Достоин

Открыв глаза Мэн Яо понял, что находится в богато убранной комнате. Золотые стены были увешаны такими же золотистыми гобеленами, расшитыми драгоценными камнями, резная мебель, вероятно изготовленная из очень дорогого дерева, радовала взор, но по какой-то причине совсем не создавала уюта. Такое впечатление складывалось за счёт того, что комната была через чур просторная, и всех пышных убранств не доставало, чтобы её заполнить, так ещё и высокие потолки добавляли излишнего величия, заставляя пребывающих здесь чувствовать себя не в спальне, а словно на важном церемониальном собрании. В том, что это именно спальня, Яо нисколько не сомневался. Во главе комнаты стояла огромная кровать, на которой свободно, абсолютно не стесняя друг друга, могли поместиться четыре человека. Расшитое золотом покрывало ласкало кожу приятной прохладой, но это не помогало телу расслабиться. Яо странно себя чувствовал. Во-первых, всё было таким чужим и таким знакомым одновременно, а во-вторых, он был совершенно... голым. Где же он? Где его одежда? – Нужно найти хотя бы что-то, чтобы прикрыться, какой-нибудь кусок ткани. А может даже посчастливится отыскать здесь кем-то забытое ханьфу? Знатно повертевшись, парень кое-как переместился на центр кровати. Посредине покрывала белые и золотистые шелка причудливым узором сплетались в большой пион. Ланфань Цзюня внезапно осенило: – Орден Цзинь... но как? Спустив ступни на шерстковатый ковёр, молодой заклинатель поднялся и сделал несколько шагов. Час был поздний и высокие окна были затянуты тяжёлыми бархатными занавесками бордового цвета. Покои освещались лишь искусно смастерёнными фонарями, свисавшими из потолка, отчего здесь царили красноватые сумерки, а всё золото переливалось алыми бликами, что словно болотные огни из легенд, манили к неизведанному. Проходя мимо зеркала, Яо остановился, рассматривая своё отражение. Он обожал это делать и не упускал ни одного удобного случая полюбоваться собой. Скромный и всегда услужливый Мэн Яо, каким он представал перед всеми, знал свои достоинства и умело пользовался ими, когда это было необходимо. Если кому-нибудь приходилось похвалить его внешность, он лишь смиренно склонял голову, отвечая, что тот преувеличивает. Однако, в душе тешился комплиментами, что были ему безусловно приятны, ведь Яо прекрасно понимал, насколько он красив и какое впечатление это производит на окружающих. И вот прямо сейчас он рассматривал своё нагое тело. Окутанная кровавым светом, неестественно бледная кожа вовсе казалась прозрачной, и все жилы и кости словно виднелись свозь неё. Весь его стан, тонкий и хрупкий, стоит подуть лёгкому ветерку - так и развеется белесым кварцевым прахом. Длинные темные волосы, спускавшиеся ниже бедра, своей угольной чернотой, придавали неимоверный контраст мертвенной бледности. Золотистые глаза, померкшие в нынешнем освещении, тоже казались чёрными и абсолютно безжизненными. Молодой заклинатель походил на одного из восставших мертвецов, призванных флейтой повелителя призраков, Вэй Усяня. Но даже сей пугающий образ Яо находил в некоторой мере прекрасным. Он продолжал смотреть на себя, и его ум поглотили не совсем приятные мысли. В другое время отделаться от них было легко, но сейчас всё было по-другому. Мэн Яо с особой горечью осознал, что его никто и никогда не полюбит искренне, по-настоящему. Никто и никогда. Никто не взглянет на это хрупкое прекрасное тело с любовью, а не с вожделением. Никто и никогда. Никто его не согреет и не приласкает, вместо того как поиметь, не заботясь, болью ли иль удовольствием пропитаны его стоны. Никто и никогда. Такова она, проклятая красота его матери, и он обречён нести этот крест всю жизнь. От этих помыслов стало так горько, что по щекам скатились две слезинки, оставив за собой две мокрые дорожки, а глаза вновь сделались золотистыми. Со зла Ланфань Цзюнь ударил правым кулаком зеркало, но оно к его удивлению уцелело. – Хватит, Яо, – молвил он сам себе, утирая влагу со щёк. – Ты тряпка. Даже это стекло твёрже тебя. Я-то думал, ты сделан из чего-то покрепче. Вновь взглянув в зеркало, он вдруг представил, будь