Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Что-то неопределенное начало меняться в Джордане с того самого вопроса про переезд. Никита улавливал это в самых крошечных, почти незаметных деталях. В той едва заметной паузе перед смехом, когда Гусев смеялся над очередной шуткой — словно Уил проверял, способен ли он всё ещё рассмешить его. Будто каждое «ха» от Никиты становилось маленьким экзаменом, тестом на прочность, подтверждением, что всё ещё работает. В том, как нападающий становился тише в его квартире. Раньше Джордан заполнял собой любое пространство — голосом, смехом, постоянным движением. Он был везде одновременно: на кухне, в гостиной, болтал что-то из ванной, пока Никита чистил зубы. Его энергия не знала границ, она плескалась через край, заливала углы, проникала в каждую щель. Теперь он словно старался занять собой как можно меньше места. Никита замечал, как Джордан аккуратно ставил свою кружку в посудомойку — не как раньше, с грохотом и шуткой про то, что «тарелки сами запрыгнут, если их правильно попросить», а бесшумно, почти виновато. Как он убирал за собой вещи, хотя Никита сто раз говорил, что не надо, что это его дом, его правила, а гости могут расслабляться. Джордан упрямо продолжал, и в этом «упрямо» теперь не было прежней игривости — только какая-то новая, тихая осторожность. Как будто он боялся оставить след. Никита ловил его взгляды в раздевалке. Там, среди шума, грохота клюшек, привычной предматчевой суеты, Джордан иногда замирал на секунду. Смотрел на него — недолго, всего пару ударов сердца. И когда Никита поднимал глаза, встречаясь с ним взглядом, Джордан словно опомнившись, резко возвращался к разговору с друзьями. Слишком громко смеялся, слишком активно жестикулировал, слишком демонстративно отворачивался. Будто его поймали на чём-то запретном. Игорь тоже замечал. Конечно, его лучший друг, а главное — капитан, не мог оставить это без внимания. Ожиганов обладал той особой, редкой способностью видеть то, что другие старательно прятали. За годы в хоккее он научился читать людей по микродвижениям, по интонациям, по тому, как человек молчит. Никита ловил на себе его взгляды всё чаще. В раздевалке, на раскатке, в автобусе по дороге на выезд. Осуждающие, тяжёлые, полные безмолвного вопроса, который кричал громче любых слов: «Очнись! Ты снова будешь страдать. Ты снова позволишь кому-то разбить себе сердце. Ты забыл, как было с Капризовым? Забыл, как я собирал тебя по частям после того разговора, когда он сказал, что уезжает в НХЛ и что «так будет лучше для вас обоих»? Забыл, как ты не ел три дня? Как смотрел в одну точку и молчал? И ты хочешь снова пройти через это? Ради кого? Ради него?». Ожиганов молчал. Но его молчание было громче сирены. Он не лез с советами, не устраивал сцен, не говорил «я же предупреждал». Он просто был рядом — и смотрел. Издалека, из угла раздевалки, с лавки запасных, из-за спины на пресс-конференциях. Никита старался не обращать внимания. И это получалось. Особенно дома. Потому что дома Джордан, словно опомнившись, вновь становился собой. Не той притихшей, осторожной тенью, которая боялась занять слишком много места, а тем самым ураганом, в который Никита влюбился. Они сидели на диване, укутанные в один плед, хотя в квартире было тепло. Джордан то и дело поправлял его край, подтыкал его под бока Никиты, ворчал, что сам вечно мёрзнет, потому что «русские вообще не чувствуют холода, у вас там кровь с антифризом, наверное». «У нас там просто любовь к чаю» — лениво возражал Никита, прижимаясь к его плечу. «Чай — это хорошо» — кивал Джордан и, не отрываясь от фильма, накрывал его ладонь своей. Просто так. Без причины. Без намёка. Просто потому что мог. Утром Никита просыпался от запаха яичницы и подгоревшего тоста. «Это не подгорело» — заявлял Джордан, появляясь в дверях спальни с тарелкой в руках — «Это карамелизировалось. Есть разница». «Какая?» - сонливо улыбаясь, спрашивал Гусев. «Огромная. Карамелизированный тост — это изысканно. Подгоревший — это просто стыдно. Я — изысканный повар» - гордо заявил Уил. Никита садился в кровати, принимал тарелку и смотрел, как Джордан топчется рядом, явно ожидая похвалы. «Ты мой любимый шеф-повар» — говорил он, и Джордан расплывался в улыбке — такой яркой, такой настоящей, что у Никиты перехватывало дыхание. «Наконец-то признал!» — победно вскидывал руки Уил — «Я тебе это уже месяц твержу! Ладно, ешь, я пока кофе сделаю. С корицей, как ты любишь». И Никита ел. И смотрел, как Джордан суетится на кухне, что-то напевает, роняет ложку, чертыхается по-английски и по-русски одновременно, создаёт тот самый привычный, любимый, невыносимо родной хаос. В такие моменты он забывал о взглядах Игоря. О страхе в глазах Джордана. О том, что между ними всё ещё висит невысказанное «да» и недоговорённое «когда-нибудь». Он просто был. И Джордан был. И этого казалось достаточно. Но Игорь не переставал смотреть. А Джордан не переставал давать повод ему сомневаться. Это случилось на тренировке. Вся команда разминалась, разогревая мышцы перед тяжелой нагрузкой. Утренний лед пах холодом и свежестью, привычный скрежет коньков создавал тот особый ритм, в котором каждый чувствовал себя частью чего-то