Признание

      Ещё один славный день близ минеральных вод. Так, глядишь, и нервы восстановятся и жить будет веселей. Впрочем я и здесь скучаю, общество тут одно и то же и нисколько не развлекает. Только с доктором поговорить приятно, остальные вызывают во мне лишь желание зевать без остановки. Что радует всего меньше – здесь я встретил Грушницкого.       Он, в своей солдатской шинели, по обыкновению заговорил со мной, как с другом. Я отвечал в свойственной мне манере, и к концу беседы и я и он были раздражены до предела. Его болтовня меня здорово утомляет, особенно когда он не делает перерывов в своей деланной поэтичности. Грушницкий сам по себе может быть милым и даже забавным, но только когда сбрасывает с себя этот напускной трагизм. К сожалению, таким настоящим он бывает редко. Что ж, невелика потеря.       Познакомились мы в полку, ещё на Кавказе, и он сразу счёл меня своим товарищем. Со мной такое часто случается – люди ко мне тянутся, сам не знаю почему. Когда я приехал в Пятигорск, он находился там уже примерно с неделю со своим ранением в ногу и начинал выглядеть гораздо бодрее. Здесь он, как бывает в первой молодости, нашёл себе увлечение поэтическое до крайности: влюбился в молодую московскую княжну.       Я внутренне смеялся, когда слушая, как он говорит о княжне. Как многие ему подобные, он всегда говорил “моя Мери”, как будто действительно её заполучил. А так дела не делаются, одной надеждой желаемого не добьёшься. Не знаю точно, что мною двигало, но я вдруг решил, что надо мне самому увязаться за княжной. Так я и поступил в итоге.       Когда я впервые станцевал с ней мазурку, Грушницкий смотрел на меня странно. Взгляд его выражал ревность, но ревность печальную, не гневливую. После он сказал:       – Не думал, что вы танцуете, Печорин.       – Только по особым поводам, mon cher. Ты ведь сам хотел, чтобы я познакомился с княжной.       – Хотел – процедил он сквозь зубы и в тот вечер больше со мной не заговаривал.       С того момента он будто отвязался от княжны совсем и почти не упоминал о ней в разговоре. Поэтичные его монологи теперь были обо всём, только не о ней и не о любви. Я его слушаю вполуха, однако смену темы приметил. Страсть к декламации была всё та же, да и полное отсутствие эффекта в этих речах было на месте. Он сам напрашивался ко мне в гости, приходил и расхаживал туда сюда по моей гостиной, размышляя вслух.       – Грушницкий, это всё прекрасно, что ты тут говоришь, но я заметил, – начал я с деланным выражением беспокойства на лице. – Что ты совсем не посвящаешь меня в твои дела с княжной. Мне, знаешь, как другу, становится обидно. Ни в коем случае не вмешиваюсь, но начинаю переживать.       Тут удар двойной: моё беспокойство и подчёркнутый статус друга. Я знаю его как облупленного. Куда ж он теперь денется? Совесть обязывает его мне ответить и ответить по возможности честно, что он и сделает в конечном итоге. Так и случилось: Грушницкий на минуту замялся, не зная, что именно стоит мне сейчас ответить, но заговорил:       – Мне совестно, Григорий, что я тебя невольно обижаю, но у меня есть этому оправдание. Никаких дел у меня с моей Мери больше нет. Мне, с недавних пор, стало не о чем говорить, вот и молчу.       Я приподнял бровь с немым вопросом. Не ждал, что он вдруг остынет к ней так скоро.       – Я ей совсем не интересен. Это заметно, в глаза бросается. То её внимание, что мне доставалось, были лишь крошки, которых ей не жалко на любого другого – продолжал Грушницкий, с каждым словом мрачнея. – Сам видишь, как она себя ведёт. Я знаю, ты скажешь, что я рано сдался. Не знаю, думаю не рано. В один момент посмотрел в её глаза и понял, что она меня никогда не полюбит. А я хочу быть любимым, может даже больше, чем любить.       В тот момент я впервые слушал его от слова до слова и последняя фраза отпечаталась в моих мыслях навсегда. Эти слова для меня прозвучали как мои собственные.       – Каждый хочет, но за это бороться надо, может действительно рано сдался – сказал я сухо, задумавшись. Я невольно ждал от Грушницкого ещё что-нибудь неожиданно “моё”.       – Опять же, я знал, что ты так скажешь – усмехнулся он, опустив взгляд. Трость перекатывалась в его руке из стороны в сторону. – Но тебе легко об этом говорить. Ты можешь добиться всего без лишних усилий и можешь быть любим ни за что, а так, за самого себя.       – Почём ты знаешь? Может меня в целом свете никто не любит.       Почему я так сказал? Поддался философскому настрою, случайно подумал вслух. Впрочем без разницы, в любом случае: слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Грушницкий эти слова понял как истинно откровенную вещь и моё к нему доверие в таком вопросе. Он вдруг посмотрел на меня очень глубоко и многозначительно. Я ощутил в тот момент нечто странное, словно дурное предчувствие. Судьба решается в такие минуты.       – Я сам тебя люблю, Печорин. Может не так крепко, как ты того требуешь от женщин, но всё же люблю. И как ты можешь сказать, что тебя совсем никто не любит? – он встал на месте, опершись на свою трость, голос его еле заметно подрагивал. – Мери прекрасна, но она мне не дороже тебя. Хочешь ты знать, почему моё дело с ней кончено? Я видел, как вы танцевали и тоска пронзила моё сердце. Тоска не по ней. До того момента я сам себя не понимал. Ты приехал и я вдруг почувствовал, что влюблён. Сильно и бесповоротно. Связал это с Мери, она ведь... Красавица и прочее. Недавно подумал об этом всём и стало смешно.       Я, сидя в кресле прямо напротив него, замер. И, буду честным, на момент потерялся. Под страдающим взглядом его глаз я чувствовал себя плохо, как никогда раньше. Что-то в этой минуте было особенно мучительное для меня, болезненное. Во мне иногда просыпается совесть, вот и сейчас проснулась. Я вдруг понял, что Грушницкий совсем мальчишка и, наверное, в жизни никому такого ещё не говорил. От этого сердце моё сжалось ещё пуще прежнего. Этот день, как и многие другие, я себе не прощу никогда. Мне бы надо было сказать ему что-нибудь. Но я молчал, словно в оцепенении. А потом поступил так, как точно не следовало. Я – последний негодяй и на положительные поступки, видимо, слабо способен.       Я встал с кресла, подошёл к нему и крепко обнял его, поглаживая его тёмные кудри. Он выронил трость и обнял меня в ответ. Мы стояли так с минуту, не издавая ни звука. Меня подташнивало, я внезапно обзавёлся небольшой привязанностью к Грушницкому, как к человеку, с которым поделился чем-то глубоко личным по неосторожности. Мало кому я говорил “меня никто не любит” и ещё меньше получал в ответ “я люблю”. В этот момент я себя ненавижу, зато ощущаю, что другим человеком любим.       – Спасибо – сказал я ему шёпотом и чуть отстранился, разрушая наши объятия. – Я это ценю, правда.       Лицо Грушницкого было всё так же печально, но в глазах засветилась надежда. Он мягко мне улыбнулся и тихонько поцеловал меня в губы. Я не сопротивлялся. Я мог ему позволить всё в тот момент. Поцелуй этот был, пожалуй, самый целомудренный в моей жизни – лишь лёгкое соприкосновение губ.       Грушницкий поцеловал меня сам, полюбил случайно и теперь хотел быть ко мне ближе. Может это надоест мне позже, кто знает, но пока для меня это ново и на удивление приятно. Может ли он любить меня, как любила Вера? Время покажет.

***

      По началу мне хотелось совсем вырвать эти пару страниц из журнала, но я не смог себя заставить. С той записи прошло уже около месяца и мы с Грушницким оба вернулись на службу. Ничего не изменилось – всё для меня ощущается так же свежо. Он, кажется, влюблён ещё больше. Я показал ему почти весь свой журнал (конечно, кроме той записи о его признании и этой, которую я сейчас пишу) и он не испытал ко мне отвращения. Я потеплел к нему ещё больше. Не знал, что так со мной может быть.       Чувствую себя откормленным домашним котом, подобранным с улицы: был бродягой, да перестал. Странно, но по улице не скучаю.