на нём сейчас только ушамао, и невольно рассмеялся, демонстрируя милые ямочки у краешков губ. – Ну что ж, нужно искать одежду. Негоже расхаживать в таком виде в чужом... – парень вздохнул, – доме. Тем более меня в любой момент могут вызвать. Его внимание привлек громадный комод. Там явно найдутся нужные ему вещи. Приложив немалые усилия, Яо откинул тяжёлую крышку и, наклонившись, нырнул в кучу тканей. Спустя некоторое время ему даже удалось найти ханьфу. Выудив его из ящика, он отметил, что оно ему значительно большевато. – Не страшно, если аккуратно подвязать, то будет смотреться весьма недурно, – подумал Яо. Но всё же ханьфу выглядело весьма знакомым и имело некоторые отличия от одежды простых заклинателей ордена Цзинь, а владелец этой вещи явно непрост. – Интересно, в чьи же покои я всё-таки попал? Вдруг из-под груды вещей показалась бархатная шкатулка с всё тем же вышитым бисером и драгоценными камнями пионом. Не устояв перед любопытством Яо сразу же открыл её. Здесь хранились аккуратно сложенные веера и заколки для высокого хвоста. Эти безделушки, золотые, как и следовало ожидать, были парню до боли знакомыми. – О небесные чертоги, только не говорите, что эти покои принадлежат... – Цзинь Гуанъяо или вернее сказать Мэн Яо, – позвал слащавый, словно липкая патока, голос, – ты здесь неплохо обосновался, не так ли? Молодой заклинатель от неожиданности обронил ханьфу и шкатулку и, встав лицом к человеку, обратившемуся к нему, застыл в немом изумлении. Цзинь Гуаншань. Глава Цзинь. Он вошёл неслышно. – Глава Цзинь, – выйдя из оцепенения Яо поклонился, тёмные волосы почти коснулись пола. – Я не слышал, как вы вошли. П-п-простите меня, глава Цзинь, за то, что рылся в ваших вещах. Конечно, парень не мог услышать, ведь на дверь покоев Гуаншаня было наложена оглушающая печать. Глава частенько любил поразвлечься в компании молоденьких девиц или юношей, потому наложение сего заклинания было вполне естественной предусмотрительностью, дабы не смущать остальных членов ордена постыдными звуками. – Не вижу абсолютно ничего дурного в том, чтобы почтительный сын одолжил что-то из вещей отца, – бесцветным тоном произнес он, приблизившись к Яо. – Тебе не за что извиняться. Глава Цзинь вошёл ещё когда молодой заклинатель, наклонившись ко дну ящика, искал себе подходящий наряд. А не выдавать себя его принудила нарисовавшаяся перед глазами картина. Прогнутая спинка, кокетливо оттопыренные упругие ягодицы, длинные стройные ножки, приподнятые на носочках тонкие ступни – всё это разжигало нестерпимое желание снизу. А когда парень худощавой рукой откинул помешавшиеся волосы, раззадоренному Гуаншаню и вовсе крышу снесло. Сейчас юноша был близок как никогда. Глава Цзинь небрежно поддел его подбородок, заставив взглянуть на себя снизу-вверх. – Красивый получился отпрыск, ничего не скажешь, – подумалось Гуаншаню, - хоть и незаконнорожденный... На минуту он взглянул в зеркало, мысленно сравнивая себя с сыном. Похожи... Очень похожи. Однако, лицо Мэн Яо отличалось большей нежностью, гладкостью и правильностью форм, а взгляд золотых кошачьих глаз был одновременно таким невинным и таким пошлым. Всем своим видом, манерами, речью он точь-в-точь напоминал ЕЁ. – А смотрит так, будто не знает, что я сейчас собираюсь сделать, - подумал про себя Гуаншань. – Вот ведь гадёныш. К Яо он не питал абсолютно никакой родственной привязанности, как например к Цзысюаню, потому не счёл должным подолгу с ним церемониться. Глава Цзинь ухватил сына за подбородок грубее, заставив того привстать на носочки, как тогда у комода, и большим пальцем далеко не по-отцовски провёл по нижней губе. Другой рукой тяжело погладил длинные тёмные пряди. Совсем спутались. Но ничего, Гуаншаню так даже больше нравится. Кто бы что не говорил, а он предпочитал естественность. В глубоких глазах Яо плескались слезы, а одна вот-вот рисковала сорваться с ресницы по белой, как мел, щеке. Глава ордена удивился, он ведь ещё ничего не сделал. Не сумев устоять перед взглядом напротив, он сжал личико сына, резко дёрнув, и прильнул губами к его губам в пылком поцелуе, грубо сминая