Давно назначена цена - любовь одна

Вальбурга Блэк — порочная женщина. Сложно найти человека, который не согласился бы с этим утверждением или, во всяком случае, не слышал, как его произносили другие, в конце концов, фамилия древней семьи имеет определенную славу, которую и в лучшие времена можно было бы назвать сомнительной. Так что никого на самом деле не удивило, когда однажды среди волшебного мира распространилась информация о том, что Вальбурга Блэк, беременная первенцем, продолжала баловаться тёмной магией. Особо смелые, если не сказать глупые, волшебники пытались предостеречь её. В их число входит и неизвестный маг с ниспадающими кудрями и пылающими теплотой глазами, очки которого косятся на бок, тот словно не мог удержаться от нахождения рядом с каждой сплетней волшебного мира, незримо присутствуя. Но Вальбурга Блэк, как упоминалось ранее, женщина порочная, а потому и гордая. Она лучше знает, что делает, посему каждый совет, что не соответствует её мнению оказывается отвергнутым. Удивительным является то, как рожденный её первенец является ребёнком светлым, с душой нараспашку. Улыбка заставляет ямочки появиться на его щеках, а сердце полно невинной детской любовью. Люди смотрят на него, названного Сириусом, ярчайшей звездой неба, что так прекрасно отражает юношеский характер, пылающий самым ярким костром. Вопреки сверкающей душе его, растет мальчик в атмосфере холодной, как плывущие льдины, как жесточайшая из зим. Это не ломает его, лишь слегка трещит детский энтузиазм, такой ломкий, такой хрупкий и нежный. Его бы лелеять в теплых рукавицах, нежно сжимая в руках, прижимать к груди, как нечто особо ценное. Его бы окружить заботой, особо драгоценный дар, такой невинный и сладкий, что требует полного внимания и любви. Не получает он того от родной матери, пугающе отстраненной и неприятной, как самый горький шоколад. Судьба осторожно касается нитей его будущего, видит обрывки молодого человека, коим он может стать, когда самая крепкая из нитей извивается в бестелесных руках и начинает крошиться, расщепляясь на мелкие кусочки и исчезая в бесконечной тьме Вселенной. Вальбурга не славилась добротой, ровно как и большинство Блэков. Потому никому не показалось удивительным, когда она продолжала заниматься тёмной магией и после рождения ребёнка. Удивительным было то, как в этот раз, казалось, она прогадала со своей жертвой. В этот раз выбор стать жертвой темнейшего из известных ей заклятий пришелся, по её мнению, идеальному человеку. То была ведьма, славившаяся тем, что жила в глуши и не занималась магией в привычном её проявлении, предпочитая вместо этого обряды и ритуалы, от которых давно уж многие отказались. Жившая вдали от людей, она не могла стать лучшей жертвой для магического эксперимента, но успешно отбилась от Вальбурги, словно та была жуком на поношенном её ботинке. — Блэк, — шепчет её хриплый от неиспользования голос, глаза сверкают опасным предупреждением, магией такой древней, что была стерта из книг, — как смеешь ты приходить на мои земли и так себя вести. Уходи, пока я позволяю тебе это. Она уклоняется от следующего заклинания и ещё пары следующих. Магия темной пеленой кружит вокруг её тела, пока сухие губы шепчут слова на давно уж никому не известном языке. — Ты, Блэк, молода и глупа, я могу понять это, но единственное предупреждение своё ты потратила мгновение назад, — голос срывается, она задыхается в кашле, медленно жизнь утекает из иссохшего тела, но губы растягивает клыкастая улыбка, — потому вот тебе моё смертный завет, девушка Блэк, будешь ты жить в достатке и гордости, но стоит родить тебе следующего ребенка и будет горе всей вашей семье в лице его. Не познаешь ты, — заклинание пронзает её, но утекает в увядающую землю вместе с волей старой ведьмы, — материнского счастья, не узнаешь ты покоя, пока жив он, погибнешь ты, если станешь ты подле него. До тех пор, пока не найдет он того, кто смог бы разрушить мой завет, кто мог бы победить смерть, не узнаешь ты покоя. Такова воля моя. Услышь меня, Богиня Судьба. Глухой стук сопровождает падение тела на землю. И воцаряется тишина вокруг, холодная и неприступная. Вальбурга плюет на остывающее тело и покидает нерадивую территорию. И забывает она слова ведьмы. А Судьба же держит нити, кружащие вокруг неё, и проливает горькие слёзы.

***

Второй сын её рождается в тишине, которая пугает медика, что принимает роды. Женщина в белой форме успевает лишь кратко молвить, что всё в порядке, принимая ребёнка на руки, прежде чем падает замертво, так и не закончив предложения. Лицо её застыло удивленное и неподвижное. Вальбурга, едва поднявшаяся, всё ещё приходящая в себя, смотрит на лежащего младенца, уродливо лежащего на трупе и морщится. — Ты, — рычит она помощнице умершей, — возьми его. Потому что ни за что она не коснется этого существа, если оно способно убивать. Девушка, слишком молодая, чтобы быть здесь, неуверенно качает головой. Как жаль, что Вальбурга не предполагает, что у неё есть выбор. — Возьми, — повторяет она хрипло и наблюдает, как смиренно медик выполняет приказ, — стой. Та замирает, надежда загорается в бледных глазах. Как жаль. — Тронь это через ткань, — рушит светлое чувство. Ближайшая ткань обматывается вокруг нежной руки и касается грязной кожи существа, которое в ответ кряхтит. Девушка живёт, но руки её так сильно дрожат, что вот-вот уронят бедолагу. Однако чем дольше касается она младенца, тем бледнее становится, пока не вынуждена отойти на расстояние, едва не задыхаясь, аккуратно положив существо на землю. Вальбурга заинтересованно мычит и отмечает, что теперь, как и до этого, у неё лишь один ребёнок, а теперь и одна проблема. — Кричер, — хрипит она. Домовой эльф, такой же уродливый, как и все представители его вида, в поношенной тряпке, появляется перед ней, покорно кланяясь. — Кричер слушает, Госпожа, — шепчет тот. Они подходят друг другу, проносится мимолетная мысль, также быстро замененная безразличием. — Это, — она указывает пальцем на извивающегося ребёнка, — твоя проблема теперь. Прикосновение существа убивает. Сделай так, чтобы он выжил и знал, кто его хозяин. — Это Вы, Госпожа? — Конечно, идиот. Существо кланяется и подходит к другому уроду. — У него есть имя, Госпожа? Вальбурга смотрит на извивающееся отвратительное чудовище, которое она породила и морщится. — Оно ему не нужно. Кричер покорно кланяется и убирается с глаз долой.

***

Сириус — умный ребёнок, что бы не говорила ему матушка, поэтому он знает, что у него должен появиться брат или сестра с тех пор, как матушка поспешно покинула обеденный стол в сопровождении медиков. Живот её был уж давно большим, а книги и холодные родительские разговоры позволили понять, что значит «беременность». Однако когда матушка возвращается, живота у неё уж нет, но и ребёнка, каким когда-то был Сириус, с ней нет. — Мама? — спрашивает он, когда матушка садится за стол, как будто ничего не было. — Да, Сириус? — отвечают ему привычно холодно, а он не понимает. — Где брат? Сестра? — продолжает он и видит, как странно искажается лицо матери, словно она съела что-то особенно невкусное, как иногда заставляет его. — Нет никакого брата, — резко отвечает матушка, а отец делает не менее смешное лицо, когда смотрит на неё. Но матушка не отвечает ему, лишь качает головой, как будто разочарована, как иногда Сириус расстраивает её. Но ему интересно! — Мама? Брат? — Сириус! — рявкает она, а Сириус пытается казаться меньше. Матушка обычно не пугает его, просто хмурится, но сейчас она кажется особенно большой и злой, какой редко бывает. — У тебя нет брата, ты понимаешь меня? А Сириус, которому два года, который слишком любопытен для своего же блага, клянется, что матушка просто хочет, чтобы он разобрался сам. В конце концов, он будущий наследник, чтобы это ни значило, так что это, должно быть, проверка! — Понимаю! — кивает он воодушевленно и чувствует, как улыбка растягивает лицо.

***

План на самом деле оказалось не так просто реализовать, как он надеялся (а заключался он в том, чтобы осмотреть каждую щель в доме), потому что внезапно, когда осталось лишь одно неизведанное место, подозрительно пустующее, Кричер перегородил ему движение! Это значит, что вот-вот он откроет тайну! — Кричер! — топает он ногой, недовольно хмурясь, как часто делает отец, — прочь! — Простите, Мастер, приказ Госпожи, — кланяется эльф, но на этом всё. — Я тоже твой Господин! — надувается тогда Сириус. А Кричер неприступен, всё также стоит на месте, на двигаясь. Что ж, тогда время секретного хода! Сириус смотрит в глаза существа и чувствует, как его собственные наполняются слезами. А потом он рыдает. Эльф переминается с ноги на ногу, оглядывается, но вздыхает и открывает дверь. — Только аккуратно, хорошо, Мастер? — шепчет тот неуверенно. — Конечно! Сириус вбегает внутрь, совершенно уверенный в своей победе, но зрелище, которое он видит, вбегая в комнату, до этого момента не известную ему, поражает: стены пусты (не как у него в комнате, где всё увешано ему рисунками, которые родители никогда не хвалят, и прочими безделушками), у него в комнате много разных цветов, а тут совсем пустые стены, только кроватка, как была у него когда-то, в центре комнаты и небольшой столик в стороне, совершенно пустой. — Кричер, это мой брат? — шепчет он внезапно неуверенно, стремясь подойти ближе к кроватке, но эльф хватает его за руку, останавливая. — Вы должны внимательно послушать меня, Мастер, — говорит тот и медленно ведет его вперед, — ребёнок немного отличается от Вас, поэтому его нельзя трогать. Совсем. — Почему? — он не понимает. — Просто таким он родился. Ему больно, если его трогать. Какой ужас! Сириуса передергивает от возможности того, что ему будет больно от простого прикосновения! Хотя, если он задумается об этом чуть дольше, то поймет, что каждое прикосновение родителей такой крепкое, что иногда после них остаются синяки. Но, с другой стороны, Сириус не такой маленький, как его брат, поэтому, если ему иногда больно, то он не хочет знать, насколько сильнее это будет чувствовать малыш. Такого нельзя допустить! — Тогда я не буду! — тут же кричит Сириус и слышит, как его брат шевелится в кроватке, почти разбуженный, так что он понижает голос, — я не буду его трогать! — Хорошо, Мастер, спасибо, — Кричер улыбается, а он делает это редко, так Сириус очень-преочень гордится собой! Он встает на стульчик, любезно подставленный эльфом, и перегибается через бортик кровати, чтобы посмотреть на своего братика и почти сразу влюбляется в него. Тот совсем маленький, руки сжаты в кулачки и прижаты к груди, а рот немного открыт, пока он сопит. Одежда на нём просто белая, немного потертая и грязная, но в целом достаточно сносная. — Он такой маленький! — не может не заметить он приглушенно и видит, как эльф грустно кивает, — почему он такой маленький? Кричер подозрительно молчит, но потом отвечает, что это просто особенность некоторых людей. Почему-то чувство, что он врёт. Сириус смотрит на него долгое, долгое время, пока не закружится голова, что странно, потому что обычно он может очень долго держаться без сна, а тут ему почему-то очень плохо! Он не замечает, что покачивается, пока Кричер не отводит его в сторону. — Вы в порядке, Мастер? — шепчет тот обеспокоенно, но младший братик всё равно бормочет во сне. — Как его зовут? — спрашивает Сириус и видит, как глубокая грусть появляется в глазах эльфа. Молчание тянется долго, так что он начинает переживать, вдруг Кричер забыл, как говорить или забыл имя? Тогда он должен будет рассказать маме, ведь это совсем не красиво! Но матушка сказала, что у него нет брата, так что, наверное, она разозлится. — У него нет имени, Мастер, — наконец отвечает ему существо, а Сириус не может сдержать возмущенного крика. — Как это? — удивляется он и почти злится, — у всех есть имя, даже у тебя! Почему у него нет? Кричер не отвечает ему, поэтому Сириус только сильнее раздражается. — Вы можете придумать ему имя, Мастер. — Его зовут Брат! — взволнованно отвечает Сириус, забыв о прежнем гневе, и широко улыбается. Он раньше никому не давал имя! — Это не имя, Мастер, — нежно отвечает Кричер, — это его статус, как Вашего родственника. Подумайте немного, хорошо? Сириус дуется, но кивает. У его брата будет самое лучшее имя!

***

Сириус не очень хорошо читает, а в книгах искать имя для брата ему было бы слишком тяжело, поэтому он направляется туда, где точно знает, что найдет имена: к семейному древу. Он всё ещё зовет Кричера, чтобы тот помог ему читать, к своему стыду. Он показывает пальцем на портреты родственников, а эльф озвучивает их имена, пока Сириус не найдет подходящее. — Сигнус. — Альфард. — Игнатиус. — Септимус. — Карлус. — Поллукс. — Регулус. — Финеас. — Арктур. В конце концов Сириус устает и садится на пол, прислонившись к стене. — Как думаешь, какое ему подойдет? — спрашивает он, положив голову на колени. — Кричер думает, что имя Арктур достаточно хорошее. Также как Сириус ярчайшая звезда на небе, Арктур самый яркий в созвездии Волопаса и четвертый во всём небе. — А Сигнус? — А это целое созвездие. О нём много мифов, но самый главный, наверное, связан с Фаэтоном. Они с Сигнусом подошли слишком близко к Солнцу, Фаэтон упал в реку, где утонул. А Сигнус попросил Бога прожить ему остаток жизни в теле лебедя. Когда его просьбу исполнили, он достал тело друга и похоронил его. После этого его поместили на небо в качестве созвездия. — Может быть, назвать его Сигнусом? — Не хотите послушать другие легенды? — Ладно, — раздраженно тянет Сириус, но внимательно смотрит на эльфа, — расскажи об Альфарде. — Звезда в созвездии Гидры. Иногда её зовут «одинокой». — Нет! Тогда не это! — А Регулус? — Расскажи! — Это звезда в созвездии Льва. Она же является ярчайшей в нём, а благодаря её расположению, её называют «Сердцем Льва», а сама звезда ещё называется «маленьким королем». — Тогда это! — Послушаете о других, может быть? Это серьезный выбор. — Я решил! — уверенно отвечает Сириус. Так в семье Блэков появился Регулус.

