Осколок льда

Шорох шин по асфальту гипнотизировал. Оставшись единственным звуком он неизбежно притягивал внимание в гробовой тишине кузова, заставлял искать закономерности, сосредотачиваться на них, выискивать смысл каждой паузы. На полуразрушенном участке дороги машина замедлилась, а вместе с ней и тихое шуршание резины об асфальт. Олег прикрыл глаза, утомлённый пристальными взглядами силовиков напротив. Окружение растворилось; звуки, поколебавшись, уступили место такому же тихому шелесту бумаги. — Нужное дело было где-то тут… Ещё раз, вас интересует эпикриз пациента... — Мужчина в очках обернулся к Волкову. — Сергея Разумовского. — И кем, позвольте поинтересоваться, вы ему приходитесь? — Мы друзья с раннего детства. Психиатр хмыкнул и вновь углубился в архив. Страницы с диагнозами, перебираемые ловкими пальцами, снова зашуршали. — Ага, вот она! — Рубинштейн извлёк тонкую папку из одного из ящиков и бережно опустил на стол. Рассказ врача о заболевании Сергея Олег выслушал молча и не меняя выражения лица, внутренне хохоча над мнением Рубинштейна, что Разумовскому не стоит покидать стационар для его же блага. В глазах, видимо, мелькнуло раздражённое «ну и ахинея» на рассказе об изменении радужки, потому что доктор засуетился, подсовывая фотографии глаз. — Никогда ни с чем подобным я не сталкивался. Да что там я, во всей мировой истории ни один психиатр не описывал таких случаев. Исследования этого помогут… «Энтузиаст, значит» — Волков едва удержался от того, чтобы приложить Рубинштейна головой об стол и пробиться к нужной камере силой — спешкой он только всё испортит. Значит, вытащить Серёжу официальным путём не получится. Хорошо, что у него изначально был запасной план. Поблёскивающие очки психиатра, увлечённо рассказывающего об уникальности Разумовского, расплылись перед глазами, уступив место серым стенам фургона. «Да, он необыкновенный» — с гордостью подумал Олег и не сдержал улыбки. Конвоиры зашептались, но это только помогло отвлечься от настоящего момента. Память увлекла его дальше, к грязно-белым стенам, изрисованным дрожащей рукой. Когда он спустился в камеру, на секунду не поверил своим глазам — от его Серёжи, которого он оставлял в Санкт-Петербурге рыжеволосой бестией, пышущей энергией, осталась лишь пустая оболочка с грязно-рыжей шевелюрой. Никто не знает, каких усилий ему стоило остаться рядом и тихо заговорить, а не отправиться к Рубинштейну, чтобы сделать его бесполезную жизнь адом. Не зарычать от злобы на психиатра. На того, по чьей милости Разумовский оказался здесь. На себя за то, что не был рядом… — Чем же тебя здесь пичкают… — Прикасается осторожно, как к самой драгоценной вазе в мире, хотя всё внутри требует схватить как можно крепче и утащить к себе; трясти, пока из этого безжизненного тела не покажется настоящий Серёжа. В сердцах хочет добавить пару высказываний о личности доктора, но замолкает, как только слышит еле различимый хрип. Напрягает слух, почти прикасаясь ухом к лицу Разумовского. — Гром, — сипит Серёжа, глядя в пустоту. Память мгновенно подбрасывает момент, когда он впервые услышал эту фамилию: выпуск новостей ещё в Сирии. Волков поражённо отстраняется. До него должно было дойти давным-давно, но он даже не подумал, что Разумовскому здесь настолько плохо. Кровь запоздало вскипает от ярости. — Я убью его, — нет места размышлениям о плане действий, поиске уязвимостей. Клокочущий внутри гнев призывает перерыть город, но найти этого чёртового… — Есть идея получше, — Олег чуть не пропускает слова Серёжи мимо ушей. Что-то внутри успело вычеркнуть его из окружающего мира, в котором есть только одна цель — избавиться от Игоря Грома. В котором достойны внимания только средства, помогающие добиться этой цели. Разумовский, осунувшийся, наблюдающий за ему одному видными картинами, под это описание не подходил. План Сергея Волков выслушивает со всё возрастающим чувством смятения. Он был уверен, что в заварушке с Чумным Доктором Разумовского просто подставили — не походило это на действия человека, с которым Олег прощался несколько лет назад. План по уничтожению Грома даёт ясно понять: Чумным Доктором действительно был