их и едва не пережёвывая. Лишь когда слабое тельце подле него затрепыхалось, он отпрянул, подумав, что Яо задыхается. Ещё не хватало, чтобы его обвинили в убийстве его собственного... этого ублюдка. Он обнаружил, что мальчишка откровенно плачет, шмыгая носом и размазывая слёзы по лицу. – Плачешь, – с язвительной нежностью заговорил Гуаншань. – Ты что, тряпка, сынок? Твоё имя значит "нефрит", если я не ошибся? А знаешь ли ты, какова твердость этого камня? Но ты, я вижу, отнюдь не нефрит, ты самая обыкновенная стекляшка. Он гладил лицо Яо, нежно ткнув ямочки, так некстати появившиеся на щеках. – Подобные безделушки очень красивые, не спорю, но ценность их лишь в этом, не более. Они очень хрупкие, и их очень легко сломать, – глава вновь резко, до боли сжал его подбородок, вызвав тихий визг. – Тебе стоит стать твёрже, если ты хочешь заделаться драгоценным камнем. Завидев нарастающий страх в глазах сына, Гуаншань смягчился. – Что же тебе больше всего понравилось из моих вещей, раз ты копался в них так увлечённо, что даже меня не заметил? – непринуждённо спросил он, взъерошив волосы на макушке парня. – Отвечай, когда с тобой говорят. Главе Цзинь нравился смущённый Яо. Молодой заклинатель застыл, уставившись на отца глазами, полными слёз. – Б-браслеты... – едва слышно сорвалось из дрожащих губ. – Ах брасле-е-ты, – ухмыльнулся Гуаншань. Он направился к комоду, что по вине Ланфань Цзюня остался открытым, и достал свою бархатную шкатулку. Уличив момент, парень поспешил отдалиться от странного родителя, не зная, чего следует от него ожидать. Однако, тот, повеселев, вновь двинулся в сторону попятившегося сына. Тяжело наступая, глава Цзинь оттеснил его к кровати, куда тот прямиком свалился. Мэн Яо охватил внезапный стыд, и он, запрыгнув на перины юркнул под сбившееся покрывало с шитым золотом пионом. Что-то мягко приземлилось на подушку рядом с его головой. – Разве так принимают подарки? – раздался всё тот же надменно-слащавый голос. – Или твоя мать обслуживала клиентов бесплатно? Кровать скрипнула под весом другого забравшегося на неё тела, и покрывало резко сорвали. Прилагая все усилия, Ланфань Цзюнь пытался перетянуть его на себя, но человек напротив был многим сильнее. – Не большеват ли мой сынок для игр в прятки? Гуаншань отбросил ненужную ткань в сторону, полностью раскрывая Яо для себя. –Надевай! – кивнул он на лежавшие на подушке золотые браслеты. – Но... – сглотнул парень. – Я сейчас никуда не иду. Потом обязательно надену. – Потом, – хмыкнул Гуаншань, снимая с волос шёлковую ленту, придерживавшую хвост вместо привычной заколки. – Глава ордена Цинхэ-Нэ рекомендовал тебя как покорнейшего из адептов. Куда же исчезла твоя покорность? Делай, что велено! Дрожа от резко изменившегося тона отца, Яо наспех нацепил браслеты на тонкие запястья, в немой защите выставив их перед собой. В тот же миг глава Цзинь схватил его за руки и, продев ленту сквозь украшения, крепко привязал их к спинке кровати, смастерив импровизированные наручники. Молодой заклинатель и опомниться не успел, как оказался прижат к постели его тяжёлым телом. – Чего же ты испугался, глупый? – глава откинул волосы с его бледного лица. – За подарки принято благодарить. Рукой он скользнул вниз по груди и животу парня к самому сокровенному, заставив того чуть развести ноги. – Не надо. Ланфань Цзюнь втянул голову в плечи, но глава ордена резко отпрянул, отсев на край постели. Неужели у него появился шанс избежать сей незавидной участи? – Не надо, – громче попросил он, но к своему разочарованию увидел, как Гуаншань развязывает пояс халата. Вновь переместясь к пленнику, он приспустил нижние штаны. Глава Цзинь никогда не раздевался полностью, когда дело касалось кратковременной забавы со шлюхой. Его корень Ян, будучи в эрегированном состоянии, внушал своими размерами, что наводило на мысль о том, что все его численные любовные похождения несомненно правда. – Не надо... – севшим со страха голосом повторил Мэн Яо. Согнув ноги в коленях, он попытался прикрыться. – Не так! – воскликнул Гуаншань, вцепившись в бёдра парня и силой до хруста разведя их в