***

Регулус Блэк, хотя ему не позволено носить эту фамилию, растёт в любви настолько, насколько это возможно. У него есть старший брат и верный друг, а в большем он и не нуждается. Мир не знает о Регулусе Блэке, а Регулус Блэк не знает о мире. Его мир — маленькая комнатушка, пустая и холодная, старший брат и верный друг. Когда Сириус говорит о «матушке» и «отце», он не понимает, что старший брат имеет в виду, но кивает. Иногда верный друг Кричер помогает ему купаться и переодеваться, завернутый в толстый слой ткани, от которого кожу Регулуса покалывает, но он не знает, что это значит. Сириус никогда его не «касается», а Кричер делает это только когда это необходимо. Регулус обнимает себя, сжимаясь в комочек и притворяется, что ему тепло, хотя его одеяло греет, на нём давно уж есть много дыр и оно совсем плохо. Сириус пытался принести ему собственное, но верный друг прогнал его, потому что это «слишком заметно». Регулусу грустно, но он понимает. Наверное. Он также понимает, что Сириус взрослый, поэтому он часто уходит и редко приходит, только когда становится совсем темно, а Регулусу очень одиноко. Верный друг тоже приходит редко. Регулусу очень грустно, он каждый раз хочет умолять их остаться подольше, но не делает этого, потому что Кричер очень хороший и научил его лучшему, чем попрошайничать. У Регулуса есть «хозяйка», говорит Кричер, но он никогда её не видел. Регулус иногда хочет плакать, но не делает этого, потому что он уже большой мальчик. А если ночью, когда старший брат уже ушел, а верный друг уложил его спать, его щеки становятся мокрыми, то он просто сильно потеет!

***

Мир узнает о Регулусе Блэке, когда ему исполняется четыре, а шестилетний Сириус не может удержать язык за зубами при одном из гостей родителей. Сохраняя на лице широкую улыбку, от которой болят щеки, наследник Блэков наконец объявляет кому-то о своём любимом брате. По выражению лица матери и хмурому взгляду отца он понимает, что сделал это зря. Холодок пробегает по коже, когда матушка бросает на него лишь беглый взгляд, прежде чем вежливо объяснить гостю, что они пока не были готовы объявить миру о втором сыне, который такой застенчивый и болезненный. Регулус не такой, Сириус знает это. Он худой, почти до самых костей, и бледный так, что кажется призраком, но он не болезненный. Однако, уже раз облажавшись, он не может позволить себе сделать это ещё раз, поэтому молчит. — И как зовут Вашего сына, позвольте спросить, раз тайна теперь раскрыта? Матушка прикусывает губу, а Сириус хмурится, потому что помнит, как сам придумывал имя брату. Должно быть, матушка забыла об этом! — Его зовут Регулус, — отвечает он как можно вежливее, и вспоминает, как должен обращаться к взрослым, — сэр. Этим он заслуживает ещё один неодобрительный взгляд матери, хотя он помог ей, так что это несправедливо! Когда гость уходит, пообещав рассказать о втором сыне лишь самым доверенным, Сириус знает, что его ожидает наказание. — Потрудитесь объяснить, молодой человек, как Вы узнали об этом существе, когда я кристально ясно сказала не делать этого? — шепчут тонкие губы, сжатые в недовольстве. — Но матушка, это мой брат! — восклицает он, забывшись, — почему он должен прятаться? – Это существо, — отчетливо произносит матушка по слогам, — не мой сын и не твой брат. Не заблуждайся, Сириус, приписывая этому те качества, которыми оно не обладает. — Но Регулус хорош! — кричит наконец он, не в силах терпеть такое отношение к младшему брату, — он хороший ребёнок, которого ты почему-то заперла! У него даже игрушек нет! — Сириус Орион Блэк, — о нет, в ход пошло полное имя, — если ты знаешь, что для тебя лучше, ты сейчас же прекратишь препираться со мной и забудешь о существовании «Регулуса». То, как насмешливо матушка называет его имя, оскорбляет Сириуса. Он смотрит в пол, упрямо сдерживая злые слёзы. Всё, о чем он может думать, это о том, как несправедливо всё это. О нежном, тихом голосе его брата, спрашивающим его, как ощущается солнце на коже? А прикосновения? А трава мягкая? А кто такая мама? — Я тебя ненавижу! — визжит он совершенно злобно и убегает вверх по лестнице, игнорируя оклик матушки. Он резко открывает дверь в комнату младшего брата и пугает его, если судить по тому, как резко он оборачивается, вскочив на него. — Брат! — широкая улыбка, заставляющая Регулуса выглядеть бесконечно нежнее, встречает Сириуса, как всегда. — Пойдем! Я покажу тебе траву! И солнце! И всё-всё! — уверенно заявляет Сириус. Он выведет своего брата отсюда, и они убегут далеко-далеко, так, что их никто не найдет. Никогда. Даже мама! Хотя он будет писать ей письма. Но младшего брата он заберет отсюда! Регулус весь загорается. Он забирает свой старый, потрепанный плед и идет следом за Сириусом. Они едва успевают спуститься на первый этаж, продвигаясь очень медленно, учитывая, как Регулус постоянно оглядывается по сторонам в восторге, стремясь всё потрогать. Сириус так близко к нему, что почти может почувствовать тепло его тела. Голова начинает немного кружиться, но он думает, что это стресс. В конце концов, они убегают! Матушка встречает их у входной двери. Волшебная палочка в её руке, и это никогда не было хорошим знаком. Но Регулус этого не знает. Старший двигается чуть вперед, прикрывая младшего, но это единственное, что он может сделать, внезапно чувствуя себя ужасно. — Брат, кто это? — шепчет он едва слышно, а Сириуса словно парализовало. — О сын мой, я так разочарована, — матушка качает головой, внезапно удивительно понурая, словно о чем-то сильно сожалеет, — я растила тебя со всей душой, но ты предпочел это существо родной матери. — Она про меня? — удивляется Регулус и звучит как-то обиженно. — Да, про тебя, — рявкает матушка, а его брат вздрагивает, — помолчи. Тебе слова не давали. — Я свободный человек! — уверенно, так не свойственно ему, заявляет Регулус, как иногда говорил Сириус, — я говорю, когда хочу и делаю, что хочу! Матушка смотрит на его младшего брата, а Сириус чувствует, что весь его мир внезапно стал очень-очень холодным. Портреты со стен смеются над ними, злые и вредные. — Кричер, — зовет матушка эльфа, который верно появляется рядом с ней. Взгляд вперед — и он замирает также неподвижно, завидев Регулуса за пределами комнаты. — Рассказывал ли ты, что оно имеет хозяйку? — спрашивает почти отстраненно матушка. — Да, Госпожа, Кричер рассказывал… существу, что у него есть хозяйка, — эльф покорно отвечает и игнорирует, как Регулус вздрагивает всем телом. — Кричер? — вся уверенность из голоса младшего брата пропала, словно её никогда там и не было. Сириусу больно за него, вся его душа трещит и болит за Регулуса, такого невинного, такого нежного и слабого, сердце его бьется в ритме слишком быстром, а дыхание всё ускоряется, чтобы соответствовать. Он чувствует себя так плохо, словно его разрывает на части, но не может пошевелиться, словно острый мамин каблук прижал его к месту. — Я твоя хозяйка, — заявляет матушка его младшему брату, и Сириусу хочется рыдать, — а теперь, возвращаясь к тебе, Сириус, о чем ты думал? Он пытается ответить, заикаясь, но ничего не получается. Ни одного оформленного слова, только хриплые вдохи. — Хочешь загладить свою огромную вину, сын мой? Предатель мой? — слишком холодная улыбка появляется на лице матушки. Сириус очень, очень боится. Он хочет плакать. Он хочет, чтобы мама утешила его. Он кивает. — Ты плохо себя чувствуешь, мой мальчик? — почти нежно спрашивает матушка. Он кивает. За последние пару минут голова действительно разболелась, почти разрываясь в агонии. — Тебе нужно сделать всего лишь одно маленькое действие, я думаю, оно даже понравится тебе, мой сын, мой предатель, — шепчет она так тихо-тихо, так благоговейно и ожидающе. Сириус чувствует, как слёзы текут по лицу. Он весь трясется. Младший брат рядом чувствует себя почти также плохо. Он не плачет, но сильно дрожит, неуверенно оглядываясь по сторонам. Сириус хочет утешить его, в конце концов, он старший брат, но не может заставить себя пошевелиться. Ему так плохо. Так страшно. — Госпожа, неужели Вы… Он должен защитить младшего брата, впервые вышедшего из пустой, одинокой комнаты, но. Он тоже хочет быть защищенным. — Молчать, эльф. Кричер с резким щелчком закрывает рот. — Эй, ты, — окликает его младшего брата матушка, пока Сириус стоит и дрожит на месте. Регулус неуверенно смотрит на неё, не в силах говорить. — Урок первый: когда к тебе обращаются люди, ты должен отвечать: «Да, сэр» или «Да, мэм», всё понятно? — резко критикует матушка, как Сириуса когда-то. — Да, мэм, — Регулус совсем весь сжался. Сириус хочет схватить его за руку и утешить, но помнит слова Кричера из далекого детства о том, что младшему брату будет больно. В любом случае, он не думает, что сумел бы пошевелиться. Он даже слёз своих вытереть не может, уродливо всхлипывая. — Знаешь, почему ты никому не нужен, кроме моего глупого сына и тупого эльфа, подчиняющего твоей хозяйке? Сириус хочет провалиться сквозь землю. Ему так страшно. — Почему? — Что ты забыл? — вновь резкий оклик. — …мэм, — совсем под нос, едва слышно. — Не позорь меня. Громко и четко. Сириус хочет спрятать своего младшего брата, но не может пошевелиться. Его сухие губы пытаются окликнуть мать, но всё тщетно. — Почему, мэм? — выдавливает дрожащим голосом Регулус. — Потому что ты — чудовище во плоти, — улыбается матушка, а потом поворачивается к нему, — Сириус. — Матушка, — шепчет он едва дыша. — Обними своего так называемого брата, — отвращение истекает из всего тела матушки. Сириус не понимает, почему она так жестока. — Но матушка… — Сейчас же. Сириус смотрит на Регулуса и видит, как тот смущенно наклоняет голову. Он же никогда не знал объятий. Вдруг, на самом деле ему не будет больно? Вдруг матушка просто пытается напугать их? Не то чтобы она достаточно заботилась, чтобы в любом случае знать, будет ли Регулусу больно. Неуверенно он идет вперед и разводит руки в стороны. — Ты должен сделать также и обхватить меня руками, — объясняет он младшему брату и подходит ближе, — это называется объятия. А мы будем обниматься. Впервые он так близко к Регулусу. Оказывается, на его щеках есть совсем маленькие родинки, красиво разбросанные по разным сторонам, почти похожие по форме на звезду. А глаза у него такие красивые и яркие, что Сириус видит своё отражение в них. Он выглядит перепуганным в глазах брата. Наконец неуверенно он обхватывает плечи Регулуса и прижимает его к себе. Голова взрывается болью такой сильной, что он успевает лишь резко вздохнуть. Он внезапно чувствует слишком много, но среди всех этих ужасных ощущений, он может разобрать тепло рук брата вокруг своего живота, крепко сжимая, что могло бы причинить боль, не будь её во всём остальном его теле. Он внезапно чувствует всё… А потом не чувствует ничего.

***

Регулус Блэк, хотя он полагает, что не имеет права так себя называть, гордится своим именем больше, чем какой-либо другой вещью, коих у него и без того немного. Во многом благодаря тому, что имя было подарено ему старшим братом, чью любовь он лелеял каждой частью своей пустующей души. Он многому научил Регулуса, а когда чего-то не знал, то шел в место, называемое библиотекой, где Кричер помогал ему в поисках. Регулус хочет спросить, что такое смерть, держа внезапно тяжелого Сириуса на руках. Он слаб, поэтому под грузом старшего брата падает на землю. Тот не встает и не начинает смеяться, как делает обычно, что, откровенно говоря, пугает безумно. — Брат? — он дергает брата, но не получает никакой реакции, — Сириус, да ладно, это не смешно… Он знает, что его хозяйка наблюдает, какой-то удаленной частью разума, но не может заставить себя обратить на неё внимания. Не сейчас, когда брат так неподвижен. — Сириус, вставай! — Регулус слышит, как голос его начинает дрожать, прямо перед тем, как слезы наполнят глаза. — Госпожа, — тихий вздох Кричера заставляет поднять зудящие глаза, — почему Вы так поступили? — Мальчику стоило лучше слушать мать. Рожу ещё, — скучающе говорит хозяйка, оглядывая Регулуса, словно он ничего не стоит, — вставай, чудище. Он хочет плакать. Он хочет Сириуса. Но он не двигается. — Почему он не двигается? — выходит хрипло, глаза вновь опускаются к брату. Его взгляд оказывается устремлен к потолку, но не фокусируется на Регулусе. Это очень страшно. — Сириус. Сириус! Он рыдает. Он кричит, но это не приносит никаких результатов. — Познакомься с понятием смерти, — усмехается страшная женщина, подходя ближе. Её обувь громко стучит во внезапной тишине, прерываемой лишь рыданиями Регулуса. — Что такое смерть? — Это, — тонкий палец указывает на спящего Сириуса, — а теперь вставай. Много позже Кричер объяснит ему, что Сириуса больше «нет», что он ушел в другой мир, куда проход Регулусу закрыт, а мальчик не понимает, почему? Но теперь такова его истина: Сириуса нет рядом с ним и больше не будет и всё, как твердит хозяйка, его вина. Если бы брат не «обнял» его, не стоял близко, то всё было бы хорошо. Однако сейчас он следует обратно в свою тёмную, пустую комнату и терпит боли, которые причиняет ему жестокая женщина, потому что… — Если бы тебя не было, моя жизнь была бы проще, — говорит отстраненно она, пока Регулус корчится на полу и не понимает, — всё, что тебе нужно было делать — быть тихим и послушным. Но теперь всё кончено, пора обучать тебя, моё маленькое чудище. Всё время она стоит у самой двери, пока Регулус находится на противоположном конце комнаты и рыдает, рыдает, рыдает.

