». На низком столике перед диваном стояла его кружка. Из неё поднимался лёгкий пар и струился тонкий, сладковатый аромат черники. Чай был заварен, как он любил — некрепко, но насыщенно. Рядом лежала пачка печенья, которую Джордан, видимо, тоже откопал в закромах. И тогда это чувство, которое уже подкрадывалось к нему с того момента, как Джордан достал банку с чаем, нахлынуло окончательно. Оно проникло в грудь не острым уколом, а тёплой, разливающейся волной. Оно заполнило каждую клеточку, каждый уголок его уставшего сердца. Это была любовь. Не та страстная, пьянящая, что бывает в начале. А другая. Глубокая, спокойная, всепроникающая. Та, что живёт в деталях. В банке с черничным чаем, поставленной без слов на стол. В криках на футбольный матч, которое теперь звучало не как раздражающий шум, а как голос жизни, наполняющий тишину его одинокого жилища. В этой абсолютной, безотчётной уверенности Джордана, что он имеет полное право быть здесь, кричать на арбитра и доедать его йогурт. Он любил этого человека. Любил его во всей его противоречивости. Любил и того смущённого, запомнившего все его привычки парня на кухне, и этого шумного, нелепого фаната на диване. Это были не две разные стороны. Это был один цельный Джордан Уил. И его сердце, наконец, сдалось и приняло это целиком. Но вместо того чтобы подойти к дивану, Никита замер на мгновение, и в его памяти всплыло что-то забытое, тёплое. Их старый, глупый, тайный ритуал. Раньше, в самом начале, они часто оставляли друг другу стикеры. На зеркале в ванной после ухода («Не забудь витамины!»), на экране ноутбука («Смотри, какой смешной кот!»), на пачке кофе («Этот горький, не пей!»). Потом куда-то делись. Затерялись в быте, в напряжении, в недомолвках. Желание вернуть это, хотя бы на один вечер, вспыхнуло в нём ярко и нежно. Он развернулся и прошёл в спальню. При свете настольной лампы его взгляд сразу нашёл ту самую, позабытую пачку разноцветных стикеров в уголке столика. Он взял ярко-оранжевый листок — цвет, который Джордан когда-то назвал «цветом чистой радости». Он вывел фразу на английском, стараясь писать разборчиво, но с лёгкой небрежностью, как раньше: «To my golden tornado. Try not to knock over the tea with your tail. P.S. The sofa is not a dog bed. But you can stay. — Nicky Goose». Он подписался тем самым, смешным прозвищем, которое Джордан придумал для него в шутку — «Nicky Goose», как Микки Маус, только Гусь. А в конце, с той же лёгкой ухмылкой, аккуратно вывел контур собачьей лапы. Не абы какой, а именно лапы золотистого ретривера — большой, с аккуратными подушечками. Потому что в их личном, смешливом языке Джордан уже давно был не просто Джо, а тем самым гиперактивным, безбашенным, но бесконечно преданным золотистым ретривером, который мог разнести всё вокруг, но всегда возвращался, виляя хвостом. Осталось придумать, на что это наклеить. Он огляделся. Взгляд упал на приоткрытую дверцу шкафа и на сложенную внутри стопку его толстовок. Он достал одну — тёмно-синюю, мягкую, с капюшоном, ту, что Джордан вечно норовил утянуть, потому что она «пахнет тобой и покоем». Идеально. Он аккуратно приклеил оранжевый стикер прямо на левую сторону груди, над самым сердцем. Свернул толстовку, стараясь не помять бумажку, и вышел обратно в гостиную. Джордан всё ещё яростно комментировал матч, но, увидев его со свёртком в руках, на секунду замолк, и в его глазах промелькнуло что-то знакомое, давно не виданное — озорное ожидание: «Что там?». Никита молча протянул ему свёрток. Джордан отложил пустую баночку, вытер руки и взял толстовку. Он развернул её, и оранжевое пятно сразу бросилось в глаза. Он прочитал. Медленно. Потом ещё раз. Улыбка начала расползаться по его лицу с самого первого слова. Дойдя до «Nicky Goose», он тихо фыркнул. А увидев лапку, его лицо озарилось такой яркой, беззащитной радостью, что у Никиты защемило в груди. «Лапка… Собачья» — прошептал Джордан, его пальцы осторожно провели по контуру нарисованной лапы. «Да» — просто сказал Никита — «Вспомнил, что мы так делали. И что это было хорошо». Джордан прижал толстовку к лицу, вдыхая запах ткани, а потом посмотрел на Никиту поверх неё: «Golden tornado, а? И хвостом чай опрокинуть? Это же клевета! Я очень аккуратный!». «Очень» — с полной серьёзностью согласился