стороны. – Будь послушным мальчиком, Яо, и папочка хоть и сделает тебе больно, но не сильно. Последовал противный хохот. Липкие руки главы ордена змеями блуждали по телу. Едва не свернув тонкую шею, они накрыли плоскую юношескую грудку, ущипнув розовый сосок и тем самым выцедив болезненный стон, облапали выступающие рёбра и крепко сдавили живот, словно проверяя талию на стройность. Тем временем головка окончательно затвердевшего члена упиралась в маленькую пульсирующую дырочку. Смачно сплюнув на свой уд и не прибегнув ни к малейшей подготовке человечка под ним, Гуаншань грубо толкнулся в заветный проход. Его корень Ян, как и предполагалось, оказался крупным и толстым, и не свыкшееся с таким узенькое колечко мышц отчаянно сопротивлялось. – Да пусти! Пусти же ты, тварь! – насильник шлёпнул Ланфань Цзюня по ягодице, оставив краснеющее пятно на бледной коже. – Расслабь ты свою сраную задницу! На многострадальную ягодицу обрушился ещё один шлепок. – Не надо! – только и смог пискнуть несчастный. Однако, осознав, что ему придётся лишь хуже, приложил все усилия, кое-как расслабившись и позволяя жестоко таранить нежные стенки. Толчки всё грубели и грубели, а вместе с тем ужасная пронизывающая боль становилась просто невыносимой. По началу Мэн Яо пытался сдерживаться, не признавая себя побежденным, но вскоре стал громко стонать и, рефлекторно подмахивая бёдрами, извиваться, провиснув на онемевших руках, пригвождённых к спинке кровати. – Да! Да! Вот так! – с наслаждением выкрикивал глава Цзинь. – Послушный мальчик! Какой же ты хороший, А-Яо, какой хороший! А-Яо... Злая насмешка судьбы... Ведь именно так звала его покойная матушка. Меньше всего она хотела, чтобы он закончил подобным образом. Её А-Яо... На минуту их взгляды встретились: один – умоляющий, другой – вожделеющий. – Вот так, сыночек! Вот так, мой драгоценный! – не прекращая двигаться, приговаривал Гуаншань. – Сейчас я ограню этот нефрит. Ни за что не поверю, что у тебя до меня никого не было, слишком уж хорошо ты справляешься. Этому обучают в весеннем доме, не так ли? Яо пришлось худо. Очень худо. Тело дрожало от чрезмерного напряжения, словно перетянутая струна, а живот, казалось, готов был вот-вот разорваться. Внутри ощущалось огромное давление, от которого хотелось как можно скорее избавиться, что, к сожалению, не представлялось возможным. Мэн Яо всегда мечтал быть признанным отцом, мечтал быть любимым. Чтобы отец полюбил его. Чтобы он заключил Яо в объятия, провёл ладонью по волосам, забирая из лихорадочно кипящего ума все горести и тревоги, и прижал к себе так нежно, так тепло. Но не так... НЕ ТАК! Почему его отец так жесток с ним? Почему его ОТЕЦ? Как он может так поступать с сыном? Пускай незаконнорожденным, но всё же собственным СЫНОМ! – Не надо! Не надо! Не надо! – вырываясь, закричал молодой заклинатель с удвоенной силой. – Папа, мне больно! – он пытался воззвать хотя бы к остаткам совести этого человека. – Хватит! Папочка! Не надо! – Ты мне не сын, подонок! Но если хочешь звать меня "папочкой" – зови на здоровье, меня это забавляет, – ощерился Гуаншань. – Говоришь, не надо? Тебе больно? А разве мне не больно каждый день глядеть на ублюдка, сына шлюхи, которого я был вынужден принять в свой орден да ещё и считаться с этой падалью, как со всеми уважаемым заклинателем? Разве нет? Ненадолго покинув его тело, он яростно рванул Яо на себя за локти, тем самым разорвав ленту и сломав браслеты. – Но они же золотые, – изумился парень. – Нет, сынок, это не золото, а всего лишь дешёвая позолота для таких же дешёвых шлюшек как ты. Глава Цзинь подмял мальчишку под себя, тут же заполняя всей длиной многострадальный проход. Он намотал тёмные пряди на кулак, заставив его поднять голову. – Но ничего... ты мне... за всё... ответишь, – приговаривал Гуаншань промеж грубых толчков. – Я тебе... покажу... как порочить... имя ордена... Лан Линь Цзинь... своим нечестивым... присутствием. В неясном порыве он надавил на нижнюю губу сына, скользнув большим пальцем в рот, как вдруг ощутил болезненный укус. – Ах ты, дрянь! Да я тебе все зубы выбью! – воскликнул глава Цзинь, дёрнув