***

То, что называет эта женщина обучением, оказывается жестоким сеансом наказаний, с каждым из которых тело его борется всем возможным. Он болит, рыдает и умоляет, но она не становится нежнее. Регулус терпит это, учится казаться меньше, чем он и так есть, учится считывать самые маленькие изменения в выражении лица, чтобы вовремя избежать конфликта и самое главное. он учится никогда ни к кому не прикасаться. Это оказывается не таким уж и тяжелым, когда он всю жизнь не знал, что такое прикосновение кожа к коже. До того дня. Это подарило ему много кошмаров, которые будят его в самой ночи с задыхающимся рыданием на губах и холодным потом.

***

Некоторые дни становятся особенно тяжелыми. Он растет с грузом вины на своих плечах таким тяжелым, что угрожает спрятать его под землей, туда, где мог бы быть Сириус, но никогда не будет мира, где они будут вместе, потому что он не заслуживает этого. В такие дни он просыпается от проклятия хозяйки, подгоняющей его начать их обучение, где он учится казаться человеком, хотя никогда не был и будет таковым. Он хорошо знает, что такое смерть, потому что он — её физическое воплощение, обещающее убить всё, к чему прикоснется. В плохие дни он забывает своё имя и то, что брат когда-то любил его. Он забывает, что может чувствовать и становится чудовищем, каким его видит мать Сириуса. Сириуса и никогда его. В конце концов, чудовища не заслуживают семей. По этой причине он лишился брата. В первую очередь он не должен был иметь его вовсе. В плохие дни он смотрит на Кричера, которого считал верным другом до того злополучного дня, и видит не более чем игрушку в руках матери, предателя, отвернувшегося от него. Он знает, что эльф никогда не был на его стороне, от того лишь больнее. В плохие дни он вспоминает, что Сириус никогда не станет старше шести лет. Он мог бы быть счастлив, не встреть Регулуса. Он должен быть на его месте. Регулус должен быть под землей, не дышащий, не живой. В плохие дни всё, что он может слышать — это голос Сириуса, навсегда молодой, обреченный вечно шептать ему на ухо: «Это твоя вина.» К его счастью хорошие дни тоже существуют. Они редки, но потому и особенно ценны, когда приходят. В хорошие дни он вспоминает, что однажды был близок к свободе со старшим братом, с сохраненным детским счастьем. В хорошие дни он гуляет по дому, смотрит на семейное древо, проводит рукой по выцветшему портрету Сириуса, никогда не забытому до тех пор, пока Регулус живет. В хорошие дни он чувствует себя родным в собственном теле, он отдаленно чувствует себя счастливым, живым. Он смотрит в большое, красивое окно в комнате Сириуса и наслаждается видом снующих людей. Придумывает их истории, их жизнь, цели и мысли. В хорошие дни он чувствует себя нужным. Он не чувствует себя чудовищем. Убийцей. Это редко.

***

Он не уверен, в какой момент перестал считать женщину, являющейся матерей Сириуса, своей хозяйкой, как ему отчаянно пытались привить. Возможно, это было в момент, когда появилось желание устроить бунт. Ему было четырнадцать, он думает. Тайна того, что Вальбурга Блэк — его биологическая мать, была раскрыта, когда он понял, что значат те линии на семейном древе. Никогда он не чувствовал себя таким опустошенным и полным ненависти. Он думает, что ничего не поменялось, лишь усилило злость к жестокой, порочной женщине. Если бы Регулус был уверен в своём будущем, он убил бы её, но не может позволить себе сделать этого. Он горит, когда она пытается сделать из него послушное, молчаливое оружие. То, что делало бы за неё грязную работу. Он ненавидит это и ненавидит себя за то, что не может остановить её. Грудь разрывается от несправедливости и тоски, такой глубокой, что отдается болью во всём теле. Он хотел бы помнить ощущение любви старшего брата, но прошло слишком много лет, чтобы он мог воссоздать черты лица Сириуса. В его сердце всё ещё таится любовь к единственному родному и близкому ему человеку за всю жизнь, но это больше похоже на некогда услышанную сказку, чем на его реальность. Вопреки всему, Вальбурга не забеременела, как часто грозится, что не огорчает Регулуса. Это значит меньше боли новому существу, появившемуся на свет у жестокой женщины. Наоборот, нередко он видит её, стоящую перед зеркалом в полный рост, кружащуюся из стороны в сторону и так явно наслаждающуюся собой и своей тонкой, стройной фигурой. — Ну же, давай, — тянет скучающе она, указывая тонким ногтем на скулящего на полу мужчину, как-то насолившему ей, — чего мнешься? Регулус вздыхает и прогоняет чувство ужаса, такое сильное, что замирает сердце, а затем касается незнакомой щеки. Проходит едва ли мгновение, когда у его ног лежит бездыханное тело, ещё одно среди многих его жертв. Последнее, что он видит — устремленные в потолок пустые глаза. Такие же, как некогда были у Сириуса. — Не волнуйся, маленький монстр, никто не будет скучать по нему. Как и по тебе, он слышит.

***

Плохие дни составляют большую часть его жизни. В плохие дни он забывает, что является человеком и может мыслить, может чувствовать. Призраки убитых им людей сидят на его плечах, обвивают его шею руками и сжимают, зовут присоединиться к ним в бесконечном мире боли и страданий. В плохие дни он слышит их вой в своих ушах, их мольбы о спасении, которые никогда не будут услышаны, никогда не будут осуществлены. Он отвернется от их мелькающих в поле зрения фигур и сглотнет внезапно горькую слюну. В плохие дни он пытается стереть кровь со своих рук, которой никогда там не было. Он чешет кожу, пока она не покраснеет. Он захочет выпрыгнуть из собственного тела. В такие дни он не сможет найти ни одного острого предмета и будет бросать свои жалкие, немногие вещи в ярости и беспомощности. Такие дни он заканчивает тем, что теряет сознание от усталости и мечтает о покое смерти. Благо, у него бывают хорошие дни. В хорошие дни он почти может смотреть на свою кожу и не желать сорвать её. Он не прячется за толстыми слоями одежды и обнимает себя, сжимая так, что могло бы казаться другим человеком. В хорошие дни он почти может услышать нежный голос старшего брата, который рассказывает ему о прошедшем дне. Он чувствует призрачное тепло на своих плечах, почти нежное в своем первом и последнем прикосновении. В хорошие дни призраки вокруг него почти заботливы. Их лица, привычно ослепленные ненавистью, разглаживаются в выражении жалости и чем-то отдаленно напоминающем сочувствие. В хорошие дни он мог бы подумать о своём будущем, навсегда туманном.