большего. Никита растягивался рядом с Владом, параллельно слушая его рассказ об успехах дочки в гимнастике. Подъяпольский, явно преисполненный отцовской гордостью, с искрами в глазах говорил о мостике, о том, что дочка смогла сесть на шпагат, о том, как радостно бежала в его объятия после тренировки, делясь с ним своими успехами. «Представляешь, говорит: «Папа, я теперь как ты — тоже умею делать сложные вещи!» — Влад рассмеялся, качая головой — «Я ей объясняю, что шпагат и буллиты — немного разные вещи, но она стоит на своем». Никита улыбнулся, кивая, но его внимание уже начало рассеиваться. Что-то на периферии зрения притягивало взгляд, заставляло возвращаться к одной точке снова и снова. В другой части катка, среди стука клюшек о лед и свиста шайб, разминалась компания легионеров. Комтуа со всей свойственной ему агрессивной грацией отправлял одну шайбу за другой в пустые ворота. Пакетт рядом разминал спину, потягиваясь с ленивой грацией кота. А неподалеку от них, чуть в стороне, перепасовывались Дилан с Джорданом. Игорь заметил это первым. Он вообще замечал всё, что касалось безопасности его друзей. Его взгляд скользнул по льду, выхватил эту картинку — и застыл. Дилан стоял слишком близко. Не критично, не впритык — но ближе, чем того требовала обычная перепасовка. Он отдавал пас, в звтем его рука задерживалась на клюшке Джордана чуть дольше необходимого. Он что-то говорил — наклоняясь к самому уху, почти касаясь губами раковины шлема. И улыбался той самой улыбкой, которую Игорь видел в клубах, в барах, в раздевалках после побед — улыбкой охотника, который точно знает, кого выслеживает. Джордан принимал пасы, отдавал обратно, и в его движениях не было ничего особенного. Обычная работа. Но Игорь видел, как он чуть заметно напрягался, когда Дилан подъезжал слишком близко. Как его плечи на долю секунды становились жестче. Как он отводил взгляд, когда Дилан смотрел слишком долго. И в то же время — не отъезжал. Оставался на месте. Принимал эту игру. «Отличный пас, Джо!» — голос Дилана разнёсся по льду, слишком громкий, слишком довольный — «У тебя просто магия сегодня. Или это я так вдохновляю?». Он рассмеялся собственной шутке и, проезжая мимо, провел рукой по спине Джордана — быстро, но откровенно. Жест, который можно было списать на случайность, если бы не взгляд, брошенный через плечо. Игорь стиснул челюсть так, что желваки заходили под кожей. Никита всё ещё слушал Влада. Улыбался чему-то, кивал, не видя, не замечая, не чувствуя. А Игорь смотрел и считал про себя: раз, два, три, четыре — сколько раз Дилан «случайно» коснется Джордана за эту разминку. Пять. Шесть. Семь. К концу разминки у Игоря внутри всё кипело. Он поймал взгляд Дилана, когда тот проезжал мимо — и Сикьюра лишь усмехнулся, даже не думая отводить глаза. Наглый, уверенный в своей цели человек, который знает, чего он хочет. Он посмотрел на Никиту. Тот всё ещё был в своем мире — спокойный, сосредоточенный, ни о чем не подозревающий. И от этого контраста — безмятежного счастья друга и этой тихой, наглой игры, разворачивающейся у него за спиной — у Игоря внутри всё переворачивалось. Он ничего не сказал. Не сейчас. Не здесь. Но решение уже созрело. Тренировка прошла как обычно. Никита работал, не позволяя себе отвлекаться. Забивал, отдавал, кричал партнерам. Несколько раз Джордан оказывался рядом — они обменивались короткими улыбками, касались друг друга перчатками, и в эти моменты Никита забывал обо всем. Но Игорь не забывал. Он следил. Каждое перемещение Дилана, каждый его взгляд в сторону Джордана, каждую «случайную» близость — он впитывал это в себя, копил, запоминал. К концу тренировки у него внутри горел ровный, холодный гнев. В раздевалке стоял привычный гул — шум воды в душевых, стук шкафчиков, смех, переговоры, чей-то телефон, проигрывающий музыку. Никита сидел на скамейке, стягивая амуницию, когда перед ним вырос Игорь. «Гусь» — голос капитана был ровным, но в нем звенела сталь — «На пару слов. Отойдем?». Никита поднял взгляд. Увидел лицо Игоря — и внутри что-то оборвалось. Он знал это выражение. Так Игорь смотрел только перед самыми серьезными разговорами. «Что случилось?» — Никита встал, чувствуя, как напряглось тело. «Просто отойдем» - уже разворачиваясь, ответил тот. Они вышли в коридор, ведущий к тренерской. Здесь было тише — гул раздевалки доносился приглушенно, никто не ходил, никто не мешал. Игорь остановился, развернулся к Никите, и в его глазах полыхало то, что он сдерживал всю тренировку. «Ты видел?» — спросил он без предисловий. «Что?» — Никита нахмурился — «О чем ты?». «Сегодня. На разминке. Ты видел, что там происходило?» - напирал Ожиганов. Никита молчал, пытаясь вспомнить. Разминка — обычная разминка, пасы, растяжка, Влад с его рассказами о дочке… «Жига, говори прямо» - сведя брови к переносице, попросил Гусев. «Дилан» — выплюнул Ожиганов это имя, как ругательство — «Дилан и твой Джордан. Они там полразминки ворковали, как голубки. Он к нему прижимался, руками водил, на ухо шептал — а ты стоял и в ус не дул». Никита смотрел на него, пытаясь переварить услышанное. «Это просто разминка» — сказал он медленно — «Они перепасовывались. Ты накручиваешь». «Я накручиваю?» — Игорь шагнул ближе, и