No one is safe

Я бежал, что есть силы, ветер бил в лицо, ливень усиливался, фары и мигалки проезжающих машин слепили глаза, мои ладони дрожат, я не могу остановиться, копы уже пустили предупреждающий выстрел, и я понимаю, что следующий попадет мне в ногу. Мой розовый костюм грязный, а укладка висит, как сопли, но это уже не имеет значения, нет смысла, уже без разницы, уже плевать. Я поскальзываюсь и падаю, падаю лицом в грязь, чувствуя боль из кровоточащей раны на лице. Ментовская машина с визгом останавливается возле меня, и из нее выходит черный коп. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Тут выскакивают двое других, направляя на меня свои жалкие пистолеты. -Чем могу помочь? — неловко прерывая паузу, говорю я -Сэр, вы арестованы, — и тут на моих запястьях появляются наручники- вставай, придурок. Щелк-щелк, и я уже не могу двинуть руками, меня скручивают и ведут к машине. Эти менты молоденькие, еще не знают, на что я способен. Я сижу рядом с этим черным, который по своей физиономии напоминает гея. Вот смотришь на него, и думаешь: «ну он уж точно пидор». Мы тронулись, и я, будто не опасен для общества и не пил собственную мочу, говорю ему: -А вы гомосексуал? Он глупо смущается, смотрит на меня эдако возбужденно, и кивает. Я смотрю на него доброжелательно, улыбаюсь во все 32 зуба, пока с моего лица стекает грязь, смешанная с кровью. Но тут его лыба становится серьезной, и он как ущипнул меня за текстулы, я весь передергиваюсь и хочу дать ему по роже, но вот досада, пока что рановато. Он сразу делается держимордой, и голос у него такой, выдает мне: -Помалкивай. Было слышно, как он говорит точку. Он ее так подчеркивает, будто от этого станет серьезнее. Проходит несколько минут, и я чувствую, что пора. Я быстренько тихынько щелкнул наручниками, и никто, к счастью, не услышал, я аккуратно вытаскиваю свои руки и тянусь к канцелярскому ножу в кармане. Он успешно оказался у меня в руках, и я шустро вонзаю его в артерию черного, и его кровь брызжет мне на лицо, а я отчаянно пытаюсь закрыть порез рукой. После этой процедуры я снимаю с него ремень, в котором есть и охотничий нож, и пистолет, а он издает непонятные стоны и кашель. Впереди сидящие, два белых копа, издают смешки над этими звуками, еще не видя, что происходит за их спинами. Я резким движением начинаю душить ремнем мента, весело болтающего с водителем. Мент-водитель оборачивается и начинает ехать зигзагами, мы едем по встречной полосе, одной рукой держа руль, а другой пытаясь выхватить ремень и освободить приятеля из хватки. Я кричу, чтобы он вышел отсюда, иначе я пристрелю его, он не слушает меня, и я хватаю пистолет и прислоняю дуло к его виску, в то же время держа ремень. Мент сбавляет скорость и берет пистолет, только уже свой, и направляет его на меня, а я, оставив без сознания другого полицейского, немного надавливаю на курок. Руки водителя заняты, одна все еще держит пистолет, который, вероятнее всего, не имеет ни одного патрона. а другой все еще пытается нормально водить, смотря то на меня, через зеркало, то на дорогу, сигналя машинам и пешеходам. -Все, ты меня заколебал, — кричу я, и откидываю пистолет в сторону, одной рукой открываю водительскую дверь, протиснув кисть через щель между водительским креслом и окном, а другой расстегивая ремень безопасности водителя. Я вышвыриваю его одним толчком из машины и запрыгиваю на водительское место, хватаясь за руль обеими руками и, превышая скорость, еду прочь. Его тело кувыркается и несется несколько метров, а потом трагично истекает кровью, прямо кино. Я улыбаюсь своей смекалке. Смекалке Джеймса Юринджера.