***

Регулус знакомится с миром в нежном возрасте пятнадцати лет, когда дома у Вальбурги Блэк, от чьей фамилии он уже отказался, оставив себе гордое имя, данное Сириусом, проводится бал аристократии. Правила, которые ему дают в тот день, особо вычурны и громоздки. Их повторяют так много раз, что у него начинает болеть голова. — Я понял! — рявкает он в конце концов, за что получает особо неприятное проклятие, но не может сдержать полыхающей злости, которую не может выплеснуть, — я запомнил каждое правило, спасибо большое, мэм. Никогда прежде не видел он столько людей, глаза перебегают с одного на другого, удивленные каждым костюмом и платьем, чудесными волшебными палочками, от вида которых у него чешутся руки, красивыми волосами самых разных цветов и много, очень много улыбок. В самых смелых мечтах он думал о том, как ощущалась бы палочка в его руках. Как бы плясала его душа, когда он использовал магию, как улыбка бы растянула его губы, почти всегда уныло опущенные. Он представлял себя счастливым, таким, как остальные. Эти мечты всегда были разрушены новым проклятием, которое пронзило бы его тело, пока над ним, скорчившимся на полу, стояла бы Вальбурга, которая бы так скоро отошла, не желая даже чувствовать себя плохо в его компании. К её несчастью, сейчас он стоит неподалеку от неё, которая уже выглядит бледнее обычного, но Регулус знает, что не могла она больше позволять ему скрываться от общества, поэтому вынуждена она терпеть недомогание от его присутствия рядом. В конце концов, для общества Регулус её сын. Как бы сильно женщина не желала обратного. — Вальбурга! Как чудесно наконец-то познакомиться с твоим сыном! — произносит приветливо высокий мужчина, но злоба скользит в глубине его голосе, нос сморщен в выражении слишком похожем на отвращение. Уж Регулусу это чувство знакомо. — Торфинн, — хмурится женщина, сжимая бокал с вином в руке, — я понимаю интерес каждого, но слишком уж хрупким уродился этот ребёнок. Регулус знает, какую ненависть, должно быть, испытывает Вальбурга, вынужденная признавать его как своего ребёнка, но от этого ему лишь хочется смеяться. Он намерен вдоволь подставить её на этом отвратительном мероприятии, даже если жестоко поплатиться за это. — А вы, должно быть, Регулус, — ухмыляется, демонстрируя немного неровные зубы, мужчина и протягивает ему руку, — очень приятно. Руки Регулуса покрыты перчатками, но даже так он не собирается касаться никого из этих мерзких людей. И даже так не может он сдержать резкого вздрагивания от слишком близкого присутствия другого человека рядом. Естественно, это необдуманное, глупое действие, которое он не смог сдержать, все игнорируют. — Извините, мистер, но я очень-очень болен, потому не могу в должной мере поприветствовать вас! — отвечает он и прячет руки в карман, когда чувствует, как они начинают мелко дрожать. — О, как жаль. — Регулус перебивает его, ухмылка растягивает пересохшие губы. — Понимаете, у меня аллергия на уродов. А вы тут как тут обостряете мою болезнь! Вальбурга рядом с ним вся вздрагивает от удивления и мгновенно разгорающейся ярости, а Торфинн замирает совершенно неподвижно. Лицо его кривится, когда он хмурится. — Узнаю сына Вальбурги, действительно. Я понял. Не такой реакции хотел получить Регулус. В глубине души он надеялся, что Торфинн ударит его по лицу и умрет, оставив Вальбургу разгребать скандал. Жаль. Люди сменяют друг друга и каждого он пытается заставить коснуться себя в ярости, но никто так и не делает этого, либо игнорируя любое оскорбление, либо ловко отступая при поддержке Вальбурги. Каждый новый её взгляд обещает поистине большую боль. Он веселится, пока может. Она как раз отошла, чтобы замять ещё один скандал, когда рядом с ним появляется странный мужчина, который выглядит слишком счастливым находится рядом с Регулусом, совсем не обремененный его присутствием, что является наиболее странным. — А вот и звезда сегодняшнего дня, наконец-то я сумел добраться до тебя! — начинает тот взволнованно, улыбаясь слишком ярко, сияя слишком ослепляюще. Так и рвется показать, что он не принадлежит им, не должен быть он здесь. — Кто ты и что здесь забыл? — огрызается Регулус, так и желая прикоснуться в внезапно появившемуся солнцу. — Сегодня я зовусь Улом, было интересно взглянуть на спрятанного сына Блэков. Как она прятала тебя сколько, напомни, лет? — мужчина, хотя вблизи он кажется моложе, чем до этого, наклоняется непозволительно близко в личное пространство, но выглядит также свежо, как и мгновение назад. — Ты хорошо себя чувствуешь? — не может не спросить Регулус, внимательно наблюдая за выражением лица, пытается читать язык тела человека, но всё тщетно, он так и кричит о комфорте, об удовольствии. — Волшебно, я бы сказал! Ты такой весёлый, я слышал, как ты унижаешь тех аристократов. Давно пора было спустить их с небес на землю, их и их предков всех, что дети, что родители одни и те же, честное слово. Так сколько, говоришь, лет тебя прятали? — Не твоего ума дело. Он обращает внимание на странного человека напротив: выглядит как аристократ, хотя и открыто оскорбляет других, волосы растрепаны, ни капли лака, очки скошены на бок, о чем он совершенно не переживает, а глаза сияют доброжелательностью. Самое странное, что он хорошо себя чувствует. Остальные уже бежали бы блевать, находясь так близко. Регулусу надо побыстрее избавиться от него рядом. Он не заинтересован в разгадке этой тайны. — Рад, что тебя позабавило моё выступление, а теперь убирайся туда, откуда пришел, не желаю иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоим… — Жаль, потому что я заинтересован. Знаешь, я понимаю, что люди думают обо мне, ты не исключение, но видишь ли, в чем загвоздка, я всё же очень наблюдательный, поэтому не мог не заметить, как все, кажется бледнеют рядом с тобой. И я уверен, не ради Вальбурги они делают такой вид, так что либо каждый, пришедший сюда, поголовно слабак, либо что-то в тебе не так. — Подожди. — внезапно Регулус сам начинает чувствовать себя неуверенно. Он не привык к такому вниманию, такому длительному взаимодействию с людьми, к долгим разговорам и пристальным взглядам. Это неправильно, неправильно, неправильно. У него кожа чешется так сильно, что вот-вот сползёт. — А учитывая, что ты спросил меня о моем самочувствии, за что премного благодарю, каков ты заботливый, оказывается, я остаюсь при своём мнении, что дело в тебе. Так что скажи мне, Регулус Блэк, в чем твой секрет? Глаза человека сияют любопытством, но оно кажется несколько добрым, такое непривычное чувство Регулусу. Он должен быстрее убраться отсюда, раз избавиться от человека не получается. — Ты, должно быть, совсем идиот, раз предполагаешь такую чушь. Как мог бы я воздействовать на всех этих людей? Он отворачивается, чтобы отправиться на поиски Вальбурги, которая, вопреки всей своей ненависти, отлично справлялась с тем, чтобы быстро избавиться от людей рядом с ним, но Улом, хотя он уверен, что это не его имя, хватает его за руку. Регулус замирает так неподвижно, что не уверен, дышит ли он вообще. Только мгновением позже он вспоминает, что почти всё его тело скрыто под толстым слоем одежды, так что он никого не убьет, как бы не хотел этого, чтобы подпортить настроение Вальбурги. Несмотря на это, кожа чешется лишь сильнее, как иногда бывает, когда он убивает… когда он сжимает себя руками в жалком подобие человеческих объятий. — Значит, дело не в тебе, да? — рука мужчины крепко держит его, обжигаясь сквозь слой одежды, — просто по какой-то причине тебя прятали долгое время, а потом не позволяли стоять гостям рядом дольше нескольких минут? Ты думаешь, я поверю в это? — Отпусти меня, блять, — рычит Регулус, пытаясь вырваться, но всё тщетно. — Что-то с прикосновениями? Но никто из них не касался тебя. — Да меня тошнит от тебя, черт возьми! Сдохни где-нибудь в канаве! — шипит он себе под нос, не желая устраивать такую сцену. Благослови её все Боги, а потом жестоко убейте, Вальбурга приходит в этот момент. — Что ты думаешь, делаешь? — выплевывает она со всей возможной ненавистью, а Регулус удивляется, когда понимает, что она не направлена на него, возможно, впервые в жизни, по крайней мере, не в полном её объеме. — Да ладно тебе, Вальбурга, не будь такой ханжой, я просто разговаривал с твоим милейшей души сыном! Сколько, говоришь, ему лет? — улыбается тот совершенно беззастенчиво, не отпуская руки. Быстрый взгляд женщины на него даёт ему указание одними губами прошептать свой возраст. Точно, нельзя показать обществу, что ей совершенно плевать на Регулуса! Даже если всем своим видом она показывает это и без сторонней помощи. — Ему пятнадцать, поэтому советую отпустить его, Улом, — отвечает она, — иначе я буду вынуждена попросить тебя удалиться из моего дома. Не злоупотребляй моим гостеприимством. — Гостеприимство? — удивленно восклицает мужчина и смеется, — где же, оно, Вальбурга? Не знал, что ты способна к нему за всё время нашего знакомства! Эй, Регулус, как ты живешь с этой женщиной? Не хочешь сбежать со мной? — Отстань от меня, подлец, — наконец вырывается из ослабевшей хватки Регулус, отряхивая рукав, — матушка, я плохо себя чувствую, могу ли я удалиться в свою комнату? Ответом ему служит лишь быстрый взмах её руки. Он уходит так быстро, как это возможно, чтобы не выглядело как бегство. Взгляд приставшего ранее мужчины обжигает спину, словно её подожгли. Регулус считает, что не должен удивляться, когда позже Улом находит его снова. Он выглядит как человек, который не отступает, когда его что-то заинтересовало. Удивительно лишь то, как Вальбурга отпустила его мало того, что от себя, но и позволила подняться по лестнице. — Как мать вообще выпустила тебя из поля зрения? — спрашивает он, понимая, что обречен проводить время с этим человеком, пока бал не кончится. От этого хочется сбежать, но бежать некуда. — Старые-добрые Малфои отвлекли её. Пришли целой толпой и окружили, — смеется тот и садится рядом, прислонившись к стене. Глаза его лишь на мгновение оглядели комнату, прежде чем вернуться к Регулусу. Словно полное отсутствие индивидуальности его совсем не удивило. — Тогда давай поговорим наконец о тебе, Регулус, — улыбается Улом, наклоняясь ближе в его пространство, — понимаешь, я знаю Вальбургу больше, чем хотелось бы признать, и она не создает впечатление человека, который прячет сына на протяжении пятнадцати лет. Поэтому я задаюсь вопросом, а почему? Регулус закатывает глаза. — Уже спешу сообщить, — язвительно отвечает он и отсаживается ещё дальше, — личное пространство, слыхал о таком? — Неа, — невинно улыбается Улом и двигается следом. — Как насчет сделки? — вдруг приходит гениальная идея Регулусу в голову. — Я весь во внимании. — Давай так: ты помогаешь мне сбежать отсюда так далеко, как это вообще возможно, а я расскажу тебе, в чем мой секрет? Мужчина смотрит на него внимательно, свет, проникающий из маленького окна, отражается от очков. Но, наконец, он кивает. — Заключим нерушимый обет? Мгновение тишины. Такая сильная, что слышны звуки из зала снизу. — Что это? — спрашивает Регулус, задумчиво наклонив голову. Они молчат ещё мгновение, Улом застыл от удивления. Наконец он качает головой. — Ладно, потом разберемся. Пошли. Он хватает Регулуса за руку и резво поднимает на ноги. — Сейчас? Когда никто не ушел? — недоверчиво вылетает. — Конечно! Это, наоборот, нам только на пользу пойдет! Вдвоем, все ещё не расцепляя рук, что ужасно угнетает Регулуса, потому что он не может вырваться, спускаются по лестнице вниз, вновь возвращаясь в наполненное помещение с обилием различных голосов. Улом уверенно идет вперед, ловко обходя каждого встречающегося человека, перебрасываясь с ними парой слов. Регулус замечает в другой стороне Вальбургу, беседующую с подозрительно выглядящей женщиной. Почти без проблем, за редким исключением отвлекающих их на пути к входной двери. Улом неторопливо поворачивает ручку, когда Регулус замечает, как внезапно глаза хозяйки дома устремляются на них, но свежий воздух уже окрыляет его, поэтому, не секунды не размышляя, он уже выскакивает наружу, теперь таща мужчину за собой. Он идёт так резко, что тот от удивления позволяет себе издать резкий, оборванный крик. — Быстрее уходим, нас заметила Вальбурга! — он бросает её имя так легко, как никогда прежде. Он на свободе. Вдыхает полной грудью, не поняв, что улыбка растянула губы, пока щеки на начали болеть. — Итак, предполагая с нашего прошлого разговора, знаешь ли ты, что такое аппарация? — внезапно неуверенно спрашивает его почти-спаситель. — Понятия не имею! — смеется Регулус и чувствует, что впервые за все пятнадцать лет, хочет жить. Он вдыхает воздух, откинув голову к небу. Ещё светло. Он хотел бы увидеть звезды, но вместо этого смотрит на яркое, палящее солнце, которое жжет ему глаза, но это так приятно, что он терпит. — Хорошо. Давненько я не объяснял этого. Значит это такая магия, которая перемещает твоё тело в другое место. Она достаточно неприятна для новичков, но её особенность в том, что нам не нужно ничего, кроме собственных тел, чтобы переместиться. — Тогда чего мы ждем? — взволнованно удивляется Регулус. — Когда я говорю, что это неприятно, я не преувеличиваю. Многих рвёт в первый раз и. — Плевать! Быстрее! Улом лишь вздыхает, недоверчиво качая головой и искры магии взлетают в пространство между ними, а потом Регулуса расщепляет на части, разносит по разным уголкам Вселенной и собирает обратно в другой точке. Он нетерпеливо оглядывается и обнаруживает себя в переулке неизвестного города. Впереди он может наблюдать снующих людей, слышать их беззаботные разговоры и громкий смех. Он может чувствовать сладкий запах выпечки, едва доносящийся до носа, слышать неизвестного происхождения стук, видеть торговцев впереди. Улыбка не сходит с лица. — Итак. сделка? — наконец раздается у него за спиной знакомый, раздражающий голос. — Точно. точно! — отстраненно, занятый разглядыванием мира бормочет Регулус. Он трясет головой и поворачивается лицом к мужчине. Тот нетерпеливо смотрит на него, маленькая улыбка спокойно покоится на его лице. Регулус осознает, что его рука свободна. Наконец-то. — Так вот. Вальбурга держала меня взаперти и не позволяла никому знать обо мне, потому что… Улом заинтересованно наклоняется вперед, внимательно наблюдая. — Потому что вот почему! — смеется Регулус, быстро разворачивается и убегает прямо в гущу людей. Он слышит громкое ругательство за спиной, но не позволяет себе обернуться. Чувства переполнены, как только он выбегает, но у него нет времени отвлекаться. Быстро осматривается, не смея остановиться ни на мгновение, и выбирает маршрут. Толпа людей подхватывает его, скрывая между своими телами, от каждого из которых он так сильно отшатывается, что врезается в стены и сжимается, становясь невозможно маленьким, но даже во всей панике запах выпечки становится сильнее, а Регулус скорбно вынужден попрощаться с ней, но обещает попробовать где-нибудь в другом месте. Он бежит, не оглядываясь, пока площадь за его спиной не становится меньше, совсем скрываясь за сотней других домов, улицы по-прежнему переполнены, но он бежит так долго, как может (а это, оказывается, не очень-то и долго), пока его легкие не запротестуют, один бок начинает нестерпимо болеть, а ноги напряжены. Регулус сворачивает за угол одного из домов, двигаясь за само здание и упирается руками в ноги, пытаясь отдышаться. В конце концов, он сдается и просто садится на землю. Он затихает, прислушиваясь, но не улавливает никаких звуков погони. Улыбка растягивает лицо, сердце колотится в груди, но в голове без остановки триумфально звучит лишь одна фраза, постоянно повторяясь: Он свободен.

***

К его глубокому сожалению, он вскоре вынужден вернуться обратно в город, пусть и ждет очень, очень долго. Потому что, хотя пункт с побегом он и выполнил, возникла проблема в виде необходимости еды, которую он понятия не имеет, как добывать. Но, согласно книгам, которые он сумел убедить Кричера принести ему, для этого нужны деньги, а чтобы получить деньги, нужно работать. А работу в лесу он явно не найдет. Опасливо оглядываясь, Регулус возвращается к сладкому запаху выпечки, такому приветливому и пленительному. Никаких кудрявых голов он не замечает, поэтому позволяет плечам несколько расслабиться. Он не может не чувствовать трясущихся рук, успокоить которые никак не получается. Слишком уж близко он к людям, но он так сильно, так отчаянно желает жить, возможно впервые за столь долгое время, и он так хочет бороться за эту возможность. Дверь открывается, сопровождаемая звуком колокольчика, висящего над головой. Регулус от удивления подпрыгивает и встречается взглядом с блондинкой за прилавком, которая приветливо улыбается ему. — Добрый день! Чего желаете? — звонко щебечет она, совершенно не обращая внимания на то, как боязливо парень движется. — Здравствуйте, — неуверенно отвечает Регулус, не уверенный в том, как общаться с кем-то таким простым, — можно узнать, нет ли у вас работы? Девушка оглядывает его: аккуратную, но явно потрепанную одежду, неуверенный вид и подпрыгивающую от нервов ногу, — и прищуривается. — Сколько тебе лет? — спрашивает наконец она, когда Регулус начинает задумываться о том, чтобы убежать отсюда и спрятаться в глуши. — Пятнадцать, — тихий, едва слышный голос наконец произносит, почти вопрошающе, неуверенный есть ли здесь правильный ответ. И когда информации наконец уляжется, девушка вздыхает и кивает. Внутри почти нет людей, поэтому она позволяет себе говорить без спешки. — Найдем. Я Марла, — она протягивает руку. Регулус, всё ещё скрывающий руки за перчатками, позволяет себе ответить на её жест, упорно сдерживая так сильно желающее проявиться вздрагивание. Он надеется, что если сейчас покажется достаточно вежливым, то его не выставят за порог при первой же возможности. — Регулус. — Отлично! Итак, вообще я кассирша, но здесь нехватка персонала, поэтому я же и пекарь, благо, зарплата выше! Так что, я полагаю, тебя тоже заставят заниматься несколькими вещами, но не обещаю, это к хозяйке надо подойти будет, но не волнуйся! — девушка спешит его успокоить, как только Регулус вздрагивает при слове «хозяйка», ошибочно приняв это за нервы, хотя и не полностью неправа. В любом случае он не видит смысла исправлять её, — она женщина хорошая, так что всё будет в порядке! — Спасибо. Оглядев заведение ещё раз, Марла просит его следовать за ней и открывает дверь, гласящую «только сотрудники», где идёт в самую последнюю комнату небольшого коридора. — София! Вы же хотели стажера? Я привела! — весело говорит она, открывая дверь после пары резвых стуков и приглушенного «войдите». — Здравствуйте, — тут же слегка кланяется Регулус, оглядывая женщину перед ним. Та сидит за столом, окруженная бумагами, но поворачивается к ним, стоит двери за спиной закрыться. Помещение на самом деле небольшое, едва ли им втроем удобно стоять, но всё необходимое, он полагает, присутствует. Даже если он чувствует себя отвратительно и тошнотворно, находясь непозволительно близко к людям, которые до сих пор относились к нему так по-доброму. Сама женщина, названная Софией, полная, с заплетенными волосами в пучок и внимательными глазами, скрытыми за заостренными очками. Увидев его, она улыбается. — Здравствуй. На какую должность планируешь? — спрашивает она тепло, а Регулус понятия не имеет, что ответить на это. Марла, стоящая подле него, слегка качается и неуверенно моргает. Он чувствует себя в одно мгновение невозможно хуже. Хочется сбежать и никогда не оглядываться, после чего погибнуть где-нибудь в глуши. Регулус как раз собирается исполнить свой жалкий план в действие, но девушка опережает его, сбегая первой. — Я вернусь за кассу, — бормочет она и поспешно уходит. Регулус переминается с ноги на ногу, сжав руки в кулаки в надежде успокоить нервы хотя бы немного, но всё тщетно. Теперь это не кажется ему хорошей идеей, он хочет уйти так, так сильно. — Есть ли у вас работа, где не нужно взаимодействовать с людьми? — спрашивает он совсем тихо и отводит взгляд в пол, внезапно чувствуя сильнейший стыд. Ответом ему служит задумчивое мычание, и он уже хочет провалиться сквозь землю. — Полагаю, я могу поставить тебя к печке. Или на разгрузку товара. Устроит? — предлагает ему наконец София. — Устроит! — уверенно кивает он и хочет бежать куда угодно, лишь бы не стоять на место рядом с женщиной, что всё быстрее становится бледнее. — Что именно? — улыбается женщина, выгнув бровь, словно её самочувствие не становится хуже. — Оба. Я мог бы совмещать. у меня много свободного времени. Регулус полагает, что это правильный ответ, потому что София широко улыбается. — Чудесно! То, что нужно! Тогда приходи завтра, мы всему тебя научим!

