В узёрку

***

Цветочные росписи, оплетающие стены главной залы Зимнего Дворца, отливают золотом в пламени свечей. Силуэты посеребрённых канделябров то и дело мелькают между леди, маркизами, графами, герцогинями и шевалье. Тонконогие, пузатые, они похожи на экзотичных гостей из важной делегации, разодетых в дорогую парчу. И все же, их не хватает, чтобы осветить огромное помещение. Величественные своды утопают в полупрозрачной дымке молодой ночи, альковы, призывно трепещущие пестрой тканью гобеленов, манят в зияющую черноту своих ртов. Куда не глянь —терпеливо ждет посетителей какой-нибудь не слишком укромный, но вполне комфортный для приватной беседы уголок. Дориан, имеющий честь — или несчастье — быть близко знакомым с тем, как проходят маскарадные балы, склонен приписать это скорее осознанному выбору заказчика, чем оплошности архитекторов и проектировщиков. Как там? Жюдикаль? Жюкаэль? Неважно, как его звали, важно, что его заскоки посмертно могут подсобить Инквизиции. Как говорят у Дориана на родине — «темнота - второй друг после яда». В целом, достаточно мудрое высказывание, пусть и слегка кровожадное. Темнота и в правду бывает незаменимым союзником. Она окутывает любой разговор вуалью интимной секретности, стоит вину начать развязывать языки, и милосердно прикрывает многочисленные уродливые аспекты происходящего, неизбежные для мероприятия таких масштабов. Например, заговор против престола, при подходящем сценарии иллюминации может показаться нелепой, трагичной случайностью. Волну же осуждающего шепота, поднимаемую каждым аккуратным шагом Инквизитора Тревельяна, она и вовсе способна превратить в неприметную тихую рябь. К слову, об их бесстрашном лидере… Дориан ищет его в расплывающейся гулкой толпе, облегченно выдыхая, стоит пятну знакомой рыжеватой макушки оказаться в поле зрения. Не то чтобы он не доверяет другу, просто… Они с орлейской аристократией начали этот вечер не с той ноты, более чем в половину по вине самого Летарда. Так что с его стороны было бы очень мило сделать вид, что он оставил мечты о поджоге и искренне наслаждается светскими любезностями. Впрочем, судя по всему, желания Дориана в кои-то веки совпадают с действиями друга. Летард стоит, в притворном интересе склонившись к господину, одетому в клетчатый костюм с комично пышными рукавами. Если не знать его близко, в целом, натянутое им выражение пустой доброжелательности, можно посчитать даже приличным. Видимо, правда решил больше не создавать проблем. Слава Создателю. Дориан пару минут наблюдает за достаточно впечатляющей актерской игрой, пока Летард не распрямляется, наконец почувствовав на себе его взгляд. Он салютует бокалом, многозначительно кивая, и возвращается к диалогу. Значит ли это, что любитель шахмат и дамских рукавчиков что — то знает? Дориан не уверен, что именно чужой жест должно было ему сообщить, поэтому просто кивает в ответ. Он надеется, что от него не ожидали чего-то большего. Окружающий мир воспринимается будто по частям, короткими всполохами. Ему сложно сконцентрироваться на чем — то конкретном, внимание, резвясь, скользит с предмета на предмет, продолжая выделывать пируэты, вопреки честным попыткам сосредоточиться. Дориан хмурится. Если они не будут осторожны, то к рассвету в придачу к Императрице под цветущими кустами желтых роз прикопают и их. Он снова пробегается взглядом по скучившимся аристократам, пытаясь высмотреть еще кого-нибудь из их дружной расово разнообразной компании, но не находит ни золотое трио советников, ни тощую эльфийскую задницу Соласа, ни даже почти трехметрового Быка. Что ж, он может только понадеяться, что они знают, что делают — из них выйдет отвратное удобрение. Ему не остается ничего, кроме как издать стон обреченного и, натянув самую очаровательную и глупую из своих улыбок, заставить себя заняться делом.

