Завтрак, обед и ужин.

      — Мне ещё никогда не подавали на завтрак сладкое.       — Тогда наслаждайтесь десертом сполна.       Его напряженный член уже сочится, стоило Александру опуститься перед Наполеоном на колени и расстегнуть его штаны. В одной легкой рубашке и белых тонких чулках он так непринужденно открывает свой рот, чтобы поднести свой влажный язык к пульсирующей головке и с нажимом провести по ней, заставляя орган качнуться от возбуждения. А своими губами, которыми он так превосходно льстит и убеждает, нежно целует его член, растирая по ним липкую смазку. Кончиком носа задевает рельефную уздечку, вынуждая Наполеона глубоко выдохнуть и прикрыть свои карие глаза. Рука нетерпеливо елозит по подлокотнику, сминает дорогую обивку.       Александр отстранился, но только ради того, чтобы поймать на себе обжигающий внутренности взгляд своего корсиканца. Чтобы почувствовать, как его не по-детски ведет от этого императора французов.       Чтобы почувствовать, почему он готов отдаваться ему каждый день, как последний.       Сплевывает на головку, размазывает по всей длине, медленно, раззадоривая Наполеона. Стоило только его ладони коснуться пышных прядей, как последовало предупреждение.       — Не торопись с завтраком, Наполеон, — это был прямой укор его привычки: всегда спешить с едой.       И ему остаётся только подчиниться Александру, в голубых глазах которого уже нет ничего, кроме жажды.       Сам Саша для него сейчас — тот самый десерт, который нужно смаковать очень долго. Ощущать, как мокрыми губами он вбирает головку члена, обсасывая ее и сжимая почти до боли. Выпускает, облизывает, смазанно целует, снова берет в рот. Дрожь течет по телу, словно хрупкое бизе, растекающееся на языке сладкой белесой пенкой.       Когда он медленно заглатывает его, пропускает в узкое горло, у Наполеона чуть ли не темнеет перед глазами. Внутри так скользко, что его член без особых усилий выпускают и снова берут, лишь на мгновение обдавая прохладным воздухом императорских покоев. Он загнанно дышит в свою ладонь, скрывая красные щеки и покусанные губы, его тело сводит от тягучего, мучительного напряжения. Но не смеет упрекнуть Сашу в своей медлительности и не просит ускориться. Только ласково заправляет за его ухо кудрявую прядь дрожащей рукой, еле сдерживаясь, чтобы не схватить грубо за копну волос.       Ведь сейчас перед ним такой прекрасный вид, что нарушить его будет подобно греху. Словно он рассыпется, как паутинка из карамели. Растает, как воздушный зефир.       Наполеон стонет чуть ли не басом, когда чувствует, что приближается к своему пределу. Это понимает и Александр, поэтому выпускает член из рта, смотря на то, как он истекает слюной на дорогой паркет и как скрипит дерево под властной ладонью. Наполеон приходит практически в бешенство, скрипя зубами.       Но стоит ему заглянуть в голубые глаза, как корсиканец забывает про всякий свой гнев. Он не может злиться на своего ангела, хоть душой Александр далеко не святой. Не может и не хочет.       А Саша все с таким же лёгким, словно сонным взглядом обводит черты любимого лица, вместе с этим надавливая кончиком языка на распухшие на члене венки. Он так сильно пульсирует, что, кажется, готов излиться в любой момент.       Карие глаза мгновенно закатились от удовольствия. Горло душит от распирающего грудную клетку жара. Наполеон уже в который раз облизывает сухие губы, попеременно громко дыша. Внутри все напрягается до самого предела. А дальше — сильная дрожь, волна наслаждения, бьющая в голову до боли, и долгожданная разрядка. Губы прикушены, брови сведены домиком, глаза зажмурены. Наполеона долго не отпускает экстаз, и Александр приводит его в чувство, поглаживая орган, который был уже не так напряжен. А струи жидкой, почти прозрачной, спермы украшали головку, стекая тонкой нитью на пол.       Наполеон лениво потягивается в кресле и склоняется к Александру, чтобы своей рукой притянуть его голову к себе. Целует медленно, хрупко. Сейчас накинуться нельзя. Нужно нежно, мягко, чтобы дразнило до самого вечера, когда обоим сорвет крышу окончательно.       Они вспоминают, что их заждались государственные дела. Александр поднимается, чтобы одеться и привести себя в порядок, напоследок не отказывая себе в удовольствии оставить поцелуй на щеке корсиканца.       — Нам стоит одеться и приступить к работе, mon empereur.       Наполеон вздохнул и устало, но удовлетворённо окинул взглядом стены императорских покоев.       — Впервые в жизни я не хочу даже смотреть в сторону документов. Вы меня обворожили, Александр.       Тот только улыбнулся, не скрывая своего смущения. И мягко добавил, прикусывая свои мягкие губы и расправляя кудри светлых волос:       — Ваш голод ко мне также неутолим, как и желание править миром, Наполеон. Не забывайте об этом.