Никита, глядя на пустую баночку из-под йогурта, валявшуюся на столике — «Просто… не всегда». Джордан рассмеялся, снова прижался к нему плечом, закутавшись в толстовку, словно в тёплое, заветное знамя. Он держал в руках не просто вещь. Он держал возвращение их маленького, глупого, никому не ведомого мира. Их языка. Их ритуала. И это значило больше, чем любые громкие слова или страстные признания. Джордан быстро натянул на себя толстовку, уткнувшись носом в ткань у горловины, где запах Никиты был самым сильным, и удобно устроился на его груди, подобрав под себя ноги. Гусев футбол не особо любил, но позволил себя увлечь в этот шумный, азартный мир, мягко обвивая нападающего рукой и прижимая к себе. Наблюдать за Джорданом было забавно — он смешно морщил нос, когда судья свистел не в его пользу, отчаянно выдыхал и падал на спину, когда футболисты его команды промахивались мимо пустых ворот, и тихо ликовал, чтобы не разбудить весь дом, когда забивали. В один момент, под мерный гул комментатора и тёплое, ровное дыхание Джордана у себя под боком, Никита почувствовал, как тяжесть век становится невыносимой. Усталость от перелёта, эмоций и этого внезапного, глубокого покоя навалилась на него всей своей массой. «Я пойду, лягу. Устал» — мягко прошептал он, поцеловав Джордана в висок, и начал осторожно высвобождаться из-под него. Джордан что-то невнятно пробормотал, не отрывая глаз от экрана, но подвинулся, давая ему встать. «Ты только не засиживайся» — уже стоя в дверном проёме, тихо бросил Никита, кивнув на экран, где шли повторы. Джордан лишь махнул рукой в ответ, устроившись поудобнее на теперь уже пустом месте на диване, но его взгляд уже не был таким прикованным к игре. Экран мигал перед глазами, комментатор что-то говорил про тактику, но слова перестали складываться в смысл. В комнате внезапно стало слишком тихо, несмотря на звук телевизора. Слишком пусто. Слишком… холодно, хотя отопление работало исправно. Он ещё минут пять сидел, уставившись в экран, но не видя игры. Его пальцы теребили мягкий край толстовки Никиты, нащупывая выпуклость стикера в кармане. «Try not to knock over the tea with your tail» - глупая, тёплая фраза заставляла что-то щемить внутри. Он почувствовал острое, почти физическое ощущение неправильности. Как будто он сидел не там, где должен. Как будто важная часть пазла осталась в другой комнате. Его тело отреагировало раньше сознания. Он выключил телевизор пультом, даже не глядя, встал с дивана. Ноги сами понесли его через гостиную. Он не думал: «Пойду к Никите». Он просто шёл туда, где было хорошо. В прихожей он на секунду замер, глядя на закрытую дверь спальни. Не было ни сомнений, ни страха, что его прогонят. Была только глубокая, понятная уверенность, что там — его место. Он приоткрыл дверь. В спальне было темно, только слабый свет с улицы выхватывал очертания кровати и фигуру под одеялом. Джордан вошёл, мягко прикрыв дверь за собой. Он скинул тапочки и подошёл к кровати. Край матраса мягко прогнулся под его весом. Он устроился спиной к Никите, почувствовав тепло его тела через одеяло, а потом осторожно перевернулся и прижался к его спине, обвив рукой за талию. Он глубоко вдохнул запах его кожи, шампуня и покоя, и всё внутри него наконец успокоилось, встало на свои места. Джордан прижался сильнее, вжимаясь в изгиб его спины, стараясь стереть последние миллиметры между ними. Его рука на талии Никиты лежала тяжело и тепло. Но покой был обманчив. Он почувствовал легкое напряжение в мышцах под своей щекой, увидел призрачный синий отсвет на стене. Никита не спал, переписывался с кем-то, тихо щелкая по экрану. Внутри Джордана что-то вздрогнуло. Старое, знакомое, глупое. Не настоящая ревность — та была бы слишком жаркой и разрушительной. Скорее, повод. Повод прикоснуться, зацепиться, вернуть на себя его внимание целиком. Он приподнялся на локте, и его тень накрыла Никиту. «Только не говори, что это тебе написывает твой несбывшийся лохматый Миннесотский принц» — Джордан хитро прищурился, и его голос приобрёл сладковато-едкий оттенок, который Никита давно научился распознавать как чистую бутафорию. Игра началась. Никита не обернулся, но угол его рта дрогнул в улыбке, пойманной в отсвете экрана. Он понял, что Уил говорит не всерьёз. «Отстань от Кирилла» — с мягкой