парня за волосы. – На-ка вот! Получай! Мэн Яо успел тысячу раз пожалеть о проявленной строптивости, как на него градом посыпались удары. По голове, что и без того шла кругом от происходящего, по извивающейся спине, по рёбрам, несколько из них вероятно были даже сломаны, по затёкшим бёдрам. Порка партнёра во время секса доставляла Гуаншаню извращённое удовольствие, по сему он и не думал смягчаться, продолжая проникать в узкое нутро. Стойко снося все издевательства, Гуанъяо сильно зажмурился до разноцветных кругов. Мысленно собираясь с духовными силами, он в некой мере даже пытался медитировать, дабы отогнать боль на второй план, однако его попытка провалилась. – Мэн Яо! Молодой заклинатель открыл глаза. Цзинь Цзысюань. Он-то что здесь забыл? Яо вдруг почувствовал себя таким униженным, таким опороченным. Он предпочёл быть сброшенным из Погребальной Скалы, пораженным злым духом, разрубленным саблей да что угодно, только не предстать в таком виде перед этим несносным человеком, с которым соперничал как в заклинательстве, так и в борьбе за отцовскую любовь. За отцовскую любовь... – Смотри, братец, как отец тебя любит, – хихикнул с издёвкой Цзысюань. – Вот твоё настоящее место. Стараясь не замечать брата, Яо глядел перед собой, прямо в зеркало, что неясно как оказалось ближе. Его настоящее место... Он видит перекошенное от боли и ужаса лицо, всё в слезах и слюнях, спутанные волосы; киноварная точка на лбу растеклась... или это кровь? Гуаншань разбил ему нос? Видит мертвенно бледное тело, изогнутое в неестественном положении, расписанное синяками и подтёками, а сверху в него вколачивается мужчина. Его отец... Все чувства постепенно притуплялись, уступая место лишь одному – мерзости. Тошно, мерзко, противно, безумно противно... от всего происходящего... от себя самого. Вновь заслышав смех брата, Ланфань Цзюнь яростно дёрнулся, но тут же получил неслабый удар в живот. Глава Цзинь не позволил менять, полюбившуюся ему позу. Молодой заклинатель попытался оттолкнуть порядком осточертевшего насильника правой рукой, кое-как закинув её назад. Однако она просто прошла сквозь тело над ним, словно была призрачной и не имела физической оболочки. Он попробовал ещё раз – и снова то же самое. Что такое? Как это вообще возможно? Тем временем Гуаншань под издёвки любимого сына всё продолжал грубо втрахивать Яо в постель, сжимая до отёков его беззащитное тельце. Несчастный почувствовал, как его внутренности заливает нечто горячее. Отец кончил внутрь, но, несмотря на это, продолжал своё грязное дело, вколачиваясь в развороченный и саднящий проход. Ланфань Цзюнь чувствовал, как по его бёдрам стекают липкие подтёки: это сперма... или же кровь? Не в силах больше терпеть он закричал, что есть мочи: – Больно! Больно! Больно! Не надо! Мне больно! Вдруг его притупившийся слух уловил мелодию. Мелодию флейты! Яо поднял глаза и прямо перед ним, окутанный белесым маревым светом, в позе лотоса сидел Лань Сичень. Это мираж! Он не должен быть здесь! Как он тут оказался? Тем временем Лань Сичень, как ни в чём не бывало, играл на Лебине, словно прибывал не в комнате, где прямо сейчас свершается акт насилия отца над родным сыном, а медитировал в садах Гусу. Мэн Яо спохватился, устремив на него взор, устланный пеленой слёз. – Лань Сичень! Спаси меня, Лань Сичень! – едва не сорвавшимся голосом позвал он. Оторвавшись от флейты, лидер ордена Гусу Лань поглядел на бывшего собрата, брови его сошлись под белой лентой, а глаза метнули молнии. – Не достоин. На минуту Мэн Яо усомнился, не почудилось ли ему. – Но как же так? Посмотри, как мне плохо. Я же всегда был на твоей стороне, никогда не смел подумать о тебе дурного, Лань Хуань, – дрожащими губами зашептал он, вспомнив вежливое прозвище и надеясь, что тот ответ был всего лишь ошибкой. – Не достоин. И Лань Сичень вновь завёл игру на Лебине. Безмятежная незамысловатая мелодия повеяла лёгкой аурой, такой неуместной сейчас. Яо тяжело дышал, не веря в происходящее, его снова дёрнули за волосы и с силой вжали лицом в кровать, грубо толкаясь в совсем уж разорванный зад. Перед глазами то и дело мелькали