***

Дориан начинает чувствовать привычную тяжесть в груди, стоит белоснежной маске графини Блюш застыть перед глазами. Едкий, удушливый аромат ее цветочных духов застревает в ноздрях, мешая вздохнуть, и тяжесть перемещается в глотку. Разумеется. Он тоскливо смотрит в полупустой бокал. Непонятно который по счету, но очевидно лишний. Первый рвотный позыв услужливо приходится аккурат на момент, когда графиня осторожно обвивает маленькой ладонью его предплечье, кокетливо отпуская какой — то витиеватый комплимент, сводящийся, по сути, к «я бы трахнула». Короткое время он думает о заманчивом варианте заблевать оскорбляющее понятие «вкус» платье, но потом решает, что оно того не стоит. Какой фэшн гуру родил этот принт, интересно. Так, на будущее. Чтобы случайно не заказать никакой тряпки. Видимо, что-то из мыслей отражается у него на лице, потому что графиня вдруг сочувственно вздыхает и ласково щебечет: «Бедняжка, вам плохо?». Ее насквозь фальшивое беспокойство становится последней каплей и, выдавив что — то относительно похожее на извинение, Дориан срывается с места, спасаясь бегством. Он проносится сквозь танцующих, петляя в сложном сплетении фигур энергичного бурре и молясь, чтобы ничья юбка не оказалась под каблуками. Заинтересованные взгляды шлейфом тянутся позади, и Дориан внутренне чертыхается. Проклятые балы, проклятая аристократия, проклятые интриги. Знакомо до мозолей на языке, а все равно заебывает до метафорической крови на бедрах. Он вылетает из центральной залы, сворачивает в лабиринт узких извилистых коридоров. Отсветы жаровен сливаются на периферии в единую зигзагообразную линию, ползущую по шершавой каменной кладке куда — то в примерном направлении сада. Знал ведь, что не нужно было пить. Налево, направо, налево, налево. Да они блять издеваются. Когда он уже почти теряет надежду, спасение приходит в форме укромного как бы вестибюльчика, соединяющего коридоры с выходом в сад. Дориан видит проблески зелени в арочном проходе, и кидается к ней, будто страдающий бешенством некормленый кролик. Кто бы мог подумать, что однажды он будет настолько счастлив чахлым южным деревьям. Как низко пали великие… Он пробегает сквозь помещение, чувствуя, как свежий ночной воздух пляшет на разгоряченной мокрой коже, и оказывается на небольшой веранде, обрамленной изящными завитками перил. Блять. Значит выход в сад был на другом повороте. Дориан прикидывает, достаточно ли ему дорого самоуважение, чтобы забить и просто перелезть. Никого, кажется нет. Слуги, если и увидят, вряд ли что — то скажут. Он выбирался и не с такой высоты и не в таком состоянии. Еще в его третьем Круге знакомый соученик раз по абсолютно невычислимым каналам протащил «особенного табачка», с которого они на пару решили, что на скорость обойти этаж башни по периметру, цепляясь за узкие подоконники и неровные обкромсанные выступы внешней стены, это самая гениальная идея в истории человечества. Как их обоих не убили храмовники — загадка на уровне тайн древних цивилизаций. А тут даже не башня, а так, небольшая платформочка. До Дориана слишком поздно доходит, что предаваться ностальгии по юности было ошибкой. Витая в облаках, он упускает тот критически важный момент, когда порыв перерастает в настойчивый зов. Он не успевает даже перегнуться через перила, скорчиваясь в конвульсиях прямо там, где стоит. Так стремившееся на свободу вино растекается по плитке противной буроватой жижей, в которой одиноко барахтается мудреная закуска, всученная одним из собеседников. Горло жжет огнем. Можно подумать он из себя вино прям в бутылке и выдавливал. Он сплевывает. Это не помогает избавиться от разъедающей рот горечи, но делает жизнь чуть легче. Порыв хлесткого ветра тем временем растрепывает державшуюся на честном слове прическу. Дориан Павус — наследник древнего магического рода, грозный некромант и ближайший друг Вестника Андрасте побежден сомнительным орлейским алкоголем и талантом местных парфюмеров. Жалкое зрелище. Над ним расплескивается равнодушное черное небо, кажущееся бесконечным. Оно заставляет чувствовать себя незначительным, совсем крошечным и ему внезапно сильнее всего на свете хочется вновь оказаться под защитой дворцовых сводов. Повинуясь этому порыву, Дориан уговаривает себя разогнуться и на ватных ногах тащится обратно. Добравшись до условной безопасности знакомых стен, устало приваливается к одной из них. Создатель, как же хуево. Под веками вспыхивают разноцветные точки, и стремясь остановить их хаотичный вихрь, Дориан сдавливает переносицу, гипнотизируя пустое пространство перед собой. Бывшее пустым. Стоит ему проморгаться, на входе застывает скрытая тенью одинокая фигура. Перед глазами проскакивает формулировка будущей сплетни высокого двора — член делегации великой и могущественной Инквизиции в ночи орошает блевотиной изысканную мозаику имперского вестибюля. Вернее, не совсем вестибюля. Он не помнит правильный архитектурный термин. Но, ближайшим образом знакомый с тем, как рождаются и распространяются слухи, абсолютно уверен, что гипотетические сплетники не вспомнят тоже. Вестибюль красивое слово. И звучит внушительнее, чем как — бы эта ебаная комнатушка на самом деле не называлась. Может, если он проигнорирует посетителя, тот поймет, что ему не рады и уйдет куда — нибудь как можно подальше? Было бы славно, но, конечно, нереалистично. Дориан щурится, силясь разглядеть в троящейся фигуре какой-то намек