теперь его голос зазвучал громче, жестче — «Я, блин, накручиваю? Я видел, как этот кобель на него смотрел. Как он к нему тянулся. Как он его лапал при всех — под видом «случайных касаний». А Джордан? Он стоял и позволял. Не отодвигался, не посылал его, не ставил на место. Стоял и улыбался». «Игорь…» - попытался остановить его Никита, но Ожиганов лишь отмахнулся. «Нет, ты послушай!» — Ожиганов рубанул воздух рукой — «Ты не видел, потому что ты не смотрел. Ты Влада слушал, улыбался, мечтал о чем-то своем. А он там, твой Джордан, раздавал любезности направо и налево. И Дилан этим пользовался. Пользовался, Гусь! Прямо у тебя под носом». Никита молчал. Внутри поднималась тяжелая, липкая волна — смесь гнева, страха и того самого старого, знакомого чувства, которое он надеялся никогда больше не испытывать. Неуверенность. «Ты не знаешь, что там было» — сказал он наконец. Голос звучал глухо: «Ты видел со стороны. А я… я доверяю ему». «Доверяешь?» — Игорь горько усмехнулся — «Ты доверяешь человеку, который сам себе не доверяет? Гусь, он сам не знает, чего хочет. А Дилан — знает. И он будет давить, пока не добьется своего. Ты это понимаешь?». Никита сжал кулаки. В груди разрасталось что-то горячее, колючее. «Чего ты от меня хочешь?» — спросил он тихо — «Чтобы я устроил сцену? Запретил ему общаться с легионерами? Посадил на цепь?». «Я хочу, чтобы ты открыл глаза!» — рявкнул Игорь — «Чтобы ты перестал быть наивным идиотом, который снова лезет в те же грабли! Ты помнишь, как было с Капризовым? Помнишь, как он тебе клялся в любви, а потом взял и изменил за твоей спиной? Ты ему тоже доверял. Не верил никому, когда тебе говорили, что он ведет себя странно. Черт, ты даже мне не верил, когда я говорил тебе, что Кирилл слишком близко начал общаться с теми пацанами из ВХЛ! А потом застал одного из них в вашей квартире!». «Не смей сравнивать» — голос Никиты дрогнул — «Это другое». «Другое?» — Игорь шагнул к нему почти вплотную — «А что тут другого? Тот тоже клялся. Тот тоже смотрел влюбленными глазами. А потом выбрал другого и карьеру. И этот выберет. Рано или поздно. Потому что он так и не научился выбирать кого-то, кроме себя. Свои страхи, свои тараканы, свою безопасность. А ты останешься. Как всегда». Никита молчал. Слова Игоря били наотмашь, попадали в самые незащищенные места. Потому что в каждом из них была доля правды — та самая, которую он сам боялся признать. «Я не собираюсь с ним расставаться из-за того, что Дилан на него смотрит» — сказал он наконец — «Это бред». «Я не говорю расставаться» — устало выдохнул Игорь — «Я говорю — смотри. Будь внимателен. Не закрывай глаза на то, что происходит. Потому что если он снова сделает тебе больно — собирать тебя буду я. Как всегда». Он развернулся и пошел обратно в раздевалку, оставив Никиту одного в пустом коридоре. Гусев стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. В голове крутились обрывки сегодняшней тренировки — Влад, его дочка, улыбка Джордана… и Дилан. Дилан, который всегда оказывался рядом. Всегда чуть ближе, чем нужно. Всегда с этой своей улыбкой. «Это ничего не значит» — сказал он себе — «Это просто паранойя. Игорь слишком переживает». Маленькая заноза под рёбрами, поселившаяся там еще утром, не исчезала. Она пульсировала, ныла, напоминала о себе при каждом вздохе. Никита вернулся обратно в раздевалку. Шум, гул, привычная суета — но всё это казалось приглушённым, будто через вату. Он сел на своё место, уставившись в одну точку, и попытался выдохнуть. «Гусь» - голос Пыленкова выдернул его из мыслей. Даня присел рядом, обеспокоенно вглядываясь в лицо: «Всё в порядке?». Никита моргнул, возвращаясь в реальность. Даня. Крис. Шарф. «Да… Да, не переживай» — он заставил губы сложиться в улыбку. И вдруг вспомнил. Резко полез в сумку, порылся, вытащил знакомый голубой шарф, мягкий, пахнущий домом: «Вот. Возьми, а то Хвостик мёрзнет без него. Забыла в шкафу, когда вы уходили». Даня принял шарф, и его пальцы непроизвольно сжали мягкую ткань. Он даже не заметил, как прикрыл глаза на секунду, втягивая запах — её парфюм, её тепло, её присутствие, законсервированное в этом кусочке шерсти. «Спасибо» — выдохнул он — «Она как раз хотела забежать за ним к тебе после процедур. Думала, ты на тренировке, хотела тихо забрать, чтобы не отвлекать». Никита кивнул, уже собираясь отвернуться, но Даня вдруг весь подобрался, словно вспомнив что-то важное: «Слушай, Гусь, а чего Жига хотел? Я видел, как вы выходили. Что-то серьёзное?». Никита открыл рот, чтобы ответить — и встретился взглядом с Игорем. Капитан сидел через две скамейки, делая вид, что сосредоточенно собирает сумку. Но Никита знал его слишком хорошо, чтобы не заметить: каждое движение Игоря было слишком тщательным, слишком контролируемым. Он не смотрел в их сторону, но всем своим существом присутствовал в разговоре. «Ничего серьёзного» — ответил Никита, чуть громче, чем нужно — «Так, по делу». Игорь никак не отреагировал. Продолжал складывать форму, не поднимая головы. Даня перевёл взгляд с одного на другого, явно чувствуя недосказанность, но мудро решил не лезть. Кивнул, сжал шарф в руках и отошёл к своему шкафчику. Никита выдохнул. Может, пронесло. Но расслабляться было