лица. Отец... Брат... Сичень... Нэ Миндзюэ... Терпким ядом в уши полились отовсюду отравленные речи: – Послушный сыночек! – Нравиться как папочка тебя трахает? – Этому обучают в весеннем доме, не так ли? – Сын шлюхи! – Вот твоё место! – Мэн Яо одно лицо с Мэн Ши! – Подстилка! – Сын шлюхи! – Ты мне не сын! – Не достоин. Не достоин. Перед глазами всё поплыло, всё растворилось. Вот за ним и пришла смерть, мучительная, но в то же время долгожданная. Пускай же, таким осквернённым созданиям как он не место на земле. – Мэн Яо! Мэн Яо! Молодой заклинатель кинулся с истошным воплем. Кто-то звал его, чьи-то нежные руки настойчиво похлопали по щекам и встряхнули за плечи. – Мэн Яо! Мэн Яо, проснись! А-Яо, ну же! Постепенно возвращаясь к реальности, молодой заклинатель сквозь белесую дымку рассмотрел склонившееся над ним лицо Лань Сиченя. – Ты кричал и плакал, – озабоченно молвил тот. – Тебе приснился кошмар? Бывший собрат бережно стёр влажные дорожки с его щёк тыльной стороной ладони. Кошмар... Приснился... К Гуанъяо только дошло, что это был сон. Ужасный, мерзкий сон. Тем временем Сичень помог ему сесть на подушках, взъерошив взмокшие волосы, что липли к потному телу. – Осторожнее, А-Яо, ты ранен, – он откинул белоснежное покрывало с вышитыми на нём голубыми облаками и серьёзным взглядом окинул перебинтованный живот парня. – Ты кричал, что тебе больно. Я так испугался за тебя. Лидер ордена принялся за смену бинтов, аккуратно протирая худое измученное тело куском ткани, смоченным в воде из целебных источников. Яо мысленно возвращался как к последним событиям, так и к своему теперешнему плачевному положению. Он вспоминал неприятное чувство разоблачения и развенчания его как доброго, скромного и бескорыстного борца за мир до двуликого змия и главного виновника всех неурядиц. Он также вспомнил последнюю схватку, в коей был ранен. Смертельно ранен ни кем иным как Лань Сиченем, его возлюбленным собратом. И что же сейчас? Его возлюбленный собрат врачует его раны. Вот чистые бинты перекрывают страшное кровавое месиво на животе, а Цзэу Цзюнь ещё раз проводит ладонью по его алеющей щеке. Не достоин. Первые слова, что приходят на ум. Слова, что противной ржавчиной въелись в саму подкорку и разворотили прошлое. Яо хочет отмахнуться от Сиченя правой рукой, но внезапно осознаёт, что её нет. Вот почему во сне было так сложно совладать с собственной конечностью. Её просто нет. От лидера ордена Лань не ускользает недовольство младшего, отняв ладонь, он недоуменно смотрит на него. – Что-то не так? – Не достоин. Сичень снова касается его лица, на этот раз отводя лезшие в глаза темные пряди. – Хватит! – Гуанъяо дёргается от прикосновения, словно от огня, шлёпнув бывшего собрата по руке, хотя шлепок и приходится слабым. – Хватит притворяться. Взор его вновь туманят слёзы. Внезапный порыв Сиченя обнять его был прерван нехилым ударом в плечо. Однако, Яо с непривычки не осознал, что данный маневр остатком правой конечности больше навредит ему самому. Схватившись за культю здоровой рукой, он задрожал, согнувшись в три погибели. – Нет! Нет! НЕТ! Не прикасайся ко мне! – зарыдал молодой заклинатель. – Отойди от меня! Я недостоин! – Я не понимаю... – начал было Цзэу Цзюнь. – Ты не понимаешь? Ты не понимаешь! – налитые кровью глаза парня злобно сверкнули, и он залился безумным хохотом. Сичень нервно сглотнул. – Недостоин! Он убивал меня! А ты... Ты не помог мне, не спас меня! Ты всё видел и слышал! ТЫ убил меня! – не своим голосом кричал Ланфань Цзюнь. – Недостоин! Ты назвал меня недостойным! – А-Яо, не говорил я такого, – возразил Сичень, – ты что-то путаешь. – Недостоин! Я недостоин! Эр-гэ назвал меня недостойным! – не унимался тот, глупо ухмыляясь своим горьким речам. – Ну и пускай! Сын шлюхи! Так вы все меня зовёте?! Сын шлюхи и ветреника недостоин праведников из клана Гусу Лань! Недостоин их показного милосердия! Сын шлюхи! А я... Я и сам шлюха! Шлюх! Лань Сичень безмолвно наблюдал. Согнутый, осунувшийся А-Яо обнимает себя одной рукой, словно пытаясь оградить от всей грязи, волей и неволей пролитой на него. Длинные слипшиеся от пота и