на то, чего ему ожидать и как может пойти разговор. Он заполошно наскребает в пустой, кружащейся голове возможные оправдания и держит их наготове. Фигура же спотыкается и, неловко постояв, изображает неуверенный жест приветствия. Она, кажется, ждет какой-то ответной реакции, прежде чем сделать следующий шаг. Дориан не совсем понимает почему, пока наконец, эта деревянная неуверенность вдруг не напоминает ему кого-то очень-очень знакомого. Он присматривается к слабо различимым чертам и в размягченных мыслях вспыхивает искра узнавания. Солас. Никто другой не умеет так кончено стоять. Оправдания разлетаются, бесполезные и внезапно не способные стать словами. Блять. Пойманный на горячем, Дориан чувствует себя провинившимся ребёнком, колотящимся головой по полу, потому что няня вскрыла великий план по краже сладкого, но слишком пьян, чтобы искренне расстроится из — за ассоциации. Более того с каждой секундой, мысль о том, чтобы начать истерику кажется все более сомнительно привлекательной. Дориан прикидывает степень удобства дорогущего, выложенного мрамором пола. Попялившись пару минут, вытягивает ногу и на пробу тыкает заостренным ботинком сапога. Все не может быть так плохо. Дети постоянно этим занимаются, а у них кости мягче и в сильно меньшем количестве. Это должно быть показателем безопасностей половых истерик. Или наоборот? Боковым зрением он замечает, что, приняв молчание за знак согласия, Солас подкрадывается ближе. Хотя, подкрадывается, пожалуй, слишком щедрая характеристика. Просто Дориан теряется, как еще это обозвать — Солас всегда двигается неестественно тихо. Даже сейчас, когда с грацией новорождённой галлы, крепко ушибленной при падении из материнской пизды, вальяжно вышагивает по гулкому камню, раскачивая бедрами как официантка дешевой таверны. Дориан физически чувствует, что от зрелища ему становится хуже. Похоже, принял сегодня не только он — обычно Солас ходит, будто у него в жопе застряла очень длинная палка, мешающая совершать любые лишние движения. Ни одна мраморинка, предательски визжавшая под самим Дорианом, ни издаёт ни звука. Интересно, это расовая особенность или приколы исключительно Соласа? Несправедливо… Музыканты, как назло, тоже внезапно решают помолчать. В недвижимой могильной тишине слышно только его панически бьющееся сердце, да редкий стрекот из сада. Великолепно. Просто потрясающе. Если Солас и осознает страдания Дориана, они не вызывают в его черством сердце должного человеколюбия. Игнорируя негласные нормы этикета, установленные на подобные случаи и, отчасти, здравый смысл, он пристраивается рядом, заставляя Дориана подобраться и сделать вид, что это не он пытался отхаркать свою печень ровно 3 минуты тому назад. Присутствие эльфа нервирует. Солас планирует отчитать его? Устроить беседу по душам? Дориан отворачивается, пытаясь скрыться от придирчивых серых глаз, что-то изучающих у него на лице. Обычно он не против восхищенных взглядов, направленных на его персону, но Солас смотрит с чем угодно кроме восхищения. Дориан не фанат подобного и в обычное время, а сейчас тем более. Он боится представить, насколько все плохо и что произошло с подводкой и тушью, после таких впечатляющих актов атлетизма, как бег с препятствиями и корпусные скручивания на скорость. Пряди уничтоженной ранее прически липнут ко лбу, наверняка создавая неповторимое впечатление. Что — то близкое к помойной крысе, если Дориану пришлось бы угадывать, чего он делать совершенно не хочет. Он тянется было, чтобы хоть немного что — то поправить, но сдается, даже не попробовав. Ничто уже не спасет ни его прекрасные локоны, ни гордость. Краем глаза зыркает на аляпистый головной убор, красующийся на голове сомнительного гостя. Будто их маскарадные костюмы «я у мамы офицер» нуждались в том, чтобы стать уродливее. Вот уж кто не беспокоится о своей, как говорят орлейцы, «куафюра» из принципа. Дориан прочищает горло. Лучшая защита— нападение. «Как вам сегодняшнее действо, коллега?» — выдавливает сквозь зубы — «Наслаждаетесь?». Он не уверен, какую часть этой фразы вообще возможно разобрать. «Разумеется» — тоже неразборчиво, но с явным удовольствием мурчит Солас — «Я вообще большой поклонник смеси власти, интриг, опасности и секса, что пронизывает подобные мероприятия» Дориан, шокированный, оглядывается с такой скоростью, что слышит хруст. Что ж, по крайней мере это подтверждает, что Солас в дрова. Их бродячий отступник, прыгающий по снегу с голыми пятками и в заплатанных штанах любит атмосферу секса, присущую придворным интригам? Где слово — то такое услышал? Когда мама и папа очень любят друг друга, то они идут в постельку и… Дориан проходится по товарищу подозрительным взглядом — от дурацкой остроконечной шапочки, с неловко сидящей на высокой переносице клиновидной пластинкой, до пальцев ног, слава богам, не выставленных напоказ всему высшему свету Империи. Соласа не пустили бы на порог ни одного приличного дворца, решает Дориан. И если бы что и дали, то милостыню, или каши, но никак не секс. Он в жизни бы не надел сапог, не впихни его в них Летард, а сапоги в таком вопросе абсолютно необходимы. Удовлетворенный выстроенной цепочкой умозаключений, Дориан кивает сам себе и поднимает глаза, чтобы уличить эльфа в обмане. Солас, кажется только этого взгляда и ждавший, в ответ пьяненько хихикает и расплывается в лукавой улыбке. Добился желаемого эффекта, и судя по всему, невероятно этому