***

Регулус должен признать, что спать на земле является новым чувством и совершенно неприятным. У него есть магия, он знает это, пусть и не умеет ей пользоваться, являясь не больше, чем чудовищем, которое не должно стоять наравне с остальными. Хотя даже без сознательного своего усилия он должен использовать её хоть немного, потому что его тело не замерзает так, как могло бы. Но даже так, земля твердая, а потому лежать на ней — сплошная пытка. К тому же, у него нет другой одежды, поэтому он должен быть очень осторожен, чтобы выглядеть прилично для работы. Это сложно, но он старается. Он хочет есть, поэтому плетется глубже в лес в надежде найти что-нибудь. Приходится довольствоваться несколькими ягодами, в безопасности которых он не уверен и которые едва ли утоляют голод достаточно сильно. Жажда тоже является опасной спутницей Регулуса, чтобы избавиться от которой ему приходится пройти ещё неизвестное количество шагов, чтобы найти едва ли заметно протекающую реку в самой глуши. Он не задумывается о безопасности воды и жадно напивается. Дорога назад хуже, чем до этого. И без того усталые до безумия ноги горят к концу дня, когда оказывается, что он прошел гораздо больше пути, чем думал до этого, но он наконец падает без сил на смятую землю и теряет сознание от усталости. Дни после этого легче не становятся. Он идёт в пекарню, учится готовить торты, хлеб, пироги и многое другое, что он видит впервые в жизни. Каждый раз после этого он возвращается, лишенный сил, плетется в лес, где продолжает идти, пока не найдет реку, чтобы хотя бы попить. Благо, пока он учится готовить, он иногда пробует готовую еду, потому не совсем нуждается в ягодах. С каждым днём он выглядит всё хуже, если то, как меняются взгляды Марлы и Софии что-то говорят, но он упорно игнорирует каждую из женщин и скрывается на кухне, оторванный от людей и остального мира. Проходит пара дней, прежде чем хозяйка пекарни останавливает его и спрашивает, есть ли у него дом. Регулус замирает неподвижно и не уверен, как ответить на этот вопрос. Ему так стыдно, что он чувствует, как горит лицо. Наконец, едва дыша, он признается, что нет, и не смеет поднять взгляда. Женщина напротив тяжело, устало вздыхает, чем привлекает его внимание, и говорит, что он может остаться у неё, пока они не придумают, что делать. Регулус чертовски благодарен, но тревога плотно поселилась у него в животе, постоянная спутница на протяжении всей жизни. После этого становится легче, Регулус должен признать. Он в постоянном напряжении из-за близкого нахождения с людьми, но старается избегать этого, поэтому часто ходит гулять. Однако теперь у него есть в доступе еда и вода, а также мягкая кровать. Готовка приносит ему удовольствие и постепенно, жизнь тоже становится ему в радость. Он улыбается, когда замешивает тесто и наблюдает, как оно поднимается за стеклом духовки. Он напевает едва сформированные мелодии, когда пробует разные вкусы и открывает для себя всё новые и новые блюда. Он узнает о музыке, фильмах и песнях, таких отличных друг от друга и удивительных, имеющих столько разных вариантов, что разбегаются глаза, а сердце трепещет в восторге. Мысль о том, какая у него могла бы быть жизнь, останься он в доме Вальбурги, будят его посреди ночи в холодном поту. Плохие дни не покидают его, к глубокому его сожалению. Он продолжает просыпаться от кошмаров, иногда едва сформированных, а иногда таких детальных, что проснувшись, он не сразу может отличить их от реальности. Благо, он умеет вести себя тихо, поэтому единственное, что вызывает беспокойство у приютившей его Софии — это дрожащие руки и мешки под глазами. Её опеки он мастерски избегает, покидая дом. Когда он возвращается, женщина смотрит на него невыносимо грустно, но не задает вопросов. Кошмары меняются в зависимости от его переживаний. Иногда это ерунда вроде неудавшегося десерта из-за которого его выгоняют, временами это нашедшая его Вальбурга, которая почти убивает его, когда возвращает домой, а порой старый-добрый Сириус, обвиняющий в своей смерти. Каждый из них ужасен по своему, но Регулус учится справляться с ними так хорошо, как может. Он вспоминает любовь старшего брата, когда-то ставшего для него всем миром, не забывает, что учится готовить и ему всегда готовы помочь, напоминает себе, что Вальбурга не сможет его найти, пока он продолжает жить так, как сейчас. И он не планирует менять этого. Но дни становятся лучше. Регулус так сильно обожает это, что не может описать. Благодаря Софии у него есть крыша над головой, теплая кровать и еда, которая позволяет ему впервые за всю жизнь начать набирать вес. Наконец, впервые за пятнадцать лет, он перестает быть скелетом, почти умирающим от истощения. Он всё ещё проводит мало времени с людьми и избегает их так сильно, как это вообще возможно, к его глубокому сожалению, это означает и Софию с Марлой, которые тянутся к нему, но он не может позволить им подобраться ближе, если не желает их смерти. Он получает деньги, которые позволяют ему купить себе новую одежду, выбор которой оказывается удивительно огромен, но Регулус решает, что если не хочет, чтобы его нашли, то должен брать бесформенную, тёмную одежду. Он покупает её чисто из этих соображений, но оказывается, что она очень удобна, поэтому он полностью доволен. Регулус живет и наслаждается.

***

Идёт время, Регулус впадает в рутину, которая приносит ему удовольствие. Он работает, а вечером читает книги, которые не мог позволить себе все года до этого. Ненависть к себе всё ещё клубится глубоко в его душе и поднимает уродливую голову в моменты слабости, но чаще она покоится на самом дне. Он откладывает деньги на собственную квартиру, но София ворчит на него, когда он делится своими планами. — У тебя своя комната, а даже так тебя почти не бывает дома, в чём проблема? Аргумент засчитан, Регулус остается. Дом. Он думает об этом и улыбается. Действительно. Когда Софии исполняется сорок четыре года, Регулус превосходит самого себя и готовит великолепный шоколадный торт, такой вкусный, какой у него прежде никогда не получался. Вместе с Марлой они поздравляют женщину и смеются, когда она называет их сопляками. После этого Регулус поспешно уходит, когда замечает напряжение в их плечах. Его оправдание в виде «у меня дела» давно уже не оспариваются женщинами, лишь обреченно вздыхающих. Он даже не замечает, сколько проходит времени, пока однажды София не поздравляет его с восемнадцатилетием, сверкая слезящимися глазами, гордо глядя на него. — Как ты повзрослел, мой мальчик, — смеется она, когда он привычно уворачивается от её руки, желающей взъерошить его волосы (как он узнал в тот самый раз, когда вздрогнул так сильно, что врезался в угол стола). Он не заметил, когда перестал вздрагивать от её движений и напрягаться от нахождения рядом. Регулус избегает людей скорее по привычке, но даже так он никогда не позволяет себе забыть, почему он в первую очередь не должен приближаться к ним. — И всё благодаря тебе! — улыбается он совершенно счастливо, всё ещё не в силах поверить, что он мало того, что выжил, так ещё и является свободным, — не знаю, что бы я делал, не прими ты меня тогда на работу. — Я рада, что сделала это, малыш. Регулус благодарно кивает и привычно убегает в лес, ставший почти его продолжением, такой знакомый и родной. Давно уж ноги его не болят, когда он следует привычному маршруту до реки, ставшей его спасением несколько лет назад. Ежедневные прогулки увеличили его выносливость во много раз и наконец здоровый вес тоже сильно помог этому. Хотя бледность его кожи, вероятно, является семейной чертой, потому что, сколько бы он не находился на солнце, это не менялось. Речка привычно маленькая, но быстро текущая. Давно уж не пил он из неё, но часто Регулус садится рядом, наслаждаясь звуком её течения, отбрасывающего его назад в те времена, когда он был слаб и одинок. И хотя он всё ещё одинок и будет таким до конца дней, он наконец чувствует себя хорошо в своём теле. Часто он представляет Сириуса подле себя, переживи они ту ночь. Но каждый раз он вынужден одернуть себя, потому что, к глубокому его сожалению, реальность сложилась иначе, и нет у него брата рядом и уж не будет, как бы сильно не желал он иного. Он знает цену близости слишком хорошо. За спиной трещит ветка. Регулус, слишком привыкший к тишине леса, резко оборачивается, прищурившись. Из-за деревьев выходит человек, невольно ставший его спасителем тогда, в пятнадцать лет. Не постаревший ни на день и всё такой же раздражающий солнечный. — Ну-ну, кого я тут вижу! — смеется он. Единственное, что изменилось — подстриженные волосы, едва достигающие ушей, и наконец сидящие ровно очки. Во всём остальном этот человек такой же, как три года назад. — Неужели это Регулус Блэк, которого я так долго искал! — Улом, — хмурится парень, вставая на ноги и отряхиваясь, — давно не виделись. Несмотря на помощь в спасении, Регулус не настроен слишком доброжелательно и считает это справедливым. Их первоначальное соглашение строилось на том, что он рассказал бы свой секрет, который хранил всю жизнь и за который его ненавидела кровная мать. Он не собирается начинать доверять сейчас, тем более Улому, который выглядит слишком самодовольно, стоя перед ним. — На самом деле сложилась забавная ситуация, что это мой псевдоним. Я решил, что если я раскрою немного информации, то ты охотнее поделился бы своей, — улыбается мужчина и подходит ближе, — прав ли я? — Абсолютно нет. Исчезни в бездне небытия, придурок, — раздраженно отвечает Регулус и пытается обойти его, — приятно было увидеться. Пока. К сожалению, его кристально очевидный намёк оказался не понят, хотя, наиболее вероятно, бессовестно проигнорирован. От этого он чувствует, как глаз начинает дергаться в раздражении. — Прекрасно. Это не твоё имя, настоящее ты говорить на собираешься? — А тебе всё расскажи да покажи! — смеется тот, лишь сильнее раздражая Регулуса, — а вообще у нас была сделка. Ты обещал. — Я ничего тебе не обещал. Ты сам поверил мне. А теперь убирайся. Он не дожидается ответа и убегает прочь, слушая хохот, становящийся всё тише, чем дальше он бежит.

***

После этого, к глубокому его несчастью, Регулус вынужден попрощаться со спокойной, беззаботной (насколько она была до этого) жизнью, потому что после той злополучной встречи Улом, которого он не может называть никак иначе, начинает появляться повсюду, как особенно неприятная пиявка, которую он всё не может отцепить. — Регулус! — Реджи-и! — Мальчуган! — Звездочка! — Регулу-ус! Он упорно игнорирует каждый зов, каждое почти прикосновение к коже, исчезающее в последнее мгновение, за секунду до того, как он собирается вздрогнуть и оттолкнуться. Голова раскалывается от постоянного, безостановочного раздражения, источник который отказывается покидать его, пока не станет замеченным. Регулус держится так долго, как это возможно, но, в конце концов, его терпение не является вечным. — Что? — рявкает он, резко оборачиваясь. Они в лесу, потому что он отказывается находится среди людей и быть угрозой их невинным жизням, но избавиться от одной прямо сейчас он бы не отказался. — Что? — повторяет он, — что тебе от меня надо? Я не буду ничего говорить и не буду слушать тебя, поэтому, будь добр, исчезни уже! Не в первый раз эта фраза или, во всяком случае, аналоги её, падают в пространство между ними, бесполезные и игнорируемые, заставляющее каждый раз гнев разрастаться всё сильнее. Улом, однако, с каждым разом ухмыляется всё шире, двигается всё ближе и продолжает выглядеть беззаботно и счастливо, никаких признаков дискомфорта, словно все их Регулус в эти моменты забирает себе. В один из таких дней мужчина двигается слишком близко. Плечи их, пусть и скрытые одеждой, почти касаются друг друга, а Регулус, до того ходивший по тонкому лезвию самоконтроля, внезапно чувствуя, как эта тонкая нить, удерживающая его здравомыслие, наконец рвётся. И вот он чувствует, как дыхание замирает в груди на мгновение, слишком быстрое, чтобы он успел среагировать, прежде чем он начинает задыхаться, едва успевая вспомнить, где он находится. Сердце стремится вырваться из грудной клетки и убежать вглубь леса, как напуганный зверек. Колени подгибаются, и спину царапает кора дерева. В ушах громкий, пронзительный звон, отдающий эхом во всём теле. Регулус, так привыкший к счастливой, почти лишенной привычной тревоги жизни, внезапно чувствует себя так, словно вернулся на три года назад, напуганный, отчаянный и одинокий. Но в какой-то момент, будь то часы или сутки спустя, он начинает медленно улавливать слова, вылетающие из чужого рта, мягкие и успокаивающие, к каким он думает, что никогда не сумеет привыкнуть. Но вот дым из глаз рассеивается, и он наконец видит очертания сидящего перед ним Улома, наконец соблюдающего между ними дистанцию, что смотрит на него нежными глазами. — Всё в порядке, ты в порядке. Я не подхожу, видишь? Все в безопасности, и я, и ты. Никакой опасности. Как же он не понимает, что Регулус и есть опасность? Это такой известный факт, такой устоявшийся, что он не знает, был ли момент жизни, когда он не знал этого на каком-то из уровней. В конце концов именно Регулус — причина всех проблем. — Нет, это не так, — читает ли мысли Улом, или Регулус заговорил вслух, то не важно, потому что в любом случае лишь ложь покидает чужие уста, вероятно, призванные успокоить, но вместо этого вырывающие лишь отчаянный, сломленный смех. И вот он вернулся на три года назад. Вновь чудовище. Он никогда не должен был забывать этого. Но прежде, чем эта мысль успеет закрепиться в самой его сущности, Улом хватает его за плечи и резко встряхивает, возвращая в реальность. Регулус вздрагивает так сильно, что бьется головой о ствол дерева. — Посмотри на меня, черт возьми! — рявкает мужчина резко и смотрит на него так пристально, что дыхание перехватывает, но сердце начинает успокаивать свой ритм, — ты не чудовище, понимаешь меня? Если бы ты спросил меня… — Чего я не делаю, — хрипит он, чем заслуживает смех в ответ, надломленный, но яркий. — Я бы сказал, что именно Вальбурга — чудовище в этой истории. И я клянусь тебе, что это правда. Регулус кивает только для того, чтобы он отстал. Неторопливо его отпускают и только тогда он осознает, что они соприкасались. Это было через ткань, но Улом всё ещё был слишком близок, чтобы чувствовать себя комфортно. Он не смеет спрашивать, вместо этого смотрит так пристально, что забывает моргать и делает это только тогда, когда глаза жжет: ищет любые признаки боли и усталости, подходящего обморока, но ничего. Мужчина перед ним либо искусный актер, либо чувствует себя совершенно прекрасно. — Что с тобой не так? — пересохшими губами шепчет Регулус, вглядываясь в Улома, надеясь прочесть саму его душу. — А с тобой? — улыбаются ему в ответ, нежно и по-своему горько.