рано. Обычный гул постепенно возвращался — кто-то шутил, кто-то спорил о вчерашнем матче, кто-то громко обсуждал планы на вечер. Всё как всегда. Кроме того, как Игорь время от времени поднимал голову и смотрел на Никиту. Коротко. Остро. Оценивающе. Никита чувствовал эти взгляды кожей, но делал вид, что не замечает. Разговаривал с Владом, улыбался шуткам Пыленкова, наблюдал за Джорданом в другом конце раздевалки. «Гусь» — голос Игоря раздался, когда Никита уже собирался уходить. Он обернулся. Капитан стоял у своего шкафчика, всё ещё не глядя на него, перебирая какие-то мелочи: «Завтра утром собрание по СКА. Не опаздывай». «Хорошо» — ответил Никита ровно. Игорь кивнул. И добавил, будто между прочим: «Мне нужно, чтобы наши нападающие были в форме. Не только физически. Ментально». Он повернулся. Посмотрел на Никиту в упор. Взгляд тяжёлый, изучающий, капитанский — тот самый, под которым хочется подобраться и отчитаться за каждую смену на льду. «Ты с нами?» - простой вопрос. Три слова. Но в них было столько всего: и сомнение, и вызов, и требование. И где-то глубоко — застарелая боль человека, который слишком хорошо помнил, как его друг разваливался на части несколько лет назад. Никита выдержал этот взгляд. Не моргнул. «Я всегда с командой» — ответил он так же ровно. «Хорошо» — кивнул Игорь — «Потому что нам нужен Гусев, который забивает. Который тащит. Который на льду расчетливый холодный аналитик. А не тот, который думает о чём-то другом». Он сделал паузу. Чуть склонил голову, разглядывая Никиту, будто видел его впервые: «Ты помнишь, как играть, когда внутри всё кипит? Когда на кону принципиальный матч, а против тебя — человек, который сделал всё, чтобы твоя карьера пошла под откос?». Никита сжал челюсть. Конечно, он помнил. Ротенберг. СКА. Все те разы, когда его имя вычёркивали из списков без объяснений. Все те интервью, где главный тренер СКА говорил о «командной химии», намекая, что Гусев в неё не вписывается. А затем медиа-скандал. И не менее громкое увольнение. «Я помню» — глухо ответил он. «И что ты чувствуешь, когда вспоминаешь?» - вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая шайба. Никита смотрел на Игоря и видел в его глазах не врага, не обвинителя — капитана. Который имел право спрашивать. Который отвечал за результат. Который должен был знать, на кого может положиться в решающий момент. «Я чувствую, что хочу выиграть» — медленно проговорил Никита — «Не потому что злой. Не потому что хочу что-то кому-то доказать. А потому что это моя работа. Потому что я профессионал. Потому что мы команда». Игорь слушал, не перебивая. «Хорошо» — сказал наконец Ожиганов — «Тогда докажи. Не мне — себе». Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но у самого выхода задержался — всего на секунду, но Никита заметил, как вдруг стала собранной его поза, как взгляд Игоря устремился куда-то сквозь стекло двери, на парковку. «Надеюсь, Уил тоже осознает, насколько этот матч важен для тебя» — бросил Игорь через плечо. И вышел, прикрыв за собой дверь. Никита неподвижно смотрел на закрывшуюся створку, сведя брови к переносице. При чем тут Джордан? И что такого Игорь увидел на парковке, что заставило его бросить эту фразу — не обвинением, но предупреждением? Внутри кольнуло. Старое, знакомое чувство, которое он научился глушить, но которое всё ещё жило где-то глубоко. «Не выдумывай» — приказал он себе — «Просто Жига слишком много переживает. Просто Джордан ждет тебя у машины. Просто всё хорошо». Он подхватил сумку, закинул её на плечо и направился к выходу. Мысли переключились на другое. Вечер. Джордан. Возможно, они могли бы выбраться куда-нибудь сегодня. Ненадолго — перед важным матчем нужно набраться сил, а не тратить их впустую. Но что, если набираться сил, например, у его родителей? Мама постоянно писала, зазывала в гости, говорила, что соскучилась, что давно не виделись, что у неё новый пирог. И Джордан… Никита представлял эту встречу с тихой улыбкой: мама будет суетиться, папа — делать вид, что изучает гостя, а сам уже через полчаса предложит сыграть в шахматы или обсудить последний матч. Джордан впишется. Он везде вписывался. Или просто предоставить этот вечер только им двоим? Укрыться одним пледом, заказать еду, включить какой-нибудь фильм, который Джордан будет громко комментировать, перекрикивая актёров, пока Никита будет сидеть рядом, перебирать его кудряшки и чувствовать себя на своём месте. Дома. Он улыбнулся этой мысли. Уютный синий плед, который Джордан притащил из своей квартиры — «потому что у тебя все пледы слишком тонкие, Никки, как можно так жить?». Крепкие объятия, в которых можно раствориться после тяжёлого дня. Глупый фильм на фоне, который никто не смотрит. Тепло, тишина, присутствие. Он так утопал в этих фантазиях, что не сразу заметил: возле машины никого нет. Никита остановился, огляделся. Парковка была почти пустой — только несколько машин игроков, клубный автобус вдалеке, привычный пейзаж. Но знакомой фигуры, прислонившейся к капоту с телефоном в руках и улыбкой на лице, не было. Странно. Джордан всегда ждал. Всегда. В реальный мир его выдернул звук уведомления. Никита машинально вытащил телефон, посмотрел на экран. Сообщение от Джордана: «Никки, Макс уговорил меня с Сикки пойти к нему. Я, честно, долго и упорно отказывался, но против его манящей приставки устоять не смог. Не скучай, буду поздно». Он перечитал сообщение дважды. Трижды. «С Сикки». Эти два слова застряли в горле, как рыбья кость. Маленькая, острая, почти незаметная — но царапающая при каждом глотке. Никита смотрел на экран и вспоминал сегодняшнюю тренировку. Дилана, стоящего слишком близко. Его руку на плече Джордана. Их смех. И взгляд Игоря, брошенный на парковку перед уходом. «Надеюсь, Уил тоже осознает, насколько этот матч важен для тебя». Вот оно что. Игорь видел их. Видел, как они уходили вместе — Джордан и Дилан. И решил не говорить прямо. Только предупредил. По-капитански. Сдержанно. Никита сунул телефон в карман и открыл дверь машины. Сел, уставившись в лобовое стекло. Завёл двигатель. Выключил. Внутри боролись два голоса. Один — рассудительный, спокойный, тот самый, что помогал ему оставаться профессионалом на льду: «Это просто посиделки с друзьями. Ты сам говорил, что у него есть право на друзей. Что ты доверяешь ему. Что не будешь контролировать каждый шаг». Второй — тихий, но настойчивый, тот, что помнил теплый вечер в Москве, собственная эйфория от внепланового приезда, а затем… Парфюм чужого человека, виноватый взгляд бывшего и паренек, которого он едва знал. Никита сжал руль так, что побелели костяшки. «Нет. Я не буду так думать. Я доверяю ему. Я…» - он не закончил мысль. Потому что в глубине души знал: дело не в доверии. Дело в том старом, липком страхе, который просыпался каждый раз, когда Джордан уходил слишком далеко или слишком надолго. Страхе, что однажды он задушит его своей заботой. Телефон снова завибрировал. Новое сообщение: «Только не вздумай засыпать без меня! Я приеду и буду требовать свою законную половину пледа!». Никита посмотрел на экран. Улыбнулся — через силу, через сжимающуюся грудную клетку. Напечатал ответ: «Плед подождёт. Развлекайся. Только без глупостей». Отправил. Завёл машину. Выехал с парковки. Дома было пусто, тихо и холодно, даже с включённым отоплением. Никита прошёл на кухню, открыл холодильник, закрыл. Есть не хотелось. Он взял синий плед, который Джордан оставил на спинке дивана, завернулся в него и сел в темноте гостиной. Телефон молчал. Фильм включать не хотелось. Свет — тоже. Он просто сидел, сжимая в руке ткань, пахнущую Джорданом, и смотрел в одну точку. «Я доверяю тебе» — мысленно сказал он — «Я правда доверяю. Просто… просто возвращайся. Пожалуйста». Никита продолжал крутить в руках телефон. Экран то загорался, то гас, высвечивая время — половина десятого. Поздно. Слишком поздно для звонков. Но тишина в квартире давила так, что хотелось закричать. Отвлекать Пылю не хотелось — у них с Крис явно налаживалась своя жизнь, свои вечера, свои разговоры. Тревожить Крис — тем более. Она после переезда и так была на эмоциональных качелях, а Никита не имел права быть ещё одним грузом. Жига… Игорь был не в том настроении, чтобы поговорить. После сегодняшнего разговора между ними всё ещё висела недосказанность, и лезть туда снова не хотелось. Влад с семьёй явно наслаждались временем вместе. Он представлял, как Подъяпольский сейчас укладывает дочку спать, читает ей сказку, а жена ждёт его в гостиной с чаем. Нельзя это разрушать. Звонить было некому. Никита нахмурился, бездумно листая контакты. Фамилии мелькали перед глазами — тренеры, агенты, знакомые, почти чужие люди. Никто не подходил. Никто не знал его так, чтобы можно было просто молчать в трубку и чтобы это не было неловко. И вдруг — имя. Кирилл. Он замер. Палец завис над экраном. «С ума сошёл?» — спросил внутренний голос — «Вы не общались нормально сто лет. У него своя жизнь. Своя команда. Свои проблемы. Зачем ты ему?». Но другой голос — тихий, почти забытый — шепнул: «Он знает. Он был там. Он помнит, каково это — когда внутри всё разрывается». Никита, не давая себе времени передумать, быстро нажал на вызов. В телефоне раздались долгие гудки. Один. Второй. Третий. Уже собираясь скинуть, чувствуя, как глупость этого звонка накрывает с головой, он услышал щелчок. «Никита? Привет!» - голос Кирилла звучал удивлённо, но не сонно — скорее настороженно-бодро. Будто он тоже ждал звонка, просто не знал, от кого. «Привет…» — выдохнул Никита и только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание — «Извини, что так поздно. Точнее… извини, что вообще прервал твой вечер. Точнее день, да, день». Кирилл усмехнулся в трубку — знакомо, тепло, будто они общались только вчера: «Ничего. У меня выходной, я дома. Так что ты ничего мне не прервал». Пауза. Тягучая, неловкая, полная всего того, что они когда-то несли на себе. Никита сжал телефон сильнее, чувствуя, как предательски дрожит рука. «Как ты?» — спросил Кирилл первым. Просто. Без подтекста. Без попытки что-то выяснить или доказать. И Никита вдруг почувствовал, что может говорить. Не о Джордане. Нет. Это было слишком личным, слишком хрупким, слишком невысказанным даже для самого себя. Но можно было рассказать о другом. О том, что копилось весь день и теперь распирало грудь, требуя выхода. «Знаешь» — начал он медленно — «Жига сегодня устроил мне разнос». «Жига?» — в голосе Кирилла послышалось