рад. В изгибе его губ — полных, странно чувственных для строгого угловатого лица — есть что — то насмешливое. Горделивое. Дориан бы из принципа обиделся, но это первая искренняя улыбка за весь проклятый вечер, и он решает, что она ему нравится, а значит обидеть не может. Шах и мат. К тому же это бессмысленно — что — то в Соласе всегда есть. Оно зовется раздутым до небес самомнением и шкодливо выглядывает, стоит Соласу минимально ослабить контроль. По — хорошему нужно бы уколоть, да побольнее — эго их особенной снежинки размером со все регионы Внутренних земель вместе взятые и в поощрении не нуждается. Дориан силится придумать что- то обидное, но безопасное. Когда эта простая в теории задача оказывается на практике почти невыполнимой, нехотя признает поражение. Он делает вялую попытку вспомнить сколько в себя влил, но мысленно останавливается на 4 — м бокале. Покатилась в пизду новообретенная трезвость, и никакой конечностью на прощание не помахала, мразь. Кстати, конечности… Его несчастные ножки, подгибающиеся и с трудом держащие корпус в полувертикальном положении, умирают в муках за хозяйский грех внезапных физических упражнений. Наученный горьким опытом, он легонько трясет одной из них, пытаясь согнать наступающую судорогу. В процессе нечаянно проезжается своим бедром по бедру Соласа и застывает, боясь пошевелиться. Блять. Он не осознавал, что они настолько близко. Он ждет замечания или хотя бы вежливой попытки отодвинуться, но Солас только благосклонно кивает и остается, где был. Это ему сейчас так дали добро или что? Дориан делает глубокий выдох через рот и возвращает ногу на место. Со всей аккуратностью, на которую он способен в своем состоянии, опасливо, будто имея дело с одним из нежно любимых Летардом диковатых драколисков, прижимается к Соласу боком. Их волк — одиночка, странно спокойно относящийся к нарушению обычно тщательно охраняемых личных границ, только с готовностью прижимается в ответ, немного съезжая вниз для удобства. Где-то на ближайшей горе раки должно быть исполняют оперу. Дориан, кажется, даже слышит одну из арий. Хотя, конечно, это всегда могут быть слуховые галлюцинации от белочки. Не важно. Оказанное доверие ударяет в голову, делая нелепо польщенным. По точке, в которой они с Соласом соприкасаются разливается комфортное тепло и Дориан почти готов поверить в божественное вмешательство. Он не уверен, что еще могло сделать товарища таким…таким открытым. Алкоголь? Так просто? Да он из личных закромов готов ежедневно выдавать по бутылке. Ради общего блага Инквизиции, конечно. Никаких альтернативных мотивов. Пару минут. Всего пару минут, и он вернется к бессмысленной и беспощадной дворцовой игре и продолжит послушно исполнять отведенную роль великосветской пустышки. Летард —нет, Инквизитор Тревельян — рассчитывает на его шарм и подвешенный язык, и будь Дориан проклят, если не оправдает это ожидание. Просто ему нужно время. Совсем немного. Протрезветь, успокоиться, привести в порядок разбегающиеся мысли — хотя бы что — то одно из списка. Он запрокидывает голову, прикладываясь затылком к стылой кладке. Холод обнимает его, приятно контрастируя с расползающимся по ребрам жаром. Музыканты лениво заводят новую мелодию. Наконец-то. Что — то протяжное и меланхоличное, со скорбно плачущей скрипкой в главной партии. Солас вздрагивает, услышав ее и с интересом поворачивается к источнику звука. Ни следа привычного нервного напряжения ни в одной плавной линии расслабленного тела. Он похож на нажравшегося сметаны кота — довольный, почти счастливый. Дориан отсутствующе наблюдает, как тот дергает ухом в такт, как острый кончик взволнованно ходит вверх — вниз. Дориан не знал, что эльфы так могут. Что так может Солас. В его компании, по крайней мере, он точно раньше никогда не пытался улететь на ушах к седьмому небу. Укол разочарования, внезапно тыкающийся в левый висок, оперативно и безжалостно заливается остатками из бокала, каким — то чудом до сих не выпушенным из руки. Вот и пригодился вдолбленный скилл до последнего не разжимать пальцы при касте. Правда, не на поле боя. Вооруженный этой мрачноватой иронией, Дориан тоскливо смотрит на обнажившееся посеребренное дно. Вообще не помогло. Ему начинает казаться, что он оказался в чьей — то больной фантазии. Хуже всего — вероятно своей. Солас не склонен раздавать симпатии и касания, даже такие простые, как постоять впритык. Он не Бык, настойчиво и раздражающе успешно флиртующим с любым прямоходящим созданием в поле своего зрения, не Варрик, умеющий короткой, пусть и не самой пристойной шуточкой в секунду сломать лед в любом сердце, не трогательно наивный в упрямом стремлении помочь всем и каждому Коул. Нет, Солас высокомерный, надменный уебок, отделенный от окружающей действительности своими ненаглядными снами и в большинстве случаев предпочитающий общество призраков мертвого прошлого. Порой он ведет себя так, будто ничто в мире не стоит и толики его внимания и это выводит Дориана из себя. Иногда заставляет лезть на стены, иногда к собственному шоку в очередной разговор. Он и сам не до конца понимает, почему вопреки раненной гордости раз за разом пытается что-то изменить, но продолжает. Это кажется важным — перекроить сложившееся о нем впечатление как об избалованном, излишне драматичном ребенке со склонностью к обращению в рабство бедных духов, доказать, что Солас не прав, швырнуть ему в лицо собственную ошибку. В