влаги волосы закрывают мокрое от слёз лицо, искаженное безумной улыбкой. Он весь крупно подрагивает, едва не растворяясь, становясь тенью себя самого. Спустя некоторое время нечеловеческие крики уступили место сиплому бормотанию, а горькие рыдания – едва слышным всхлипываниям. – Эргэ, – выпрямившись, подал тихий голос Ланфань Цзюнь. – Мы в Гусу... Почему я здесь? Сичень обрадовался утихшей истерике. Мэн Яо понял, где находится, а значит достаточно пришёл в себя, чтобы он мог с ним поговорить. – Произошло столько несчастий. Ты был тяжело ранен, А-Яо, и умирал, – спокойно ответил Цзэу Цзюнь, – чтобы спасти тебя, мне потребовалось перевезти тебя в Гусу. – А как же глава Лань Цижень и твой брат? – Не беспокойся, они не стали противиться. В конце концов дать приют страждущему, кем бы он ни был, прямая обязанность членов клана Гусу Лань. Лицо молодого заклинателя, на миг прояснившись, враз помрачнело. – То есть ты спас меня из чувства долга, ради чести клана? – с потухшим взглядом молвил он. – Иначе ты бы не помог мне? – Ну что ты, конечно же помог! – Я недостоин. Мягко принудив парня подвинуться, Лань Сичень устроился на подушках рядом с ним. – О чём был твой сон, А-Яо? – спросил он, взяв его здоровую руку и нежно переплетя их пальцы. – Я не обижусь, если ты не захочешь рассказывать, но, может быть, я смогу чем-то помочь. Вопреки его ожиданиям Яо не только не оттолкнул руку, а и безо всяких увиливаний сразу же повёл рассказ. Сначала тихонько, чуть слышно, потом громко тараторя, что едва удавалось разобрать слова. Каменное лицо то кривилось плачем, то нервным хихиканьем, после вновь теряя все краски и превращаясь в безэмоциональную маску. Слушая об издевательствах над ним Цзинь Гуаншаня, Сичень нахмурился, и его вечно доброе лицо приобрело жёсткое выражение. – Вот же ублюдок, – не сдержавшись, процедил он сквозь зубы. Ланфань Цзюнь говорил обо всём, как о страшном сне, однако, ссылаясь на все ужасные подробности, что он так красочно описывал, невольно напрашивались выводы, что он не раз сталкивался с подобным зверством в реальности. Для Сиченя не было секретом, что Мэн Яо вырос в весеннем доме, и что там, как и позже в клане Лан Лин Цзинь, выбаривая высшее положение, он не раз подвергался домогательствам. Точно не известно, кем были насильники, и сколько их сменилось, однако, не исключено, что даже глава ордена, его собственный отец, мог приложить свои грязные руки к созданию теперешних ночных кошмаров. – А потом... а потом... ты... Ты, эргэ, назвал меня недостойным, – давясь слезами, Яо близился к решающему моменту, – и... и не спас меня. А он... Он всё не прекращал. А м-мне было так больно... так больно... Видя вновь надвигающуюся истерику, Лань Сичень поспешил прервать собеседника. – Вот оно что, – задумчиво молвил он, ероша волосы собрата. – А я-то думаю, что ты всё заладил: "Недостоин-недостоин". Твоё прошлое не даёт тебе покоя, и мне очень жаль, но это был лишь сон. Ты сейчас в Гусу, рядом со мной, твоих обидчиков нет в живых, и больше никто не посмеет сотворить с тобой ничего дурного. – Недостоин, – повторил парень, – я недостоин твоей заботы. – Но, А-Яо... – Нет! Я недостоин твоей заботы, равно как и ты недостоин, чтобы обращать на меня внимание. – Уже и я недостоин, – грустно улыбнулся Цзэу Цзюнь. – Ой то есть нет! – спохватился Яо. – Это я недостоин, чтобы ты обращал на меня внимание. Совсем запутался уже! – Послушай меня, А-Яо, – молвил Лань Сичень. – Ты достоин внимания и заботы, достоин принятия и понимания, достоин самого бережного отношения и самой нежной любви. Ты заслуживаешь этого, как никто другой. Молодой заклинатель непонимающе уставился на него. – Даже после всего, что я сделал? Я же всех обманул и предал. Тебя предал! Этому нет прощения! – Каждый человек имеет право на ошибку, на ошибках мы учимся. Не существует никого, кто бы не заслуживал второго шанса, а любящее сердце способно всё простить. – Любящее сердце? – изумлённо переспросил Гуанъяо. – Но разве ты любишь меня, Лань Хуань? После всего этого. – Люблю. Ланфань Цзюнь тихо хихикнул, но звук этот скорее напоминал всхлип. – Почему? Я