удивление — «С чего вдруг?». «С того, что я, видите ли, недостаточно сосредоточен на игре» — Никита горько усмехнулся — «СКА завтра. Принципиальный матч. А я, по его мнению, мыслями где-то не там». Кирилл молчал, давая выговориться. «Он считает, что личное мешает моему профессионализму» — продолжил Никита, и в голосе его проступила усталость — «Что я позволяю себе расслабляться. Что мои отношения…». Он запнулся, не зная, как назвать то, что было у него с Джорданом. Слишком новое. Слишком важное. Слишком пугающее. «Влияют на игру?» — закончил за него Кирилл. «Да» — Никита выдохнул — «Он не сказал это прямо, но я понял. Он считает, что я… не тот Гусев, который нужен команде. Что мне надо выбирать: или хоккей, или…». Он не договорил. Не мог. «Глупость» — коротко сказал Кирилл. «Что?» - словно ослышался, переспросил Никита. «Глупость» — повторил Капризов — «То, что он говорит. Разделять хоккей и жизнь можно только если ты робот. А ты человек. Мы все люди. И если у тебя есть кто-то, кто делает тебя счастливым — это не минус, это плюс». Никита усмехнулся — горько, невесело: «Ты бы видел его лицо сегодня. Он смотрел на меня так, будто я уже всё проиграл. Ещё до того, как вышел на лёд». «Он боится за тебя» — тихо сказал Кирилл. «Жига всегда боялся. Помню, когда мы…» — он запнулся, но быстро продолжил — «Когда у нас всё пошло не так, он первым прибежал. Не спрашивал, не осуждал. Просто был рядом. И собирал тебя по кускам». Никита закрыл глаза. Да, он помнил. Помнил те ночи, когда Игорь сидел рядом и молчал, потому что слов не было. Помнил, как друг тащил его на тренировки, заставлял есть, заставлял жить дальше. «Я знаю» — выдохнул он — «Я всё это знаю. И я благодарен ему. Правда. Но…». «Но его забота сейчас душит?» - услужливо подсказал Капризов. «Да» — признался Никита — «Именно. Он смотрит на мои отношения и видит только риски. Только то, как мне может быть больно. Он не видит… не видит того хорошего, что у меня есть». «А что у тебя есть?» — спросил Кирилл осторожно. Никита помолчал. Вспомнил утро — Джордана, который возился на кухне с яичницей и подгоревшими тостами, бормоча под нос что-то про «карамелизацию». Вспомнил, как они сидели вечером на диване, укутанные в один плед, и Джордан рассказывал какие-то нелепые истории из детства, а Никита смеялся до слёз. Вспомнил стикеры на холодильнике — жёлтые, с корявыми надписями, которые Джордан оставлял повсюду, потому что «так проще говорить важное». «У меня есть человек» — сказал он тихо — «Которого я люблю. Который видит во мне что-то, что заставляет его возвращаться ко мне. Который старается заснять меня на свой фотоаппарат в лунном свете, словно я обладаю какой-то красотой, которую видит только он. Который подарил мне свой первый жетон из НХЛ со словами о… выборе. Тот, к чьему храпу я привык. Тот… кто заставляет чувствовать себя… важным… и кто готов идти вместе со мной». Голос Никиты сорвался на последних словах. Он не планировал говорить это. Не планировал открываться так сильно. Но в темноте пустой квартиры, в трубке, где молчал человек, который знал его лучше многих, это вырвалось само. Кирилл молчал. В этом молчании не было осуждения — только тихое, внимательное присутствие. «Это дорогого стоит» — сказал он наконец — «Найти того, кто готов пытаться вместе с тобой». «Да…» — устало выдохнул Гусев. Они помолчали. Тишина была тёплой, почти домашней — такой, какая бывает только между людьми, которым не нужно заполнять паузы словами. «А как твои дела?» — спросил Никита. Безобидный вопрос. Желание узнать чуть больше, чем посты в соцсетях. Простое человеческое любопытство, за которым не крылось ничего, кроме искреннего интереса. И Кирилл расплылся в улыбке. Никита не видел этого, но слышал — по голосу, по той особенной, мягкой интонации, которая появляется только когда говоришь о чём-то по-настоящему важном. «Я… более, чем в порядке» — сказал Капризов, и каждое слово в этой фразе светилось — «Нашёл, с кем можно посмотреть фильмы на русском и кто не выбросится в окно от одного лишь вида борща». Никита усмехнулся. В этой шутке пряталось столько тепла, что даже через телефон стало понятно: Кирилл не просто «в порядке». Он счастлив. «Всё-таки Бреннан смог тебя зацепить» — довольно ответил Никита. На том конце провода повисла пауза. Красноречивая, полная лёгкой паники. «Ч-что? С чего ты взял?» — неловко отозвался Капризов, и в его голосе явственно проступило то самое смущение, которое Никита помнил ещё по их совместным годам. «Потому что твой типаж мне тоже достаточно известен» — усмехнулся Гусев, а затем добавил серьезнее – «И я знаю, как ты скучаешь по тому, что так дорого твоему сердцу». Он не сказал прямо. Ему и не нужно было. Оба прекрасно поняли, о чём речь. О русском языке, который с каждым годом в чужой стране становится всё тише в быту. О возможности шутить и быть понятым без перевода, без объяснения культурного контекста. О том, как иногда не хватает чьего-то «да ладно, брось» с правильной интонацией. О частичке Родины, которую увозишь с собой в чемодане, но которая со временем истаивает, как сухой лёд, оставляя только память о том, как это было. И о понимании, что Россия — это не только стереотипы, балалайки и