худшие из дней это напоминает Дориану отца до такой степени, что он вынужденно ставит под вопрос эти желания. Но ему хочется… хочется… Быть кем-то помимо распутного, бессильного перед собственными недостатками мальчишки — винта. И если… Может… Когда бескомпромиссный, уверенный в собственной непогрешимости Солас все же… То тогда… Тогда это будет чего-то стоить. Пусть Солас смеется над попытками представить Тевинтер чем — то, кроме центра мирового зла, но за смехом иногда проскакивает что — то искреннее, уязвимое и Дориан не может ничего с собой поделать. Обычно он предпочитает не задумываться о том, что попытка подружиться с подобным человеком — эльфом — говорит о его личности. Или одиночестве. Или вкусах… И при любых других обстоятельствах не стал бы. Но из ряда вон выходящая доступность простого честного взаимодействия и, признаться, безбожное количество алкоголя, заставляют Дорина изменить собственным принципам. Что ж, по крайней мере не его одного. Наверное, в каком-то смысле это победа. Он неуверенно кладет голову на острое плечо, не расслабляясь, готовый моментально отдернуть ее, стоит Соласу выразить даже намек на недовольство. Тут заранее не скажешь… Для Дориана, итак, бывает проблематично оценить свою близость с кем — то — следствие бурной юности, полной ни к чему не обязывающих интрижек и традиционных тевинтерских подковерных шебуршений — а Солас, кажется, находит в усложнении задачи извращенное удовольствие. Эта его шуточка про интриги… Дориан бы в жизни не предположил. Он до сих пор знает о Соласе так мало… Осознание этого наполняет его беспомощностью. Он не способен предугадать, какого поведения от него ожидают. Ну не может же Солас просто хотеть постоять рядом? Или может? Не до конца осознавая, что говорит вслух, Дориан потерянно выдает: «Ты чувствуешь себя намного комфортнее на большом орлесианском балу, чем можно было бы предположить». Он не ждет ответа. Просто извилины уже перепутались, и некоторым размышлениям в голове не хватает места. Когда Соласа объявили, как слугу, он не сделал попытки это исправить. Вроде, даже не оскорбился. Хотя, справедливости ради, за него это блестяще сделал Летард, едва не придушивший привратника на месте. Едва ли такое можно переплюнуть. Не исключено, что Солас просто посчитал также. Но все же… Может он служил какому — то из знатных семейств? Дориан представляет их лысую босоногую шпалу за спиной разодетой по последнему писку моды знатной дамы. Да нет, бред. Или не бред? Как еще он увидел бы бал, будучи обладателем счастливой комбинации из магических способностей и острых ушей? Придворный маг? Но Солас никогда не учился в Круге. Да и в каком Круге его бы вытерпели больше месяца? Они Дориана то не потянули, а здесь такой подарок. Он пытается нарисовать в голове образ Соласа — ученика — совсем юного, в возрасте, когда на голове еще были волосы, а фут фетиш не развился до стадии маразма, с тонкими веснушчатыми пальцами, цепляющимися за стандартный тренировочный посох и глазами, блестящими сталью. Но картинка не складывается. Воображаемый мальчик волком смотрит на наставников и товарищей, и храмовников, упрямо влезает в те части Тени, где ему не положено быть и заканчивает очень — очень плохо. Нет, Солас и Круг несовместимые вещи даже в его с трудом работающем сознании. Солас и любые ограничения, если идти в рассуждениях до конца. Дориан смутно припоминает один из самых первых их разговоров, быстро превратившийся в нотацию про рабство, и с холодной ясностью, во всех деталях — искаженное отвращением тогда еще незнакомое лицо. Нет… Не стал бы Солас служить ради балов. Никому и никогда. Но, тогда как? Задумавшись, Дориан не замечает, что Солас давно уже перестал вслушиваться в завывания скрипки, и вместо этого с любопытством наблюдает за его сражением с собственным мозгом. И только вдоволь насладясь зрелищем, милосердно приходит на помощь с трудом ворочающимся шестеренкам. «Я видел подобные мероприятия в Тени» — доверительно сообщает он тоном, предполагающим, что собеседнику 6 лет и у него умственная отсталость — «Сильные мира сего всегда одинаковы, только костюмы и меняют». Дориан лишь бестолково хлопает ресницами. Оу. Ну, конечно. Он забирает назад все когда — либо сказанные о собственном интеллекте слова. Ему таки удалось допиться до дегенерации. Занавес. Наставники его светлых детских дней рыдали бы от счастья — он победно близок к той степени умственных способностей, что они ему так старательно приписывали. К своему стыду, его это и правда задевает. Куда больше, чем должно. Думает — мне не пришлось бы гадать, если бы ты, мудак, не держал свою биографию в секрете — и упирается взглядом в невероятно увлекательные трещины в стене. Он чувствует, как в венах закипает смущение, и от этого злится еще сильнее. Это вправду впечатляюще — как Солас способен одной единственной фразой возвратить его в состояние излишне уверенного в собственных знаниях ученика, опущенного с небес на землю простейшей теоретической формулой. Ебаная Тень. Ну а что еще это могло быть, Дориан — тайное прошлое эльфийского принца? Позорище. Кто-то из скрипачей безбожно фальшивит, при смене темпа ускакивая на несколько тактов вперед, и оркестр, стремясь поспеть за ним, запарывает вальс в зародыше. Солас дергается, будто его ударили, недовольно прижимая к голове уши, и это настолько уморительно нехарактерная реакция, что она приводит Дориана в себя. Какие