***

После этого отношения между ними становятся теплее, совсем немного. Ровно настолько, насколько Регулус позволяет им быть, а это слишком мало для обычных людей. Улом же, кажется, не возражает, даже если продолжает смеяться каждый раз, когда слышит имя, которым его называют. Но каждый раз после этого он отказывается назвать своё настоящее, пока Регулус не раскроет свои тайны. Они делят десерты между собой, а мужчина приносит особо вкусные пряники из неизвестной пекарни. Они сидят далеко друг от друга по жесткому настоянию Регулуса. — Я бы хотел научить тебя магии, — шепчет однажды Улом удивительно тоскливо, глядя на него так пристально, что тело пронзает дрожь. — Почему? — бьется сердце, стремясь раскрыть все его сокровенные тайны, скрытые под каждой из масок. — Потому что ты волшебен, ты потомок одной из уникальных, старейших семей, но судьба твоя так трагична, и я хотел бы, чтобы ты познал то счастье, которое появляется, когда магия покидает твою палочку и следует твоей воле. Регулус внимательно смотрит на Улома, что мнется так, словно нервничает, и чувствует, как губы дергаются в желании растянуться в маленькой, нежной улыбке. — Может быть, когда-нибудь. После этого их разговоры становятся приглушенными, растекающаяся между их душами тайна, известная лишь двоим, надежно укрытая теплыми руками. Регулус зачарованно слушает историю о Вальбурге Блэк — порочной женщине, которая могла бы стать великой, но стала сломленным, жалким человеком. Пространство наполняется магией слов, особо тонкой и нежной, разрастающаяся мастером, чьи слова летают, как нечто особо волшебное. Ему рассказывают историю о мальчике, которому было пророчено многое, пророчено великое, что не мог бы исполнить никто, кроме него. Мальчик тот рос, окруженный любовью, как нежнейший из цветков, чей запах был прекрасен и достигал каждого уголка теплого, солнечного дома. Но была уготова мальчику непростая судьба, поскольку предназначение его было велико. Обречен он был лишаться каждого дорогого себе человека, как бы сильно не держался он за них, как бы не умолял ломающийся, задыхающийся от слез голос не бросать его. — И жил тот мальчик долго… Не так долго, чтобы стать стариком, но достаточно, чтобы не знать ощущений теплых объятий смерти. Регулус смотрит на него, завороженный и забывший, как дышать. Сердце его гулко стучит в груди, а руки покалывают непривычным желанием коснуться, желанием утешить, которое он никогда не позволит себе осуществить. — Мальчик этот… — бормочет он, не смея продолжить, словно некий запрет. — Мальчик этот я. Улом смотрит на него, глубокие глаза пылают неизвестной эмоций, такой сильной, что кажется удивительным. — И ты… не можешь умереть? — выходит скорее воздух, нежели слова, но мягкой пеленой они всё же ложатся между ними. — Не могу, — отвечает ему уверенно, наклоняясь ближе, — никогда не мог. Но жив я не слишком долго, не волнуйся. Так что знаешь, я скорее ближе к тебе по возрасту, честное слово. Несмотря на раскрытую тайну, от знания которой неизвестного происхождения тепло плещется в груди, как самый сладкий шоколад, Регулуса не заставляют раскрывать собственную, поэтому они тихо, бережно продолжают говорить обо всём другом. Идут часы, пока они сидят у плещущейся реки, когда его губы размыкаются и тихие, неуверенные слова покидают его, доносящиеся прохладным ветерком. — Однажды был мальчик, рожденный несчастной, порочной женщиной. И был мальчик тот неизвестен миру, как мир был сокрыт от него в ответ. Не были известны ему тепло и любовь, кои должны быть известны всем живым существам. Но время шло, и внезапно мальчик понял, что тьма, окружавшая его с рождения и ставшая верной спутницей его, рассеялась также резко, как и появилась. И явился мальчику свет такой яркий, что ослеплял. И в мгновение познал он теплоту любви, почти близкой родительской. Грелся он в ней и лелеял, но даже тогда не осознавал мальчик, как ценна была эта нежнейшая из любви. И однажды мальчик захотел сбежать с этой любовью в свет, чтобы свет окружал их со всех сторон и любовь его могла быть свободной, как желал и мальчик. Но Судьба-злодейка, проливая горькие слезы, отвернулась от желания мальчика и толкнула его в холодную воду, от которой зубы тряслись, а сердце покрывалось льдом. И познал мальчик судьбу хуже той, что была у него прежде, заключенный вновь в вечную тьму. Лишился он любви своей и был сам тому виной. И никогда больше не познает мальчик тепла любви, потому что не сможет принять её вновь. Проклятие Судьбы-злодейки цепко оплело его своей паутиной, не позволяя счастью пробиться сквозь толстый кокон. Тишина между ними прерывается стрекотом сверчков, оживившихся, стоит солнцу скрыть свои теплые лучи за горизонтом. Улом смотрит на него внимательно, без жалости, но так любяще, что Регулус думает, вдруг мальчик сумеет вновь ощутить то тепло. — Мальчик этот… — невольно повторяет его сказанную ранее фразу парень. — Мальчик этот я, — улыбается Регулус горько и сломлено. Никогда прежде не делился он этим и не думал, что будет это ощущаться так освобождающе и сковывающе одновременно. — Тогда ты… — Я убил своего брата прикосновением, когда Вальбурга приказала ему обнять меня. Кожа к коже. Ему было шесть. Он больше не просыпался, — отстраненно говорит он, даже если чувствует, как сердце бьется в боли такой дикой, что никогда не заживет, он знает. — И ты никогда.? — С тех пор никогда я не касался человека. Ну, кожа к коже, очевидно. Через ткань я взаимодействовал, и никто не умирал. Но если стоять рядом со мной слишком долго, то можно потерять сознание. — Поэтому ты спрашивал меня, как я себя чувствую. — В точку. Тишина вновь опускается между ними, напряженная и острая, угрожающая порезать светлую, чистую кожу в наказание за раскрытие тайны, такой важной и ценной неизвестному человеку, чьё имя он до сих пор не знает. — Я Джеймс, — шепот достигает его ушей, такой нежный и лелеющий, — Джеймс Поттер — настоящее имя моё, Регулус. Серые глаза встречаются с карими, отчаяние тонет в нежности, сливаясь и бушуя в хаосе двух эмоций, таких сильных, что хозяева их едва могут дышать. Улом. то есть Джеймс двигается ближе, медленно, так медленно, что мог бы и не двигаться вовсе. — Я не могу умереть, Регулус, ты понимаешь, что это может значить? — голос совсем тих, словно не должен быть услышанным, но он знает иначе. Только он и должен слышать тот трепет, цепляющий каждую часть его потертой души, каждый уголок разбитого сердца, проникнуть ему под кожу и поселиться там, чтобы никогда не покинуть. — Что? — едва выдыхает он. — Если бы ты хотел, Регулус, — Джеймс так, так близко, но так далеко. Неизвестно, хочет ли он его ближе или нет, он разрывается на две части и болит так сильно, что хочется рыдать, — если бы ты хотел, я бы сделал это для тебя. Касание, объятия, всё, что ты позволишь… — Дай… — голос его срывается где-то между криком и рыданием, сломленный, задушенный и загнанный обратно в грудь, пока он пытается собрать себя обратно по кускам, усталая, трескающаяся сущность, — дай мне немного времени. — Всегда, Регулус.

***

Он не ожидает, что к его словам действительно прислушиваются. Вальбурга никогда не делала этого, да и от Джеймса чего-то подобного обычно не ждешь, но и отношения между ними стремительно изменились всего за один день, внезапно ступив на совершенной новый, никогда прежде не достигаемый ни одной живой душой уровень. Пару дней парень и вовсе не появляется, серьезно решив дать время на обдумывание, но Регулус словно откатился совсем назад, петляя по пучинам своего беспокойного разума, болезненный и тоскливый, неуверенный ни в чем, словно всё, что он когда-либо знал оказалось ошибкой. А самая главная ошибка — его рождение. В момент, когда мысли становятся особенно мрачными, угрожающими поставить его на тонкий лёд, разделяющий желание жизни и смерти, Джеймс возвращается, счастливый и пахнущий свежей выпечкой, улыбающийся так, словно ничего между ними не произошло, словно никогда они не раскрывали друг другу темнейшие из своих тайн. — Лимонные пирожные, как и было обещано, — поднимает он в воздух шуршащий пакет. У Регулуса в голове всё замирает неподвижно так, что он забывает на мгновение дышать, прежде чем в грохотом вернуться в своё тело. Колени подгибаются, он плавуче опускается на землю под внимательным взглядом Джеймса, не шевелящегося, внезапно полного дискомфорта. — Слишком рано? — улыбается тот горько и сожалеюще, — должен ли я уйти? — Нет, черт возьми, — рычит Регулус, стыдливо опустив голову, — просто. бля, прости. Не уходи. Мысль о том, что его вновь покинут ужасает так, как не должна, что он не может ничего сделать с тем, как холодный пот почти выступает на коже при одной лишь мысли об этом. Глаза предательски начинают жечь, и ему приходится прикусывать губу до боли, возвращающей его в реальность. Только мгновением позже он осознает воцарившуюся тишину и резко поднимает голову, когда страх диким зверем начинает бежать в его крови, заставляя сердце скакать так быстро, что могло бы проломить грудную клетку. Джеймс присел перед ним и обеспокоенно наблюдает, дыхание лишь немного сбито, почти незаметно в громкой панике Регулуса. — Не ухожу, клянусь, — шепот падающими листьями опускается в пространстве между ними, — всё хорошо. Быстрые, отчаянные кивки — единственный ответ, который он может пока предложить. Он закрывает глаза и медленно вдыхает, восстанавливая жалкое подобие контроля, чтобы не потерять то немногое человеческое взаимодействие, которое он может позволить себе сейчас, пока Джеймс не осознал, какая он обуза. — Я не уйду, Регулус, — улавливают уши приглушенное бормотание. Долго ли сидит он, приходя в себя, неизвестно ему, но дыхание успокаивается, когда никто не подгоняет его. Наконец осторожная, но твердая рука предлагает ему прекрасно пахнущее пирожное. А Регулус слаб перед десертами больше всего на свете. Они сидят в приятной, почти комфортной тишине после позорного его срыва, и наслаждаются нежным тестом, вкус лимона взрывается на языке наиприятнейшем образом, почти заставляя погибнуть от экстаза прямо на месте. — Всё в порядке? — шепчет Джеймс, словно не уверен, позволено ли ему говорить громче этого. — Ну, ты меня хорошо подкупил, — тянет Регулус, но улыбается, так что другому не приходится паниковать от того, что он действительно остался лишь поэтому. — Я бы хотел тебя обнять… — Слишком рано, — тут же качает головой он и тяжело сглатывает, замечая понурое выражение, стремительно появившееся на лице напротив, — но… если бы ты хотел. ээээ, сесть поближе? Он не признается, как отчаянно желает этого маленького, почти отсутствующего контакта. Так сильно, что хочется дрожать и выпрыгнуть из собственной кожи, лишь бы оказаться поближе быстрее, чем то, как медленно Джеймс продвигается ближе, боязливо и осторожно. — Ты точно не можешь умереть? — не может не спросить он, отказываясь показывать, в какой ужас его вгоняет одна лишь мысль. — Клянусь. Никаких смертей, абсолютно и полностью трагично бессмертен только ради тебя, Регулус, — торжественно отвечает ему парень. — Ха-ха, шутник, — закатывает глаза он, но признает, что расслабился, совсем немного. Самую малость, но достаточно, чтобы стремительно сократить то маленькое расстояние, что осталось между ними и коснуться плеча Джеймса, скрытого слоем одежды, но даже так блаженно, обжигающе горячего сквозь эту защиту. Он судорожно вздыхает и закрывает глаза, опустив голову. Регулус переоценил свою возможность, быстро убираясь в сторону. — Черт. Бля, — рыдает он и отчаянно поднимает голову, глядя на Джеймса, терпеливо ожидающего его. — В твоём ритме, Редж, — шепчет он, медленно прислонившись к стволу дерева, — не спеши. Регулус резко кивает и осознает, что мелко дрожит. Он ничего не делает с этим и продвигается ближе. Смотрит, как дикая, бешеная собака на Джеймса и тянет трясущуюся руку ближе. Парень перед ним не шевелится, даже когда он вновь касается его и почти рыдает. Джеймс мягко, почти неслышно шикает на него. — Всё в порядке, — повторяет он, глубоко дыша, — ты справишься. И Регулус ценит это. Безумно, до боли ценит, но не может сделать этого, не прямо сейчас. Поэтому нехотя, едва сумев оторваться, он качает головой и отступает. Он не смотрит на Джеймса и не желает знать, какое выражение лица у него.

