Глубокая ночь

Осаму Дазай - существо сугубо-ночное. Вся его удивительно-нескладная и неудачная жизнь проходит ночью, когда даже отражение его тёмной души в глазах светится, подобно яркой звезде, падшей в грязь с небес. Будто звезду эту подобрали, сочтя за положительные качества, и отмыли, оставляя сиять тусклым после падения проблеском света, напоминая о шансе на исправление, имеющемся у каждого. Единственной уязвимостью Осаму были именно прекрасные очи, глубоким омутом затягивая на самое дно, в непросветную темноту. Холод, отчаяние, пустота оставались и в зрачках, и в шоколадной радужке, и даже в мутном белке глазного яблока. Однако ночью особенность эта видоизменялась: глаза наполняло стремление подняться ввысь, достигнуть единства с общепринятыми моральными устоями, стать достойным образцом высоких принципов, вырваться из оков всепоглощающей печали и ненависти. Порой Дазай сам не понимал, как может он испытывать ненависть к себе, в то же время здраво оценивая свои способности и силы, осознавая, что он может быть лучше большинства, может выделяться... Но на совести "большинства" не лежат кровавые убийства, смерть лучшего друга и саморазрушение на протяжении долгих лет. Но зато Дазай знал человека, на чьи моральные ориентиры можно было ровняться, принципы которого стояли на первом месте пьедестала. Человеком этим являлся напарник Осаму - Куникида Доппо. Ох, его чёткость, добропорядочность и вечное стремление к справедливости поражали Дазая, вызывая странную комбинацию положительных эмоций. Дух захватывало, когда чуть хмурый от чёткости и непреклонности собственных действий Куникида направлял появившийся из блокнота пистолет на врага, посягнувшего на закон. В его болотно-янтарных глазах сияла жёсткость и полнейшая уверенность в своих действиях. Правда последнее время, когда глаза их пересекались, что то ломалось во взгляде Доппо, смятение и растерянность проступали в зрачках, Дазай не мог этого не заметить. Он сам чувствовал что то, глядя на целеустремлённое лицо напарника, что то схожее с уколом совести, либо ощущением перехватываемого от чувств дыхания. И он ненавидел себя и за эти чувства: как может он - падаль, темный отголосок мерзкого прошлого - покуситься на идеальное творение, один внешний вид которого вызывал благоговейный трепет. Так или иначе одной из беззвёздных ночей не суждено было стать пристанищем тревожных мыслей детективов из за предстоящей миссии с обезвреживанием опасного преступника. Дазай всю ночь ждал выхода, глупо пялясь в тёмное небо, на тучи, закрывающие луну. Ему казалось, что время замерло, всё застыло в неподвижном ожидании чего то. Осаму легко спрыгнул с балкона своей квартиры на первом этаже и спокойным шагом направился на место назначенной встречи, вслушиваясь в тишину ночной Йокогамы. Он рассчитывал прийти раньше Куникиды, но удивился, приметив у тусклого фонаря на столбе знакомый силуэт. В неярком мерцании света он вдруг разглядел ужасные синяки под прелестными глазами Доппо, которыми раньше эспер похвастаться явно не мог: Куникида строго соблюдал режим дня, строя на его основе расписание. Однако сейчас он явно не высыпался, уж через чур измождённо и устало выглядело красивое лицо. — Ночи доброй, Куникида-кун. Хах, как я вижу, ты нарушил собственные планы, ну ничего себе. А говорил, что поспишь сегодня.— беззлобно усмехается Дазай, выходя в свет фонаря. — Не думал, что тебя хоть когда то интересовали мои планы и расписания, ведь обычно именно ты их главный нарушитель. — недовольно фыркает Куникида, отводя взгляд, но что то в его интонации выдаёт неуверенность, нерешительность. — Когда ты такой невыспавшийся - интересуют. Ты мой напарник, и я беспокоюсь за твоё состояние. — Доппо замер и резко поднял глаза, встречаясь с серьёзным взглядом Осаму. Чуть подумав, Дазай решает спросить ещё кое что, раз он начал разговор, оттягиваемый давно. Всё таки ночь крайне положительно влияет на потерянную душу, нуждающуюся в искренности - Тебя что то беспокоит? Ты сам не свой последнее время... Куникида задумывается, пытаясь более корректно сформулировать ответ. — Меня беспокоишь ты. — неожиданно спокойным и уверенный тоном произносит Доппо, выразительно глядя в глаза напарника. Что то изменилось в Дазае, он всё понял. — Если я умру, ты будешь плакать на моих похоронах?... — с придыханием интересуется Осаму, приближаясь к Куникиде и неуверенно скрещивая их пальцы, грея свои холодные ладони об обжигающие руки Доппо. — Я лягу в гроб рядом, как только узнаю о твоей смерти.