ученики, какие формулы… Во имя всего святого, ему правда пора бы взять под контроль стремление упасть в инфантилизм, стоит Соласу открыть рот. Это нелепо. То, что Солас ведет себя как жертва позднего жизненного кризиса и относится ко всем как к неразумным детям, не значит, что он, Дориан — на минуточку взрослый человек почти 30 лет от роду — должен подыгрывать этим иллюзиям. И какая вообще разница, почему Тенеебу нравятся балы? Нравятся и нравятся. Будь он хоть главным фанатом внутриполитической грызни, во снах бегающий посмотреть на особо злачные исторические образцы — это ничего не меняет. Дориана его пристрастия не касаются никоим образом. И вообще, раз он так глубоко понимает природу «подобных мероприятий» пусть помогает. Что там из секса и интриг он успел насмотреть за вечер? Вальс. Сильные мира всего. Главный зал… Был ли Солас в Главном Зале? Если так подумать — Дориан не видел его с момента устроенной Летардом публичной сцены в самом начале вечера. Сколько времени прошло? Три часа? Четыре? Еще больше? Не может быть, что за столько времени мистер «я-запихну-свой-нос-всюду» ни разу даже не заглянул в эпицентр происходящего дерьма. Чтобы Солас упустил шанс поехидничать над людскими склоками? Да ни в жизнь. Хотя, может, Дориан его просто не заметил? Он провел большую часть вечера, строя глазки графиням и шевалье, глубоко зарывшись носом в бокал. Но такова его функция в затеянном Инквизицией сомнительной гамбите — стоять красивым и тянуть из пьяненьких аристократов сальные секреты, достаточно отвратительные, чтобы их раскрытие стало проблемой и в идеале имеющие прямое отношение к заговору. А вот какова функция Соласа он искренне ни имеет ни малейшего понятия. Знает только, что она, несомненно, должна быть — Летард слишком ценит свою разлюбезную лысую зазнобу, чтобы притащить его в Халамширал на растерзание высокородным расистам без значимой на то причины. Но какой? Почему не Вивьен, обладающая и гораздо более подходящей репутацией, и социальным статусом, и расой? Если только не… Возможно, Летард добивался скандала? Этакое своеобразное политическое заявление о позиции Инквизитора касательно расового вопроса. Но нет, Летард не стал бы ради такого подставлять Соласа под удар. Тогда, возможно, для плана нужен был конкретно эльф? Для чего? Поболтать со слугами? Создатель, как же тяжело скреплять хаотичные мысли в звенья логической цепи. Дориан хмурится, пытаясь понять, что не так. Если игнорировать дрожь пространства на периферии, то как будто… Он искренне надеется, что в его состоянии виноват кто-то из орлейцев, из широты души подсыпавший что — нибудь веселенькое в напиток. Ну не могло его так размазать от их разбавленной бурды. К слову… Когда и где Солас успел так накидаться? Он то не пил на брудершафт с почтенными четами во славу увеличения шансов Инквизиции на выход из политического кризиса. А бухать просто так не в его характере. Дориан по пальцам может пересчитать разы, когда видел его в относительной близости к алкоголю, и более чем в половине случаев взаимодействие начиналось и заканчивалось на сдержанном отказе. Так что либо Солас внезапно решил сменить мировоззрение, что крайне маловероятно, либо в его намерения изначально входил ранний цирроз печени, либо он уже выполнил все, что должен был и может позволить себе хорошенько так вмазаться. Дориану в целом подойдет любой из вариантов и любая информация. Даже если это будет набор любимых Соласом марок рома и история о том, как классно он выебал чистокровную эльфийскую кухарку. Уже лучше, чем ничего. Он растекается по чужому плечу и шепчет Соласу на ухо: «Ты видел что-нибудь полезное?». Да, прямо в лоб. У него нет желания играть в мудреные ментальные игры с собственными союзниками, когда для этого есть миллиард знатных орлейских чинуш. Не то чтобы он прям верит, что Солас сейчас на серебряном блюдечке выдаст невиданную сенсацию, но, если тот правда узнал что-то важное, вероятность что никто из них не станет удобрением хотя бы немного, но повысится. И если в процессе невинного обмена данными Дориан случайно прижмется чуть сильнее, чем диктуют общественно одобряемые нормы? Его совесть переживет. Так лучше слышно. Он ведь не хочет упустить детали, правда? Жаль только, что у Соласа на счет всего этого похоже другое мнение. Задумчивый, с подозрительно осознанным выражением на бесцветном в свете луны лице, он вдруг кажется абсолютно недосягаемым. Когда он говорит, Дориан чувствует гулкое эхо его голоса в дрожащем горле. «Я ничего не видел» - осторожная, но твёрдая рука отстраняет Дориана от желанного тепла — «К сожалению, я едва ли могу сойти за местного слугу. К ним, кстати, настоятельно советую присмотреться». Серьезно? Не сойти за слугу? Все что ему потребовалось бы для эффективной работы под прикрытием — накинуть на плечи халат поуродливее, да сделать ебало попроще. У Соласа нет валласлина, нет заметных шрамов или меток, нет даже волос, на цвет которых можно было бы указать. Проблема роста решается простым ссутуливанием, остальные же персональные странности никто бы вовек не заметил. По-моему, кто-то втирает полную дичь, думает Дориан, и без обиняков сообщает эту мысль вертящему его во все стороны Соласу, спокойно проглатывающему язвительный комментарий. Более того, неуместное обвинение, кажется, только смягчает жесткую линию рта, почти возвращая улыбку. «Тебе нужно идти, Дориан» — заявляет он, сражаясь с задравшейся полой