медведи. Это ещё про дом. Про тот самый выдох, когда переступаешь порог родительской квартиры. Про запах пирожков, который не спутаешь ни с чем. Про возможность молчать вдвоём и чувствовать себя понятым. Кирилл молчал долго. Так долго, что Никита уже начал думать, не оборвалась ли связь. «Ты всегда умел видеть то, о чём другие молчат» — наконец тихо сказал Капризов. В его голосе не было защиты, только усталое признание. «Потому что я сам это чувствовал» — просто ответил Никита — «Каждый день. Когда просыпаюсь здесь, в Москве, и понимаю, что это — не чужбина. Но когда был в НХЛ и слышал родную речь вокруг — внутри что-то щемило. И я знаю: у тебя там, в Миннесоте, этого в сто раз меньше». «В тысячу» — поправил Кирилл. «Иногда мне кажется, что я забываю, как звучат некоторые слова. Не по-английски — по-нашему. Как мама звала меня в детстве. Как мы с тобой…» — он осёкся. «Как мы с тобой ругались в раздевалке?» — закончил Никита с мягкой улыбкой — «Как Нестер травил байки про свои сборы? Как Шипа ворчал на всех?». «Да» — выдохнул Кирилл — «Именно это. И Бреннан… он чувствует. Не понимает, но чувствует. Он видит, как я замираю, когда кто-то говорит по-русски в случайном видео. Как я переслушиваю старые записи. И он… он начал учить язык». Никита замер: «Что?». «Серьёзно» — в голосе Кирилла появилась та самая, тёплая гордость, которая бывает только за самых близких — «Я не просил. Он сам. Сказал, что хочет понимать, о чём я думаю, когда не могу подобрать английских слов. Что хочет слышать мои шутки такими, какие они есть. И знаешь, это… это больше, чем любые подарки». Никита слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не ревность. Не горечь. А что-то совсем другое — радость за человека, который когда-то был его вселенной, а теперь нашёл свою новую. «Он хороший» — тихо сказал Никита – «Он всегда так добр к окружающим. И слова умеет правильные подобрать, когда на душе погано». «Я ему то же самое говорю» — усмехнулся Кирилл — «Он не верит. Думает, что я слишком хорош для него. Представляешь?». «Представляю» — выдохнул Никита — «Очень хорошо представляю». Они помолчали. Теперь уже оба — думая о своих иностранцах, о своих страхах, о своих надеждах. «Знаешь» — сказал Кирилл после паузы — «… я много лет думал, что дом — это место. Город. Квартира. А оказалось — это люди. И язык. И возможность быть собой без перевода». «Без фильтра» — добавил Никита. «Да. Без фильтра. И Бреннан… он даёт мне это. Не потому что понимает каждое слово. А потому что хочет понять. И это… это и есть дом» - ответил Капризов. Никита закрыл глаза. В темноте гостиной эти слова звучали особенно отчётливо, особенно правильно. «Я рад за тебя» — сказал он — «Правда. Ты заслуживаешь этого». «Мы оба заслуживаем» — твёрдо ответил Кирилл — «И твой Джо… если он тот самый, кто готов учиться твоему языку, твоей культуре, твоим странным привычкам — значит, он тоже хочет построить дом. С тобой». Никита сжал телефон. «Я надеюсь» — выдохнул он. «Не надейся. Знай» — отрезал Кирилл — «Ты слишком много сомневаешься в себе. Всегда. Ты не умеешь верить в себя, Гусь. Но люди вокруг — умеют. Так что просто… дай им шанс доказать». Где-то в коридоре, за его спиной, хлопнула дверь. Словно услышав эти самые слова, Джордан вошёл в гостиную. Его волосы растрепались от ветра, щёки раскраснелись от холода, а в глазах светилось то самое выражение, которое Никита ловил в самые важные моменты — смесь вины, нежности и отчаянной решимости. Он не сказал ни слова. Просто подошёл и обнял Никиту со спины, прижимаясь грудью к его лопаткам, утыкаясь носом в макушку. «Привет, Никки» — выдохнул он прямо в волосы, мягко целуя нападающего в щеку — «Спасибо, что дождался меня». Никита замер на секунду, а потом его рука легла поверх рук Джордана, сжимающихся на его груди. Пальцы переплелись, и он почувствовал, как напряжение, державшее его весь вечер, начинает медленно отпускать. Из динамика телефона раздался тихий смех. «О, кажется, я теперь тут лишний» — усмехнулся Кирилл. В его голосе не было обиды — только тёплое, чуть насмешливое понимание: «Спокойной ночи, Никит. Рад был поговорить с тобой». Никита ответил, мягко поглаживая большим пальцем руку Джордана, всё ещё обнимающую его: «Я тоже был рад, Кирилл. Хорошего дня!». «Угу» — хмыкнул Капризов — «Передавай привет своему Торнадо». «Передам» - звонок оборвался. Никита отложил телефон на журнальный столик и откинулся назад, полностью отдаваясь тяжести тела Джордана, его теплу, его присутствию. Уил фыркнул себе под нос, одновременно укутывая их обоих синим пледом: «Этот лохматый даже будучи занятым Мелли никак не успокоится». В его голосе не было злости — только привычное ворчание, за которым пряталась улыбка. Никита почувствовал, как расслабляется в его объятиях — медленно, слой за слоем сбрасывая сегодняшнюю тяжесть. Он рассмеялся — тихо, устало, но счастливо. «Вообще-то» — сказал он — «… я сам ему позвонил». Он почувствовал, как Джордан замер у него за спиной. А потом развернул его к себе так резко, что плед едва не слетел на пол. «Что?» — выражение лица Уила было бесценным. В нём смешались недоверие, ревность, удивление и какая-то детская обида: «Ты сам? Ему? Зачем?». Никита посмотрел на него