***

Он приспосабливается, медленно, как будто новорожденный учится ходить, так нежно, так заботливо поддерживаемый на протяжении всего пути одним человеком, что становится для него подобно стойкой горе, поддержка которого помогает ему двигаться вперёд. Регулус никогда этого не скажет, но Джеймс так быстро становится для него важным человеком теперь, когда факт о его бессмертии стал известен. Важнейшим человеком, если быть точнее, никто раньше не подбирался так близко, даже Сириус. Бледная, дрожащая рука его движется вперёд медленно и осторожно, касаясь чужого плеча, твердого и устойчивого под прикосновением. — Хорошо? — едва слышимый шепот нежным одеялом укрывает его. — Прекрасно, — хрипло отвечает он, склонив голову. Рука сжимает одежду, но не отстраняется. Медленно скользит вниз, неуверенно перебирая складки пальцами, пока не касается края рукава. — Редж? — Джеймс зовет его, даже не глядя, он знает, что глаза другого полны тихой, бессмертной заботы, такой глубокой, что он не может долго смотреть на неё, — на сегодня всё? Он качает головой, упрямо сжав челюсть, но не смеет пошевелиться. Глубоко дышит и упорно смотрит на голую, красивую кожу, едва не сверкающую под солнечными лучами. Сглатывает внезапно пересохшее горло и убирает руку. Джеймс вновь размыкает губы, слова формируются на кончике языка, когда он собирается похвалить Регулуса или поддержать, кто его знает, когда едва заметное прикосновение достигает ладони. Неуверенное, почти невесомое касание становится увереннее, наконец обретенная свобода подталкивает разведать границы дозволенного. Регулус раскрывает собственную ладонь и кладет её на чужую руку сверху, едва дыша. Его примеру невольно следует и Джеймс. Так медленно, что почти незаметно, он переворачивает свою руку, и Регулус не спеша соединяет их вновь, наблюдая за сплетением их пальцев, как обезумевший, почти не моргая. От этого ли или от переизбытка эмоций на глазах у него выступают слёзы, которые он даже не пытается сдержать, свободно отпуская их. Перед ним в любом случае человек, единственный, от которого он не хочет ничего скрывать. — Регулус? — шепот достигает его, возвращая в реальность, где никто не мёртв в данный момент, а чужие пальцы нежно сжимают его собственные, — всё хорошо? Тело наклоняется вперёд, лоб касается плеча, скрытого под одеждой, но рука крепко сжимает другую. Регулус мелко дрожит, слёзы бесконтрольно текут по щекам, а уродливые рыдания покидают его, громкие и грязные, самый оглушительный звук в мягкой тишине леса. Рука Джеймса медленно вырывается из его хватки, он собирается протестовать, но его обхватывают с двух сторон, крепко прижимая к себе. Он узнает объятие, второе в своей жизни. — Всё хорошо, Редж, ты большой молодец, я очень горжусь, — чужие губы почти касаются его уха, дыхание обжигает кожу там так приятно, что он был бы не против сгореть в таком случае. Он позволяет себе рыдать в первом объятии, которое закончилось так, так блаженно хорошо.

***

Он открыл для себя новую грань и теперь не может перестать познавать эту удивительную, волшебную часть человеческого, свободного от проклятия мира. Даже если мир этот свободен в пределах лишь одного человека, чувства внезапно пронзают всё его тело, каждую жалкую, болезненную его часть и лечат так полно и основательно, что он плачет чаще, чем когда-либо в жизни. Джеймс держит его каждый раз, и это так блаженно хорошо. После объятий Регулус больше всего любит держаться за руки. Они касаются совсем немного, далеко не всё тело, как при объятиях, но даже так ощущения невероятно приятные, словно они сплетаются душами, негласное послание, что они вместе, куда пойдет один, туда же и второй. Никогда не знавший такого сладкого чувства ранее, он не может насытиться им. Глаза Джеймса, когда их взгляды пересекаются, а руки крепко сплетены, теплы и нежны так, что дыхание перехватывает, а тепло пронзает всё тело согревает так, как не могло его одеяло. И слова его мягки, даже когда он вновь становится язвительным ублюдком и не прекращает поддразнивать Регулуса за то, что он такой прилипчивый. Сказанное это в первый раз задело так сильно, что хотелось бросить этого тупого, идиотского парня на растерзание диким зверям, будь проклято его бессмертие, но тот поспешно, заикаясь объяснил, что это шутка, никто никого не бросает, а Регулус не прилипчивый («ладно, прилипчивый, но мне это нравится, клянусь»). Стоит ли упоминать, что долгое время после этого прозвищем Джеймса стало «придурок»? Быть с ним, находится рядом с ним — вот волшебство, которое хочет познать Регулус и которое он упорно познает, с таким рвением, что он не замечает, сколько времени они проводят вместе, пока София не упоминает, что он выглядит влюбленно, так что она очень счастлива за него. Регулус отмахивается от слов глупой старухи, но его дни рождения идут, а Джеймс становится всё более замкнутым, даже когда его руки не дрожат, касаясь голой кожи, а глаза всё также нежны, но тоска безостановочно проникает внутрь, занимая всё больше места, оттесняя ту теплоту всё сильнее. — Что происходит? — рявкает он в тот момент, когда Джеймс, из всех людей, отстраняется первым, и игнорирует то, как его сердце немного разбивается от такого отказа. — Извини. извини, просто я. — парень замолкает, тяжело сглатывает и отводит взгляд, но молчит. Регулус ждет, чувствуя, как начинает дрожать от каждого предположения, которое делает, каждое ужаснее предыдущего, так что он вот-вот разрыдается от отчаяния. Что он уже сделал? Неужели надоел Джеймсу, хотя тот клялся, что это никогда не настанет? — Просто. Я бессмертен. — Я помню, — хрипит он, желая сжать собственное сердце в руке, лишь бы успокоить его дикий ритм. — А ты нет, Регулус, неужели ты не понимаешь? — рыдает Джеймс, мелкие слёзы освещают глубокие, карие глаза, так глубоко погрязшие в боли. — Не понимаю, — шепчет он, подходя ближе и скулит, как побитый пёс, когда другой отстраняется, — Джеймс? Тот отворачивается, так явно желая убежать, но стоит на месте, зажмурившись. Горло пересыхает, тело дрожит и собственные слёзы горят в глазах, но он не позволяет им упасть. — Джеймс? — повторяет он, не двигаясь, — пожалуйста. Одно это слово обжигает парня, когда тот вздрагивает всем телом, внезапно обернувшись к нему лицом. Зрелище ужасающее: глаза покраснели, нос шмыгает, тело мелко дрожит, а взгляд такой загнанный, такой усталый и болезненный, что эхом отражается во всём теле Регулуса. — Бля. прости. Прости, — бормочет наконец парень и двигается вперёд, резко обнимая Регулуса, защитно окружив, что обычно было бы тепло и нежно, но сейчас кажется не более, чем отчаянным, — не должен был оставлять тебя в подвешенном состоянии. — Всё хорошо, всё хорошо, — шепчет он болезненно, сжимая объятия также крепко в жалкой надежде, что это принесет хотя бы часть успокоения тому, кто вытащил его со дна, — что случилось, Джеймс? — Ты умрешь однажды, Регулус, — звук, средний между всхлипом или, может быть, криком, падает в пространство между ними, ощущается, как сломленная надежда, как нечто разбитое и жалкое, — а я буду жить. Неужели ты не понимаешь? Как… Он глубоко вздыхает и задыхается где-то в процессе, срываясь на рыдания. — Как я буду без тебя? — хрипит он едва слышно, едва различимо, прежде чем потеряться в своей боли. А Регулус не может предложить ему ничего, кроме своих жалких, хрупких объятий, которые не сделают его бессмертным, как бы он не хотел того. Он касается нежным, кратким поцелуем чужой макушки и закрывает глаза, слушая приглушенный плач. Расцепляются они неведомо когда, но ноги уже некоторое время гудят от напряжения, а глаза давно уж высохли после пролитых слёз. Медленно они, всё ещё сцепившись, опускаются на холодную землю, лбы касаются друг друга, легкие разделяют один воздух, тесно заключенный между их телами. — Что мне делать, Регулус? — слышит он глухой вопрос, насквозь пропитанный болью и тоской, явно не ждет ответа. — Я не знаю, — шепчет он, сдерживая новый позыв к рыданию.

***

Они не говорят об этом, а Регулус делает вид, что не видит красные глаза, с которыми Джеймс приходит на каждую их встречу. Вместо этого он знакомит Софию со своим другом, на представление которого она закатывает глаза так сильно, что Регулус боится, как бы они не вывалились из её глазниц, а потом бормочет нечто, звучащее подозрительно похоже на «ага друг, конечно». Он предпочитает не уточнять. Они ужинают вместе, скрытые за дверью комнаты Регулуса, потому что София всё ещё блаженно смертная, а он всё ещё проклят, даже если позволяет себе забывать об этом в присутствии Джеймса, который выглядит разрываемым между счастьем и тоской каждый раз, когда он говорит об этом. — Я рад, — шепчут сухие губы, на которые он всё чаще бросает взгляд и не понимает, почему. Возможно, он также начинает заболевать из-за частого прикосновения кожа к коже, потому что внезапно ему становится жарко, а дыхание учащается. И никогда раньше такого не происходило, поэтому он говорит об этом Джеймсу, а потом пару дней отдыхает и лечится. Поразительно, как быстро он выздоровел! Но потом он вновь касается Джеймса, теплые, нежные прикосновение друг к другу, и симптомы возвращаются. — Почему ты думаешь, что болен? — спрашивает тот с намёком на веселье, но беспокойство не покидает его взгляда. — В жар бросает и дыхание сбивается. Не видишь, что ли? — раздраженно спрашивает он и кладет голову на чужое плечо, — и никак не проходит. Бесит. Тишина служит ему ответом, так что, полный замешательства, он поднимает глаза, глядя на Джеймса, внезапно оказавшегося слишком близком так, что он может разглядеть вкрапления зеленого в глубине карих глаз, так и желающих утянуть его в самую свою глубину. Неизвестная эмоция плещется в них, которую не получается понять, как бы Регулус не пытался. — Джеймс? — нахмурившись, окликает он и наблюдает, как что-то вроде осознания поселяется на лице парня и также быстро скорбь занимает место по соседству. А Регулуса опять бросает в жар! Да что же это такое? — Ты знаешь, что это? — требует он и неуверенно наклоняет голову, когда чужая рука почти невесомо касается его щеки, — Джеймс? — Боюсь, я знаю, что это, — шепчет он так близко, что почти касается его губ. — Ну? И что же? — выходит как-то слишком жестко, слишком настойчиво, но Джеймс смеется, так что всё, наверное, в порядке. — Любовь — название этой болезни, — наконец слышит он. И мир замирает так неподвижно, что он не уверен, не спит ли он вообще. Жар, до того пронзающий всё его тело, исчез также быстро, как и появился, уступив место ледяному холоду, пронзившему каждую клеточку тела. Дыхание сбивается по совершенно иным причинам, ужас сковал его. — Что? — выходит натянуто, почти неразборчиво. — Я думаю, что ты влюблен, Редж. Он моргает пару раз и пытается осмыслить то, что только что услышал, но никак не выходит. Словно фраза влетела в одно его ухо и вылетела из другого. Не может такого быть, ведь… — Я испытываю это только в твоём присутствии… Маленькая, такая невероятно грустная улыбка — единственный ответ его. Он не осознает, что они до сих пор сидят невозможно близко, до этого момента, поэтому отползает от Джеймса, пытаясь не морщиться от боли, пронзающей лицо парня. — Но это… — он даже не знает, что хочет сказать, ему просто нужно вымолвить хоть что-то. — Неужели это так плохо? — шепчет Джеймс сломлено и как-то отчаянно. — Что? Парень наклоняется ближе, но с места не двигается. Словно он хочет приблизиться так сильно, что не может удержать тела, но не нарушает внезапно вновь появившихся границ. Глаза его блестят слезами, и Регулус знает, что его собственные не остались сухими. — Неужели так плохо любить меня? — рыдает он, сжав руки на коленях, внезапно став выглядеть таким маленьким и стыдливым. — А. — Регулус сглатывает и вновь пытается, — неужели любовь… между парнями… возможна? Джеймс резко поднимает голову, глядя на него в шоке, удивлении и, самую малость, надежде. — Да! Да, Регулус, да, — шепчет он совершенно отчаянно, — это просто любовь! Какая разница, какого пола? Я люблю тебя, а ты… — Ты любишь меня? — перебивает он совершенно обезумев, — Джеймс, какого черта… — Люблю! — рявкает тот, вскочив на ноги, — да, люблю, Регулус, и мне не стыдно признать это! В его голосе внезапно звучит такая злоба, что Регулус даже опешил от удивления, прежде чем гнев пришел ему на смену. — На что ты, черт возьми, намекаешь? — недовольно спрашивает он, поднимаясь следом, — а, Джеймс, поясни-ка мне. — Да ты, блять, стыдишься, не так ли? Почему? Мы обнимались, держались за руку, София заметила раньше, чем ты, это очевидно.! — Я никогда не был влюблен, идиот ты поганый! — кричит он, вновь перебивая, — не думал ли ты, что я не знал, как должна, блять, чувствовать влюбленность, чтобы суметь отличить её, придурок? Они замолкают, оба со сжатыми кулаками, тяжело дышащие и бледные. Джеймс качает головой и бросается вперед. Регулус жмурится и весь сжимается, готовясь к побоям за то, что посмел предположить это или черт знает почему, но оказывается заключенным в объятия. Мгновением позже его напряженная поза расслабляется, и он тает. Стоило ожидать этого. — Идиот, — шепчет он, как теперь знает, любяще. — Заткнись, — бормочет ему Джеймс.