мундира. «Будь так любезен, повернись левым боком». Происходи это с месяц назад, Дориан бы воспринял тон, как издевательский. Теперь, зная чуть больше, уже не уверен. Движения Соласа — неторопливые, немного неуклюжие — склоняют его к невиданной щедрости по отношению к заскокам товарища. Возможно, Летард сказал не разбазаривать вынюханное. Или предполагается, что Солас отчитается позже перед кем-то другим. Успокоенный собственными оправданиями, Дориан беспрекословно встает, как сказали, по первому требованию поднимает и опускает руки, наклоняется и в целом, весь период прихорашивания является собой уникальный образец покорства. Которое, кажется, воспринимается Соласом как нечто должное. Он лишь еле слышно одобрительно хмыкает и продолжает неравный бой с излишне заковыристым костюмом. Победив застежки, отступает, абсурдно гордый проделанной работой, и оценивающе склоняет голову в необычной, почти собачьей манере — немного вбок, одно ухо приподнято, будто чтобы лучше слышать. Гений Дориана совершает последний отчаянный рывок в попытке решения важной дилеммы — является ли ассоциация расистской, но спотыкается, ни к чему не придя. Ебаное орлейское вино. Это стопроцентно источник проблемы… Предположив, что марафет закончен, Дориан приосанивается и открывает рот. Он надеется, что по крайней мере выглядит уверенее, чем себя чувствует. Саркастичные слова благодарности бурлят внутри него, сталкиваясь и исчезая. Может стоит пошутить? Или перевести все в флирт? Коварный соблазнитель тут, знаете ли, он, а не задроч с повадками собаки. И не то, чтобы его конечно сейчас соблазняют, но… Дориана не покидает ощущение, что Солас не должен касаться его так, хотя он даже самому себе не в силах объяснить почему. Происходящее не является чем -то непотребным, ни в одном жесте нет и намека на…сомнительный подтекст. Просто все слишком…слишком… Идея, так до конца и не оформившись, вспорхнув, улетает, вспугнутая резким движением. Никак не индицируя и не объясняя свои намерения, Солас одним длинным шагом сокращает расстояние, оказываясь непозволительно близко. Дориан с силой захлопывает рот, чувствуя, как протестующе гудят зубы. Он дергается, когда Солас бесцеремонно запускает ему в волосы пальцы, неожиданно больно. Ладно, вот у этого касания уже не прямо приличная, строго дружеская коннотация. Что… Дориан пытается отойти, но неудачное движение приводит к новой вспышке боли, и он остается на месте. Инородность ощущения обескураживает. Он настолько отвык ассоциировать Соласа с болью, что с трудом проводит связь между ноющим затылком и редкими, но всегда бережными, тщательно контролируемыми касаниями, теплыми от обволакивающей их лечебной магии. Без нее, оказывается, его руки такие холодные… Контраст отчего то выбивает из колеи. Из-за этого Дориан не сразу сращивает, что происходит. Истинный смысл действий доходит до него, только когда Солас зачесывает назад прилипшие ко лбу пряди, возвращая их в изначально задуманное стилем положение. Прическа… Он хочет поправить ему прическу… Дориан с ужасом понимает, что краснеет. Не зная, куда деваться, тянется свободной рукой к чужой талии. Из-за позиции — лицом к лицу, внимательные темные глаза в нескольких сантиметрах от его собственных — это инстинктивно воспринимается правильным. Грубая кожа перчаток с застенчивым энтузиазмом сминает аккуратно обернутую ткань пояса. Ярко синий… Соласу не идёт этот цвет. Как не идёт и абсолютно не имеющая права на существование шапочка неизвестного происхождения, и невыгодно обхватывающий фигуру мундир, скрывающий за жёстким воротником заманчиво длинную шею. Бедняга — жертва портных Инквизиции, которые, судя по результатам их трудов, в жизни не обслуживали эльфов, тем более ростом выше нескладного подростка. Дориан все равно не может отвести взгляда. Стыдно, как же противно и стыдно. Он молчит весь остаток взаимодействия. Не двигается, не дышит, не меняет напяленного выражения. Едва заметная смена атмосферы сдавливает легкие — ощущение, будто на солнечное сплетение приземлилась стотонная туша особенно толстой виверны. Его потряхивает, как угодившего в капкан зайца с переломанными ногами, но с этим он уже решительным образом ничего не может сделать. Солас, с подозрительной легкостью входя в образ охотника, угрожающего зайке своей страшной тенью, продолжает мучать Дориана настороженным взглядом. Он кажется странно рад факту его дискомфорта. Нет, не рад… Скорее польщен. Дориан украдкой сглатывает. Его разглядывают с ужасающей пристальностью, не моргая, будто выискивая слабое место. Сомнительной приятности ощущение. Он чувствует себя голым — к сожалению, скорее в плане беззащитной наготы пациента перед врачом, чем в сколько-нибудь интересно — эротическом. По замершему телу разливается страх, и Дориан сам удивляется силе реакции. Где-то была допущена ошибка, но какая и где, он не знает. Только подсознательно чувствует, что любой звук, любая, даже самая крошечная секундная реакция выдадут больше, чем он может себе позволить. Что за игру ведет Солас? Что поставлено на кон? Дориану остается только теряться в догадках. Солас склоняется ниже, тихо, неотвратимо, и он сквозь несколько слоев ткани угадывает очертание плавно перекатывающихся мышц спины и живота. Атмосфера снова неуловимо меняется. Гонясь за ощущением, Дориан сильнее впивается в талию, мучительно надеясь, что это не будет неправильно истолковано. Или наоборот? Он и сам