Серёжа. Новый план такой же грандиозный, продуманный в мелочах и абсолютно нереалистичный. Помимо воли Волков пытается сопоставить все детали и понимает, что шанса, что всё пойдёт как надо, практически нет: слишком много замешанных людей, слишком много «если». Разумовский впервые с появления здесь Олега осмысленно смотрит ему в глаза. Понимает, что тот колеблется. Волков отвлекается от размышлений, чувствуя, что слабые пальцы теребят его куртку. «Ещё что-то сказать хочет. Совсем из сил выбился, пока рассказывал, что придумал» — наклоняется ухом к губам Серёжи и чуть не отшатывается, когда неожиданно окрепшие пальцы сжимают его подбородок и прижимают губами к губам Разумовского. Поцелуй злой, ненасытный — Серёжа почти до крови прикусывает его верхнюю губу, движется хаотично и неумело, пока прилив энергии не отпускает его, и тело в смирительной рубашке вновь безвольно приваливается к стене. Олег опускается на пол, стараясь переварить произошедшее. Сжавшая сердце нежность, ненависть к Грому и смятение, сплетшиеся в один клубок в центре груди, выдавливают из лёгких: — Да, — Волков делает глубокий вдох, только сейчас осознав, что всё это время не дышал. Голос становится крепче. — Мы заставим его страдать вместе. Лицо напротив озаряется слабой улыбкой. На Олега пристально смотрят жёлтые глаза. Пока Волков подготавливает все детали — договор с Хольтом, бунт в тюрьме, взлом полицейского участка, — места для собственных мыслей не остаётся. В голове только молитва: лишь бы всё шло по плану, лишь бы очередная шестерёнка в этой схеме двигалась как надо. В редкие моменты, когда от него требуется только ждать, его затапливает воспоминание о знакомых тёплых губах, нежность к тихому рыжику в смирительной рубашке. Все жертвы стоят того, чтобы сделать Грому так же больно, как тот сделал Разумовскому, и наконец забрать Серёжу так далеко, что щупальца этого проклятого города и его жители туда не дотянутся. Последняя стадия проходит как по маслу. Олег едва сдерживает хохот, когда понимает, что зря сомневался: все участники игры следовали своей роли до самого конца. Разумовский заслуживает титул великого комбинатора намного больше, чем скромный любитель антиквариата. Драка с Игорем заканчивается так стремительно, что Волков почти расстраивается. Как в прошлом году ему проиграл Серёжа? Не уследил, надо было хоть на курсы записать перед уездом, чтобы поддерживал форму, а не кис в четырёх стенах. — Я своё дело сделал, — Гром победно улыбается, и Олег с трудом удерживается от того, чтобы рассмеяться ему в лицо. Ищет Разумовского взглядом — он хотел сделать это своими руками, и Волков уважал желание раньше мягкого Серёжи почувствовать триумф от победы над своим врагом. Правда, ещё на рассказе об этом желании мелькнула шальная мысль: люди за пару лет не превращаются сами собой в кровожадных убийц без веских причин, что такого случилось с ним, что от жалости к подбитому голубю дошёл до желания собственноручно выдавить жизнь из врага? Но, мелькнув, сомнение пропало так же быстро: детали выяснит позже, когда закончит с этим делом. Когда Разумовский поднимает отброшенный в пылу драки пистолет, Олег готов бросить Игоря, весь чёртов мир на произвол судьбы, лишь бы запечатлеть Серёжу навсегда таким: уверенным в себе, торжествующим, безудержно привлекательным. Для проформы шутит о монологе злодея — не простил бы себя потом, если бы упустил такой шанс поддеть. Пока Разумовский продолжает рассказ, Волков прохаживается вокруг и любуется проявляющимся на лице Грома отчаянием. Смакует беспомощность в его словах, кожей чувствуя, как что-то внутри Игоря ломается. Изо всех сил надеется, что ему хотя бы на десятую часть так же плохо, как было Серёже. Он готов вечно смотреть на то, как в огне его же самоуверенности сгорают остатки самоуважения Грома, но огромный застывший циферблат напоминает о необходимости торопиться. — Нам пора, Сергей, — Олег с трудом говорит спокойно. Не хочет заставлять его ускориться, но полиция вряд ли сидит на месте. Волков почти уверен, что прямо сейчас спецназ готовит штурм: остановившийся циферблат сейчас на каждом экране страны, а полиция вряд ли решила сделать