улыбкой фыркнул Гусев, не отрываясь от экрана, но его палец замер над клавиатурой. Он позволил тени Джордана оставаться на себе, ощущая её как физическое прикосновение. Это был вызов, и он его принимал. «Нет, Никки, ты не можешь его защищать» - в притворном ужасе произнес Уил. Его пальцы, лежавшие на талии, начали медленно, почти лениво скользить вверх, поднимая край футболки. Коснулись теплой кожи поясницы — сначала тыльной стороной, едва касаясь, потом всей ладонью, вжимаясь в тепло. «Могу. Он мой… друг» — Никита наконец положил телефон экраном вниз и перевернулся на спину, глядя на него снизу-вверх. Его лицо в полумраке было спокойным и откровенно веселым, рот приоткрылся в беззвучном смехе от щекотного прикосновения. «А вот и не можешь» — Джордан навис над ним, опираясь на локоть. Его свободная рука теперь лежала открытой ладонью на животе Никиты, большой палец совершал медленные круги чуть ниже пупка. Касание было уверенным, властным, но в его глазах светилась игра: «Пункт первый правил: никаких друзей с красивыми кудрями и грустными глазами, которые могут написать после полуночи. Они автоматически переводятся в разряд… подозреваемых. Пункт второй: подозреваемых положено допрашивать с пристрастием. Вот, например…». Он наклонился ниже, и его губы коснулись не губ, а места на шее Никиты, прямо под челюстью, — того самого, что заставляло его вздрагивать. Легко, без давления, просто теплое прикосновение: «…проверяется реакция на отвлечение внимания. Ну? О чём ты с ним переписывался? Про хоккей? Погоду? Скучал?». Никита выдохнул, и его руки поднялись, чтобы обхватить бока Джордана. Пальцы впились в ткань футболки, не отталкивая, а притягивая. «Про хоккей, конечно. Он спрашивал… твой номер, чтобы предложить обменяться» — солгал он, улыбаясь в темноте. Джордан фыркнул прямо в его кожу, и его «допрос» стал более настойчивым. Ладонь на животе Никиты сместилась вбок, скользнула по бедру, потом снова поднялась, уже под футболку, чтобы ощутить ровное, тёплое дыхание под рёбрами. «Врёшь. И врёшь плохо. Он бы спросил у Бреннана. Они теперь, наверное, лучшие друзья по несчастью. Нет, ты определённо скрываешь что-то важное. Может, он прислал фото? Того самого… крамбла? Мелли мне все уши прожужжал о том, как они понравились твоему лохматому… другу». Это было уже слишком. Никита рассмеялся, тихим, сдавленным смехом, и перевернулся на бок, лицом к Джордану, разрывая его игровое нависание. Теперь они лежали на боку, лицом к лицу: «Фото крамбла. Серьёзно? Тебе не надоела эта игра?». «Ни капли» — беззастенчиво признался Джордан, и его рука, теперь оказавшаяся на спине Никиты, принялась гладить её широкими, успокаивающими движениями сверху вниз, вдоль позвоночника. Вся его напускная строгость испарилась, осталась лишь эта тёплая, немного цепкая нежность: «Это моё законное право как… текущего и единственного обладателя твоего внимания. Отстаиваю интересы». «Обладателя, значит?» — Никита приподнял бровь, но не отстранился. Наоборот, он придвинулся ближе, так что их лбы соприкоснулись. «Ага. На законных основаниях. По праву завоевания, терпения и… того, что я помню, какой чай ты пьёшь после выездов» — прошептал Джордан, и его голос внезапно стал серьёзным, без шуток. Игра закончилась сама собой, исчерпавшись. Его пальцы в волосах на затылке Никиты слегка сжали прядь. Никита замолчал. Он нашёл руку Джордана, лежавшую у него на боку, и вплел свои пальцы между его, крепко сжал. Больше не нужно было ничего говорить про Капризова, крамблы или выдуманные переписки. Все ответы были здесь: в этом соединённом дыхании, в тяжёлой ладони на спине, в простом знании маленьких, бытовых деталей друг о друге. «Обладай тогда» — тихо сказал он, уже закрывая глаза, и почувствовал, как в ответ его губы касаются лба — коротко, мягко, как печать. Больше никаких слов. Только синхронизирующееся дыхание, вес обнявшей его руки и полная, абсолютная тишина, в которой не было места ни для кого, кроме них двоих. Джордан прижался к нему последним, обречённым движением, и его тело полностью расслабилось, уступая сну. А Никита, уже на грани, успел подумать, что это странное, шутливое «расследование» было, возможно, самым прямым и честным признанием, на которое Джордан Уил был способен. И этого было более чем достаточно.