такой порочный. Я сын проститутки, и сам не гнушался достичь желаемой цели через постель. Со мной сношался даже мой собственный отец. Что тут таить, все слухи – правда. Я такой грязный. Так объясни же, Лань Сичень, почему? – Ты не грязный, А-Яо, – ответил тот, глядя прямо в глаза собрату. – Хотя тебя не раз пытались всячески очернить, ты остался чище, чем вода в источниках, это неимоверный дар. Я люблю тебя, А-Яо, что бы не случилось, с самой первой нашей встречи. Сичень мягко взял его за личико и крепко поцеловал в губы. Яо незамедлительно ответил на поцелуй. Нехотя оторвавшись, когда воздуха уже не доставало, лидер клана Гусу нежно провёл рукой по его волосам. – Мой измученный А-Яо, знал бы ты, как ты красив сейчас. В золотистых глазах Ланфань Цзюня блестели слёзы вперемежь с огоньками неверия. – Ещё сомневаешься во мне, А-Яо? Я сделаю всё, чтобы заслужить твоё доверие. С этими словами он откинул шёлковое покрывало и припал трепетными поцелуями к белоснежным бёдрам. Мэн Яо тихо охнул, интуитивно разведя ноги. – Если тебе вдруг станет неприятно от моих действий, или ты чего-то испугаешься, скажи мне, и мы перестанем. Встретив ответный кивок, Сичень бережно огладил бархатистую кожу, накрыв ладонью самое сокровенное, и, склонив голову, нежно обхватил губами небольшой полувставший член. Молодой заклинатель от неожиданности застонал, но, встретив обеспокоенный взгляд, ещё раз кивнул, поощряя. – А-Яо такой милый, – подумал Сичень, – даже здесь красивый. Тем временем он продолжал. Член скромных размеров далеко заглотнуть не удавалось, но это в некоторой мере даже помогало сосредоточиться на ласках. Цзэу Цзюнь двигал ртом вверх и вниз, кружил вокруг языком, кончиком толкаясь в уретру, нежно причмокивал. Его любовник поглаживал его по голове, лаская его слух негромкими мелодичными стонами. От таких незамысловатых ласк на языке вскоре появился сладковатый привкус. Яо с особой силой сжал прядь волос старшего и излился тому в рот, прошептав тихое "прости". Выпустив обмякший член изо рта и чмокнув напоследок головку, Лань Сичень выстроил дорожку из поцелуев от паха к плоскому животу и полизал пупок. – С-Сичень... Он поднял глаза. Мэн Яо сидел с раскрасневшимися щеками, краснее киноварной точки на лбу. Вдруг он, вложив всю силу в оставшуюся руку, притянул Цзэу Цзюня к себе и впился в губы требовательным поцелуем, разделяя с ним собственный вкус. – Сичень... я тоже... тоже хочу сделать тебе хорошо, - оторвавшись, прошептал молодой заклинатель. – Я же вижу, как тебе этого хочется. Действительно, сквозь ткань ханьфу внизу виднелась выпуклость, сочившаяся влажным пятном на белых шелках. Лидер ордена Гусу молча развязал пояс и приспустил исподнее. Тоненькая ладошка накрыла возбуждённый корень Ян внушительных размеров и задвигалась вверх-вниз. Израненный слабый Цзинь Гуанъяо, его маленький А-Яо, удовлетворял его единственной рукой, сам едва сидя на подушках. От этой трогательной картины у Лань Сиченя щемило сердце. Он ощутил укол вины, ведь это из-за него А-Яо теперь страдает. Повинуясь внутреннему порыву, Цзэу Цзюнь утянул его в поцелуй, нежнее предыдущих. Тем временем ладошка набирала темп, стоило отметить, что эту процедуру Ланфань Цзюнь проделывал настолько профессионально, что невольно думалось, что как раз этому он и обучился в весеннем доме. Однако Сичень не осуждал его. – А-Яо, милый, я сейчас... Его любовник бережно сжал головку, и он с глухим стоном излился ему на живот. Пока Сичень обтирал недоразумение краем ханьфу, Гуанъяо поднёс пальцы ко рту и облизал. – Ммм... Эргэ такой сладкий. – А-Яо в тысячу раз слаще. Сбросив оставшиеся одеяния, Сичень улёгся рядом, устраивая парня у себя на груди. – Прости меня, А-Яо, клянусь, я больше не причиню тебе боль. – О чём ты, эргэ? – Ланфань Цзюнь распахнул золотистые глаза, блестящие наслаждением. – Ты же сделал мне хорошо... так хорошо... Он с силой прижался к старшему, словно желая слиться с ним в одно целое. Сичень поцеловал его в лоб, накрывая их обоих белоснежным покрывалом. – Пока я жив, тебе не страшны никакие кошмары. Ты достоин быть любимым, мой маленький А-Яо.