рыжему подарок к выписке и всем скопом уйти в кружок вязания. — Не перебивай меня, — выплёвывает Разумовский. О как. С трудом не отвечает так же резко: это его праздник жизни, пусть наслаждается. Но тихое подозрение на задворках сознания становится чуть громче — когда Серый успел забыть эту фазу своего же плана? Олег помнит интонацию, с которой тот произнёс: — Безопасность на тебе. Ты в этом разбираешься, я буду только слушаться. Теперь не прислушивается к словам, только к шуму вокруг. Каждый доносящийся всплеск воды кажется ударом берца о мраморный пол, каждый крик чайки — искажённым в рации приказом «в живых не оставлять». Какой кретин решил купить под телевизионную студию здание на воде? Наконец видит, что Разумовский закончил. Нервы натянуты настолько, что на ремарку Игоря почти рявкает: — Ты меня недооцениваешь, — быстрый взгляд на Серёжу, чтобы оценить, готов ли к последней части. — Давай кончай его и пошли. На явно позаимствованную из боевиков стойку с повёрнутым пистолетом умилённо и раздражённо одновременно выдыхает. Его бы воля — дал бы ему сейчас короткий урок обращения с огнестрелом, но время поджимает. Смотрит, как палец медленно давит на курок… Точно, ещё один штамп из девяностых, о котором за свой боевой опыт успел подзабыть. — Там предохранитель, злодей. — Спасибо, — улыбка Серёжи настолько искренняя даже сейчас, что Волков мгновенно забывает о времени. Человека с такой улыбкой не хочется торопить — он выглядит так, словно находится вне времени. С этой улыбкой он похож на греческого бога: гневливого, своенравного, но прекрасного. С этой же мягкой улыбкой Разумовский поворачивается и стреляет в Олега. Сирийская привычка не отпускает и тут: несмотря на то, что все части мозга кричат от ужаса, какая-то остаётся спокойной и считает вспышки. Одна, вторая, третья, четвёртая. Пятая, самая болезненная. Шестая — чёрная, заполняющая всё поле зрения после удара о пол. Волков вздрогнул, насколько позволили кандалы. Заморгал часто, чтобы убрать с глаз навернувшуюся плёнку. Его опять накрыло волной разочарования. Он был готов получить пулю от кого угодно — чёрт возьми, наёмник, а не кондитер, успел нажить врагов. Он не знал, что у него есть список людей, от которых этого не ожидал. Он не знал, что Серёжа занимает там первое место. В том огромном зале, откуда с хлопками выстрелов будто вышел весь воздух, не пропахший кровью, он чувствует то же самое. Пожалуй, ему даже хуже — вместе с медленно индевеющим сердцем он ощущает наливающиеся кровью гематомы под бронёй, голова гудит после падения. Не верит, что остался жив, когда наконец немного приходит в себя. Даже мазила со справкой с двух шагов справится… Приподнимается и ощупывает места, в которые ударили пули. Только вмятины — на Хольта действительно работают лучшие. Осторожно прикасается к уху и шипит от боли. Ярость выметает из головы всю былую нежность, и Олег рычит на всё помещение: — Ты прикалываешься?! Разумовский оборачивается на него, даже через весь зал и ещё целое стекло видно страх в жёлтых глазах. «Всё-таки не ожидал, что я выживу?» — мысли горькие, заглушают даже ощущения от вида живого Грома. Он не успевает пройти даже пару метров, когда слышит странный шум сверху. Треск очередного выбитого стекла, — Волков еле успевает прикрыть голову руками, чтобы не посекло ещё больше. Новый гость явно говорит что-то пафосное, но за странным гудением слышен только тембр голоса. Хольт? Свалился же как снег на голову... — Да вы издеваетесь, — выдыхает Олег. Уворачивается от атак на автомате, на чистых рефлексах несётся к столу, за которым оставил оружие. Отстреливает все магазины в щит и пытается добить лезвиями, но чёртов костюм не поддаётся, только щиток над глазами бьётся внутрь. Добить не успевает — противника снова окружает щит. Теперь остаётся только уворачиваться и надеяться, что Хольт снова подлетит слишком близко. Скачки от молний и прятки за всеми предметами, которые могут дать хоть секундную передышку, сливаются в одно неразборчивое пятно. Зато укрытие за винтовой лестницей словно растягивается в десятки раз — сам понимает, что всё произошло секунд за десять, но свои действия видит как