и захохотал в голос. Громко, открыто, запрокидывая голову — так, как смеялся только с самыми близкими. Джордан смотрел на него, и его собственное лицо медленно перетекало от возмущения к непониманию, а потом — к той самой улыбке, ради которой Никита был готов на всё. «Ты чего ржёшь?» — возмутился Джордан, но в его голосе уже прорезались смешливые нотки — «Я тут переживаю, ревную, а ты…». «Ты ревнуешь?» — Никита вытер выступившие слёзы — «К Кириллу? Серьёзно?». «Он твой бывший!» — Джордан ткнул пальцем ему в грудь — «Бывший! Который звонит тебе поздно ночью, пока меня нет, и вы там говорите… говорите…». «О жизни» — подсказал Никита — «О хоккее. О том, что он счастлив с Бреннаном». Уил в миг распустил весь свой напущенный вид. Напускная ревность, театральное возмущение — всё исчезло, оставив только тихое, почти детское выражение на лице. «Счастлив…» — повторил он, словно пробуя слово на вкус — «А… ты?». Гусев перевел взгляд на нападающего, который смотрел в ответ. Прямо. Открыто. Без привычной маски вечного весельчака, за которой так удобно прятаться. «Счастлив» — честно ответил Никита. И понял, что это правда. Несмотря на этот уход к Максу и Дилану. Несмотря на страх, который всё ещё жил в глазах Джордана. Несмотря на Игоря с его тяжёлыми взглядами и предстоящий матч со СКА. Потому что Джордан вернулся. Он всегда выбирал возвращаться. И в этом «всегда» уже зарождалось то самое «навсегда», которое Никита так боялся даже мысленно произнести. Джордан выдохнул — длинно, с дрожью, с облегчением. И уткнулся лбом в плечо Никиты, пряча лицо. «Пойдем спать» — пробормотал он куда-то в ткань футболки. Никита лишь кивнул, не задавая лишних вопросов. Он просто провёл ладонью по его взъерошенным волосам, чувствуя, как Джордан буквально тает под этим прикосновением. Они двигались по квартире синхронно, как будто делали это тысячу раз. Душ — по очереди, но с открытой дверью, потому что оба не любили тишину по ту сторону. Чистые футболки, привычные места на кровати, синий плед, которым Джордан укрывал Никиту. Когда свет погас, Никита уже почти проваливался в сон — тяжёлый, долгожданный, выматывающий после дня, полного эмоций. Но вдруг почувствовал, как к его спине прижимается тёплое тело, как руки Джордана обвивают талию, притягивая ближе. «Завтра игра против СКА» — раздался в темноте тихий, полусонный голос — «И я верю, что ты надерешь всем зад. Особенно этому… напыщенному». Никита застыл. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле. «Что?» — выдохнул он, не веря своим ушам. «Ты слышал» — Джордан чуть крепче сжал объятия, утыкаясь носом ему между лопаток — «Этому, который тебя в состав не ставил. Который думает, что он пуп земли. Который… ну, ты понял». Никита молчал. Он не ожидал этих слов от Джордана. Совсем. Они никогда не говорили о СКА. Никогда не обсуждали Ротенберга. Джордан вообще мало что знал о том, что происходило в русском хоккее за пределами «Динамо» — и уж точно не должен был знать о той боли, что Никита носил в себе годами. «Откуда ты…» — начал он, но голос сорвался. «Мелли рассказал» — просто ответил Джордан — «Когда мы болтали на днях. Он сказал, что у тебя скоро важный матч. Очень важный. И что это не просто игра, а что-то личное. Я спросил у Мелли, что он имеет в виду. А Мелли спросил у Кирилла. И тот рассказал». Никита перевернулся в его руках, теперь лицом к лицу. В темноте спальни глаза Джордана казались огромными, тёмными и невероятно серьёзными. «Спасибо» — выдохнул он, целуя его в краешек губ. Коротко. Невесомо. Но с такой благодарностью, которую не передать словами. «Спи, Никки» — быстро чмокнув в ответ, произнёс Уил и тут же уткнулся носом ему в ключицу, пряча улыбку. Никита усмехнулся, прижимая его ближе. Запах шампуня, тепло тела, тихое дыхание — всё это убаюкивало лучше любого снотворного. Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. А на следующий вечер случилось то, что потом назовут «магией последней минуты». Весь матч против СКА был тяжёлым. Вязким, злым, на пределе сил. Счёт менялся, скользил, дразнил — то в одну сторону, то в другую. Игорь сжимал челюсть так, что желваки ходили под кожей. Тренер что-то кричал, размахивая планшетом. Трибуны ревели. Никита играл. Не думал. Не анализировал. Просто делал то, что умел лучше всего — двигался, искал пространство, ждал момент. За минуту до конца счёт был ничейным. Четыре — четыре. Ничья, которая в матче со СКА ощущалась почти как поражение. Джо отдал пас. Никита принял шайбу на синей линии. Секунда, чтобы оценить ситуацию. Защитник СКА летел на него, выбрасывая корпус вперёд. Вратарь сместился, закрывая ближний угол. Никита не думал. Он просто сделал то, что делал тысячи раз до этого. Шаг в сторону. Разворот. Кисть. Шайба скользнула мимо щитка, мимо ловушки, мимо всего — и оказалась в сетке. Тишина. Секунда абсолютной, оглушающей тишины. А потом стадион взорвался: «ГУСЕВ! ГУСЕВ!». Тот самый напыщенный тренер СКА за своей скамейкой что-то кричал, размахивал руками, но Никита даже не смотрел в его сторону. Ему не нужно было ничего доказывать. Ни ему. Никому. Чувство собственного достоинства горело в нём ровным, тёплым пламенем. Не фейерверком — тихим огнём, который согревал изнутри.