запутался. Невыносимо… Солас царапает жесткими подушечками пальцев по мочке уха, скуле, стирает небрежным жестом растекшийся кохль под глазами. Дориану хочется кричать. Совершенно не к месту вспоминается вульгарная на грани мерзости шуточка, детально фокусирующаяся на гибких эльфийских телах с природной предрасположенностью к пластике. Расхожий скабрезный анекдот, напополам с медовухой разделённый когда-то между собутыльниками, внешность и расовую принадлежность которых он уже не может воспроизвести. Давно отзвучавшие слова оседают на языке вязкой сладостью. На одну тошнотворную, кошмарную, прекрасную минуту это единственное, о чем он может думать. А потом все вдруг обрывается. Солас ретируется, выпуская Дориана из плена своего сосредоточения. Отстраняясь, ненавязчиво выуживает из его судорожной хватки пустой бокал. «Готово» — и на прощание легонько хлопает по груди — «Можно отпускать». Вот так просто. Готово, видите ли. И чинно складывает руки в позе престарелой девственницы. Будто не он только что этими самыми руками шарился у Дориана за ушком. Тени извиваются у них под ногами — друг друга, и ломанных арочных проходов в резьбе. Дориана не покидает ощущение, что он упустил что-то важное. Словно короткое скандально осязаемое взаимодействие должно было научить его чему-то о Соласе, но не научило. Он чувствует - перед ним ненадолго приспустили маску… Но зачем, и что за ней пряталось он не знает. Проклятье. Солас скромно покашливает, нарушая неловкую тишину. Так… Дориану требуется абсолютно неприличное количество времени, чтобы осознать прозвучавший намек и еще больше на то, чтобы медленно, по одному, разжать занемевшие, белые на костяшках пальцы. От силы, с которой он держался за Соласа на ткани остаются отчетливые следы. Так ему и надо. Жалко, что этот ебаный пояс вообще не порвался в процессе. Готово, блять… Достоинства Дориана хватает ровно на то, чтобы развернуться, не осчастливив весь Зимний Дворец ни одной из хитрых многоэтажных тевинтерских конструкций, что выстраиваются в длинную очередь у него на языке. Шаг, шаг, шаг. Нужно найти Летарда. Пусть разъяснит ему, что там за присматривание к слугам Солас ему насоветовал. Заодно перебросятся грязным бельем. Ну так. Чтобы их могучий стратег знал, кому и о чем говорить не надо. Создатель, Дориан правда надеется, что он в порядке. Сколько его не было? Полчаса? Летард же не мог убиться об устрицы за это время? Все будет в порядке. Должно быть… Сначала Летард, потом слуги, потом все остальное. «Дориан» — окрикивает Солас, уже у самого выхода, и Дориан послушно следует на звук своего имени, как мотылек на пламя. «Удачной охоты» — говорит ему эльф, снова расслабленный и довольный, и смеется тем коротким, застревающим в горле смешком, что заработал ему первое и самое устоявшееся прозвище. Вопреки дворцовому этикету он гордо выставляет напоказ ряд острых, белых зубов, и Дориан впервые неожиданно осознает, что их больше, чем нужно. У эльфов по-другому устроена челюсть? Он делает мысленную пометку изучить вопрос детальнее и впечатляющим усилием воли убеждает уголки собственных губ разъехаться в игривой улыбке. Как славно было бы, вспомни Солас о необходимости скромно прикрываться ладошкой — хочется сострить Дориану. Только вот после драки кулаками не машут. Проявлять чудеса остроумия нужно было раньше, и он это прекрасно понимает. Что бы там не думали окружающие, неумение признать поражение не входит в длинный список его недостатков… Просто иногда сделать это куда сложнее, чем кажется. «Благодарю, коллега» — выдает он, после пары минут внутренней борьбы, и как будто и вправду чувствует пародию на признательность. Солас, показывая, что великодушно принимает его ответ, салютует украденным бокалом в безупречно сымитированной манере Летарда и важно кивает. Правда из-за снисходительности, горящей в стальных глазах, он похож скорее на отпускающего слугу лорда, чем на их дорогого друга. Память услужливо подкидывает Дориану знакомую с детства сцену. Декаданс роскоши в качестве декораций, костюм — открытое вычурное одеяние глубокого бордового цвета. Да, Соласу бы пошло. Тень или нет, что-то в весело-самодурном отказе подчиняться социальному протоколу, при кажущемся следовании каждой букве в нем, что-то заставляет его вписаться в созданную воображением картину как эффектный финальный штрих, завершающий композицию. Он был бы неплохим альтусом… Лучшим чем многие. Только вот мысль об этом совсем не прибавляет желания задержаться в компании Соласа на подольше. Дориан отворачивается, возобновляя шаг. Где-то там, за хитросплетением коридоров, ревет разогнавшийся вальс, подгоняя его хлесткими нотами. В голове нарезает круги вбитый репетиторами порядок движений. Он ускоряется, все быстрее, быстрее — удар каблука об пол на сильную долю, почти танец — пока, не выдержав, не пускается в галоп. Солас — единственный свидетель второго за вечер малодушного побега, прожигает глазами дыру у него между лопаток. Дориан расправляет спину. В тактическом отступлении нет ничего постыдного. Переступая порог, ему чудится тонкий металлический звон, пронизывающий уставшее тело до глубины горящих мышц. Так разжимаются челюсти капкана — непредвиденное спасение, дарованное то ли высшими силами, то ли неисправной клешней. Он не задается вопросом от чего спасается и почему. Просто бежит, неожиданно благодарный возможности вновь оказаться в толпе чванливых аристократов.