в замедленной съёмке. Мысли, наоборот, разгоняются до предела. Прижимается к перилам спиной и понимает, насколько по-человечески устал. Ноют места под бронёй, в которые попал Разумовский. Ухо кровоточит, в нём ещё стоит противный писк. Пальцы щиплют небольшие химические ожоги. Подушечка правого мизинца онемела, левая ладонь с трудом слушается — сказываются последствия сбора бомбы без мультиметра. Всё тело отказывается подчиняться мозгу, который сам разобраться не может, не стоит ли сдаться и умереть здесь. Но что-то внутри бунтует, заставляя рвануть чеку на запястье. Не может он сдаться сейчас, не разобравшись, зачем Серёжа начинал весь свой перфоманс, раз не хотел убивать мента и был не прочь избавиться от Волкова. Зажмуривается и возносит молитву к небу, едва видному за сеткой трещин на стёклах: если на сегодня ему не назначено путешествие на тот свет, пусть получится понять, почему ближайший человек решил так предать его. К чему тогда были все их долгие разговоры ещё в детдоме, после которых Олег почти поклясться был готов, что Разумовскому нравится? К чему было письмо, чудом — полевая почта никогда не славилась надёжностью, — дошедшее до Сирии? Волков давно успел избавиться от конверта, чтобы не подставить Серёжу под удар, но как вживую видел тот помятый лист и «скучаю», слегка смазанное, словно кто-то старался стереть попавшую на бумагу каплю. К чему была сцена в камере?.. Дальше всё опять смазанное: удар, уклонение, побег от очередного потока электричества. Дроны Олег замечает только из-за стрёкота, один-в-один шум костюма Хольта. Очумело смотрит наверх: неужели тот успел изобрести себе помощника? Дроны пролетают мимо, а Волков расплачивается за невнимательность: очередной взрыв отбрасывает его в сторону, и от очередного удара головой о чёрно-белый пол размышления, почему перешедшие под контроль полиции железяки его проигнорировали, уплывают вдаль. Приходит в себя уже прикованный к медицинской койке, вокруг толпятся врачи вместе со спецназом. Хочет спросить, на чём закончилась заварушка для остальных, но из-под маски пробивается только невнятный шёпот. Кто-то замечает, что Олег очнулся, и поправляет зажим на капельнице. Волков отключается снова. В следующий раз очухивается уже в кузове под присмотром спецназовцев. Ему никто не запрещает говорить; спросить, что произошло, пока он был в отключке. Никто не рассказывает, куда они едут или что ему делать запрещено — люди в масках молча смотрят на него. Олег ёрзает, устраиваясь поудобнее. Ситуация выглядит безвыходной, значит, сейчас наконец настало то «позже», когда он хотел обдумать произошедшее. Серёжа — имя откалывает кусочек от омертвевшего сердца. Понимание, что его предали, заполняет всю голову. Не хочется спрашивать у сторожей, что произошло после его отруба. Любое развитие событий после этого отвратительно: либо промолчат, либо ответят, и тогда придётся опять услышать его имя. Его бы воля, вернулся бы к разговору с психиатром, наплевал на конспирацию и утащил оттуда своё голубоглазое чудо в перьях. Внутри что-то ёкнуло, подкинуло вспышками его лицо в психушке и телецентре, пронзительные жёлтые глаза. Волков обмяк, желая изо всех сил приложиться головой о стенку. Рубинштейн ведь говорил что-то о глазах, о раздвоении личности… «Кто тогда меня поцеловал и подстрелил?..» Из мыслей вырвала фамилия, опять ударила по груди, как шестая пуля. — Разумовский мёртв? — Спросил один из парочки напротив. — Да его у экрана нашли, ты чем сводку слушал? Первый не ответил, уставившись на Олега. Тот сперва и не понял, с чего он — с запозданием пришло понимание, что губы растягивает сумасшедшая улыбка. Из груди вырвался смешок, и едва осознавший это Волков, не сдерживаясь, расхохотался, качаясь на месте. Силовики дёрнулись в стороны, испуганно наблюдая. Через полминуты Волков затих, пытаясь отдышаться. Шорох шин по асфальту гипнотизировал. Оставшись единственным… Что-то в груди треснуло. … звуком он неизбежно притягивал внимание в гробовой… Осколок льда, оставшийся вместо сердца, разлетелся на куски. … тишине кузова, заставлял искать закономерности, сосредотачиваться на них, выискивать смысл каждой паузы.