Долох любит Ростову С.

«Долох любит Ростову С.» вырезал с абсолютно довольным видом Толя на скамейке на заднем дворе школы карманным ножом, конфисковать который было мечтой всего преподавательского состава.  Федя на это лишь пнул его ногой в плечо, заставляя лезвием перечеркнуть надпись.  — Бля, ну ты камень. Я это вверх ногами писал, даун, — пожаловался Курагин и потёр рукой место удара. Нож все ещё покоился между его длинных пальцев и оказался угрожающе  направлен на Долохова. Он шутливо постарался пырнуть друга.  Федя не был настроен на игры или перепалки, поэтому лишь сел рядом с дебильно улыбающимся Толей, завёл пятерню в копну светлых волос и нащупал в кармане джемпера одноразку.  — Суки мать в школу вызвали, — сладкий дым растёкся по языку. Долохов посильнее затянулся.  Анатоль играл со своим ножиком. Беззаботно и спокойно так, что аж завидно было. Пидор.  — И чё? — Толян упёрся в него искренне не понимающим взглядом.  Конечно, Толян не понимал. Толяна утром привозит в школу белый мерс, а позже увозит чёрный. У Толяна папа депутат и друзья тусят на Патриках и Кутузовке. Конечно, Толян не понимал, что наконец-то поставят вопрос об исключении.  — И ничё, бля, — Курагин потянулся к чёрной электронке, больше похожей на рацию, чем на то, что можно взять в рот. Когда он озвучил эту мысль Феде, тот громко засмеялся и сказал, что Толе лишь дай повод взять в рот. — Попрут меня, вот чё.  Администрация уже не первый год терпела Долохова из-за уважения к покойному отцу-ветерану и матери Героини Труда. Но когда-нибудь ведь её терпению должен был прийти конец? Долохов расквасил ебальник Коле Ростову, когда тот назвал Соню «тёлкой». Это, наверное, стало последней каплей. Ростовы просто так Федю не оставят. Заебутся его со света сживать, но не оставят. И даже обращённые к нему сочувствующие взгляды Сони не помогут.  Курагин вдруг встрепенулся и посмотрел на сидящего рядом друга.  — Сука, ты охуел? — он схватил Долоха за плечи и развернул к себе. В лицо ему прилетело кольцо дыма. — Ты сливаешься, что ли? Бля, я тебе отвечаю, я тут с Хвостиком загнусь нахуй.  На самом деле эта эгоистичная реплика стоила многого. Федя знал. Толя без него не мог. Почти физически. Они с первого класса были вместе. Шли в комплекте. Срослись.  Федя промолчал и ещё раз затянулся. Звонок, оповещающий о конце шестого урока должен прозвенеть с минуты на минуту, а к началу седьмого мать должна быть уже в кабинете у директора.  — Говно ты, Долох, — выплюнул Толя со странной тоской в глазах. — Говорил я тебе, Лену еби спокойно и на Ростовых вообще не смотри. Геморрой один, бля.  Они примерно в одно время начали увиваться за Наташей и Соней. Только Наташа Анатолю в телеграмме отвечала и охотно позволяла себя до квартиры провожать, пока спалившая её старшая сестра Вера не выдала всё родителям, а Соня, когда Федя на уроках подсаживался к ней, глаза прятала и запрос на подписку на свой закрытый профиль без аватарки в инсте не принимала.  Лена же была для него идеальной. Легкодоступная, красивая, весёлая. Толя в отличие от остальных добропорядочных братьев на отношения лучшего друга с сестрой лишь одобрительно хмыкал.  — Не могу Лену ебать, когда она перед глазами стоит, — прошептал Федя.  Он никогда Соню не замечал. Знал, что есть вот такая одноклассница Ростова. Знал, что она отличница. Знал, что играет на всех школьных мероприятиях на задрипанном пианино. Что все тащатся от того, какая она добрая. Даже Ленке она отчего-то нравилась.  Долохову не нравилась. Когда он не не замечал её, думал, какая же она наигранная и пластиковая подстилка, пытающихся угождать всем: младшеклассников задобрила, липнут к ней, как мухи, учителей покорила, даже самые строгие кадры её умную головку с толстой тёмной косой обожают, одноклассники без ума. Только вот я умный, думал Федя. Я не поддамся.  И поддался. Как самый последний дурак.  — Сильно болит? — прошептала Ростова, намекая на разбитый нос – подрался с кем-то из параллели на пару с Толей, но получил как обычно больше, чем юркий Курагин.  — Сонь, ты сама не заебалась всем удобной быть? — он и сам не понял, почему вдруг назвал её так и имя прозвучало настолько нежно, несмотря на очевидный упрёк в голосе.  Федя ожидал, что Соня обидится, что надуется, назовёт «мудаком» и уйдет.  Ростова лишь тихо прыснула.  — Нет, не заебалась, — сматерилась она почти полушепотом, словно стыдясь, что такие слова знает вообще, и продолжила заниматься работой как обычно куда-то исчезнувшей медсестры.  Федя стал замечать. Как красиво катались по спине локоны в те редкие дни, когда Соня решалась не заплетать косу, как спокойно звучал её голос на занятиях, как она уставала вечно подниматься на четвёртый этаж в кабинет физики. Замечал, что ей не нравится химия, но она любит литературу, что постоянно носит леденцы в своей большой сумке, куда спокойно помещались все нужные учебники и тетрадки, хотя Наташа в своей мизерной дай Бог носила хоть одну ручку. Замечал, как она иногда открывала верхние пуговицы своей белой рубашки поло в особо жаркие дни и замечал маленький кулон в виде сердца.  Долохов замечал Соню, а все вокруг замечали изменения в нем. Больше он не курил (она робко заметила в день, когда парень впервые набрался смелости подсесть к ней, что от него неприятно пахнет сигаретами), на упоминание слухов о том, что среди Ростовых ланнистеровские замашки, намекая на очевидные чувства Сони к своему троюродному брату, содрогался и злился (она на его неожиданный прямой вопрос честно ответила что да, любила Колю, а сейчас не уверена, скорее просто дорожит им как привычкой).  — Ты на неё конкретно запал, — сказал Толя, откинувшись на спинку старой скамейки. На его лице отразилась вселенская тоска. Щёлк. Щёлк. Угрожающе закрывался и открывался ножик у Кураги в руках.  Федя лишь уткнулся взглядом в свои кроссовки. Запал, конечно, запал.