***

После этого мало что изменяется между ними. Регулус не знает, как проявлять влюбленность, даже не знал, что влюблен до того дня, но, согласно его книгам, это нечто прекрасное, удивительное. Нежное чувство, что разъедает его грудь так сильно, что он удивляется, как существовал ранее, как не замечал этого, столь очевидного теперь. Его сердце бьется в ритме лишь одного человека, следуя за ним незримой нитью, связанной так крепко, что разлучит их лишь смерть. Дыра в его груди, что присутствовала там всю жизнь, болела и растекалась с каждым годом всё шире, пока внезапно её не заполнило солнце такое яркое, что выжгло тоску и боль, оставив лишь сладость и покой, такие заботливые, словно одеяло в дождливый день, шум огня, что греет мезнущую кожу. Его пульс скачет и отбивает его имя. — Джеймс, — улыбается он, нежно растягивая слово, сжимая их руки. — Реджи, — его собственное имя в чужих устах звучит как молитва, поклонение Божеству такому великому, что заполнило всё пространство, оставив после себя мысли о нём одном, — в чём дело? И Регулус, даже просто думая о этих благословенных словах, не может сдержать растекающейся по губам улыбки, сердце его согревается, пока тепло заполняет всё тело, согревая каждую его ледяную часть, пока он не станет сущностью, состоящей из одной лишь любви. — Люблю тебя, — делится он рьяно, так, как делает в последнее время, не в силах сдерживать в себе то обилие чувств, каких он никогда прежде не испытывал, таких сильных, что их необходимо выпустить наружу. А Джеймс, как и каждый раз до этого, улыбается так сладко, сияет так ярко, что Регулус продолжает бормотать эту фразу раз за разом, пока его возлюбленный не засмеется, круча его в объятиях. — Я тоже люблю тебя, — отвечает он каждый раз, заправляя его выросшие волосы за ухо, — очень. очень люблю. Регулус не идиот и видит, как расцветает в глазах его Джеймса скорбь, словно он уже скачет вперед во времени, уже видит их расставание и скорое его одиночество, от которого он не может сбежать, как бы сильно не хочет. И каждый раз он обнимает парня, прижимая его к себе так близко, как это возможно, желая объединить их души в одну, чтобы показать глубину своих эмоций, которые не могут передать никакие слова, показать всё обилие любви, переполняющей его, показать, насколько нужен и любим Джеймс, как не хочется оставлять его одного. Но он не может, как бы не хотел этого, и потому вынужден наблюдать, как раз за разом разрастается ужасающая дыра в виде скорби в глубине его глаз, омрачающая сияющее выражение лица. Регулус не верит в каких-либо Богов, потому что считает, что с проклятием они отвернулись от него, но если он и мог когда-либо поверить, то это было бы сейчас, когда Джеймса нет рядом, а он стоит на коленях под палящими лучами солнца, закрыв глаза и устремив лицо к небу. — Если там есть кто-то, — шепчут его сухие губы, — кто имеет хоть пару капель благосклонности ко мне, жалкому существу, то прошу, даруйте мне шанс остаться с ним. Он жмурится, когда кажется, что невероятным образом солнце начинает припекать ещё сильнее, почти угрожая сжечь его с лица земли. Вместо того, чтобы скрыться в тени он продолжает, в надежде на чудо. — Молю, — хрипит он, упрямо сдерживая слёзы, — если не с благосклонностью ко мне, то к этому чудесному, светлому парню, что сияет в моей жизни сильнее солнца. Не забирайте у него счастье. Он склоняет голову и воображает себе фантомную руку, пропускающую его волосы сквозь пальцы. Ветер звучит как шепот любви, но это оказывается далекий крик Джеймса, зовущий его. Действительно, шепот любви. — Я к тебе с даром, о любовь моя! — певуче кричит парень, наконец показываясь перед глазами, — о Редж, что случилось? Должно быть, в какой-то момент он не сдержал слёз. Джеймс подходит ближе и касается его щек, стирая следы слёз, а Регулус ластится к прикосновению, никак не в силах поверить, что ему так повезло в жизни, чтобы это счастье нашло его. — Что случилось? — любящий шепот касается его кожи, прежде чем беглый поцелуй касается макушки. Он качает головой и обнимает Джеймса, вдыхая свежий запах мяты и то, что стало ассоциироваться с любовью, слабый запах лимона достигает его чуть позже. — Пирожные? — поднимает он голову и улыбается, но замирает под пристальным взглядом парня, — Джеймс? Он едва замечает, как руки бессмертного вновь находят свой путь к его щекам, сухим, после того как чужая одежда впитала его слёзы. Когда он чувствует их, то прислоняется к ним и мягко напевает. Глаза Джеймса не покидают его, смотрят пристально и так, так глубоко любяще, что дыхание перехватывает. — Эй, Редж? — шепчет ему парень, пока пальцы почти неощутимо гладят щеки. Он смотрит внимательно, доверчиво и снова издает заинтересованный звук. Против его воли глаза медленно закрываются, и он мягко выдыхает. — Я просто. действительно хочу тебя поцеловать прямо сейчас, — почти застенчиво делится с ним Джеймс, что заставляет его открыть глаза и увидеть взгляд, направленный на него, похожий на тянущуюся патоку, на обещание безопасности и счастья, — если ты не против. — Очень не против, — улыбается Регулус и закрывает глаза, когда чувствует чужое дыхание напротив своего, так близко, что почти касаются. Мгновением позже расстояние между их губами стирается и это, как ничто другое, похоже на взрыв. Даже если бы весь остальной мир вокруг исчез, Регулус не заметил бы этого сейчас. То, чего ему так не хватало, внезапно встало на место, как четко подобранный пазл, наконец завершивший чудесную, блаженную картину. И если бы он выбрать самый счастливый момент в своей жизни, который он хотел бы заключить в банку, сохранить бы его один, то это был бы он, блаженный, счастливый и такой невероятно нежный, что сердце замирает, прежде чем ожить ещё сильнее, чем прежде. Его руки тянутся к твердым плечам и сцепляются в замок за чужой шеей, зарываются в мягкие, вечно растрепанные волосы, и пробегают по ним, чувствует, как его мягко держат, не сковывающе, а так заботливо, что он не смел бы бояться ничего, лишь находясь здесь. И когда они отстраняются, Регулус глубоко вдыхает, почти задыхаясь, но такой блаженно счастливый. Глаза Джеймса сияют ярче чертового солнца, теплые и любящие, прежде чем он нырнет за ещё одним поцелуем, коротким, но поглощающим, пока остальной мир не исчезнет вновь. И где-то совсем далеко Судьба держит в своих руках нити Вселенной, наблюдает за кружащимися вероятностями вокруг себя, которые мерцают и изменяются, пока не остается одна неизменная переменная в жизни двух людей, крепко сплетающихся между собой.

***

— Джеймс, — тянет мягко и любяще Регулус, растянувшись на коленях парня под ним. Солнце светит на них, а ветер становится всё холоднее с каждым днём, так что они проводят на улице меньше времени, чем прежде, но в такие дни, когда природа так и располагает, они не могут удержаться и не выбраться, чтобы понежиться под теплыми лучами. — Да? — улыбается его любовь, сияя ярче, чем любая из звезд, словно сам Бог спустился и благословил его. Рука проводит нежным движением по его волосам, отчего хочется мурчать, что он и делает, счастливо откинув голову назад, за что получает веселый смешок в ответ. На мгновение Регулус забывается и всё, что вертится на языке — слова, которые настолько далеки от членораздельных, что хочется смеяться, потому что представляют собой они лишь звуки, которые пытаются отразить его эмоции. — Да, любовь моя? — снова зовет Джеймс, забавно качая головой. — Как ты смотришь на то, что перебраться к морю? — Регулус открывает глаза и наблюдает, как очередной прилив заботы наполняет взгляд парня, в котором хочется затонуть, погрязнуть целиком и бесповоротно, потому что даже в самых глубинах его моря будет безопасно, — я бы посмотрел на тебя перед морскими волнами, пока ветер развевает твои волосы, а губы соленые от воды. — Неужели? — ухмыляется Джеймс, склоняясь над ним так, что между ними остается совсем немного времени, — неужели сейчас я тебе не нравлюсь, любимый? — Нравишься, — внезапно хрипло, с замершим сердцем отвечает Регулус, невольно облизываясь, — знаешь, я бы даже показал, насколько сильно. Они смеются, сплетаясь так крепко, что никакой силач не смог бы отделить их друг от друга. Однако, к огромному сожалению Регулуса, это не значит, что дни остаются безоблачными. Дни проходят, погода становится хуже, а вместе с ней и настроение Джеймса, такое же непредсказуемое, как и играющая Богиня. В одно мгновение он смеется и целует его щеки, словно это некая атака, пока Регулус не начинает хохотать как дитя малое, а в следующее он замыкается в себе, пока тоска наполняет всё его тело, истекая скорбью, словно она течет вместо крови по его венам. — Джеймс, дорогой, — шепчет Регулус каждый раз, сжимая огрубевшие руки в своих, прижимает их к губам и закрывает глаза, медленно дыша, — моё солнце, моя жизнь. — Моя звезда, — отвечает ему с рвением Джеймс, даже если голос его полон боли, которую он так отчаянно пытается скрыть, но трещины разрастаются всё сильнее, пока маска не спадает полностью, — моя любовь. Любовь их ярка, но так болезненно трагична, что Регулус хочет рыдать, но не делает этого, не позволяет. Потому что, в конце концов, умрет не он. Не он останется в одиночестве, покинутый своей любовью и вынужденный продолжать двигаться дальше в надежде однажды снова познать былое счастье. Он плачет лишь тогда, когда лицо Джеймса спрятано в его плече, поэтому он прижимает лицом к чужой макушке и немо проливает горькие слёзы.

***

Регулус так привыкает к длительной, меланхоличной атмосфере между ними, что удивляется, когда Джеймс внезапно с грохотом врывается к нему сияя так, как не делал долгое, болезненное время, всегда погребенный под разрастающейся скорбью, поглощающей всё его существо. Но сейчас улыбка расплывается по его лицу, такая широкая, что невольно появляется и у Регулуса, когда его сердце трепещет, наконец увидев своего дорогого человека счастливым. — Регулус! — смеется совершенно окрыленно Джеймс, подхватывая его на руки и крепко целуя, — любовь моя! Мешки под глазами бессмертного болезненны, не должны пересекать прекрасное, нежное лицо, но, возможно впервые за долгое время, они начинают тускнеть, когда он загорается так ярко, что никакое освещение не понадобилось бы. — Что? — наконец вопрошает Регулус, схватившись за чужие плечи, — что случилось? — Я нашел это! А затем Джеймс отпускает его и, словно ноги более не держат, опускается на колени с болезненным, сильным стуком, предотвратить который Регулус не смог, падая следом. Одно мгновение проходит в болезненном, предвкушенном молчании, прежде чем бессмертный разражается рыданиями, касаясь лбом чужих коленей. — Что ты нашел? — внезапно напряженно спрашивает Регулус, более не уверенный в неожиданном приступе счастья, теперь обеспокоенный до безумия, ещё сильнее, чем прежде, — Джеймс? Что ты нашел? Он касается плеч Джеймса в жалкой попытке поднять его, увидеть лицо и успокоить, но тот упорно остается на месте и не двигается, чем лишь сильнее разжигает беспокойство, разъедающее кишки. — Ну же, любимый, — нежно, болезненно шепчет Регулус, мягко гладит напряженную спину, — расскажи мне, что случилось? — Я нашел, — отвечает ему хриплый, почти не слышный голос, но в котором так явно скользит облегчение, что он разрывается от непонимания, — и только если ты согласишься, но… — В чем дело? — не может он более терпеть, наконец успешно поднимая рыдающего парня, заглядывает в краснеющие, но оттого не менее прекрасные глаза и пытается понять, что происходит, — с чем я должен соглашаться? Что ты нашел? — Я нашел способ сделать тебя бессмертным, — бормочет Джеймс, хрупкая улыбка растягивает дрожащие губы, — если ты согласен. если ты хочешь. ты можешь… — Джеймс, ты конченый идиот! — кричит Регулус так внезапно, что оглушает не только парня, но и себя, морщась от собственной громкости. — Да, я понимаю. прости. — Ты ещё больший идиот! — продолжает он и, всё ещё держа чужие плечи, крепко трясет парня, — конечно, я согласен, как ты мог вообще предположить иное, дурак ты эдакий! Как вообще. Он не может продолжить свою речь о том, насколько глуп его потрясающий, любящий парень, потому что его затыкает поцелуй этого самого глупого парня, что, он должен признать, является потрясающим ходом и очень, очень эффективным. Когда они расстаются, на языке кружится солёное послевкусие, собственные руки дрожат, но губы неизменно отражают широкие улыбки друг друга, которые они сцеловывают снова и снова, пока дыхание не собьется, а не сердце не вернется в чуть более привычный ритм. — Как? — выдыхает Регулус хрипло, не в силах оторваться от чужого тела дольше, чем на мгновение, притянутый обратно, словно магнитом. — Много бессонных ночей, использованных связей и, наконец, магия, — шепчут ему в самые губы, — ты точно согласен? Какой глупый вопрос.

***

Ритуал оказывается прост, хотя Джеймс поясняет, почему многие избегают его, неуверенно пожимая плечами. — Ну, во-первых, я единственный бессмертный, насколько мне известно, так что другие не получают такого большого преимущества здесь, а во-вторых, ну. ритуалы давно уж канули в лету по большей части, да и кто захочет связывать души друг с другом так плотно, что жизни их становятся взаимозависимы? — Я. Мы. Джеймс смеется, прижимаясь к нему ближе. Быстрый, нежный поцелуй в макушку — и он снова отходит к кругу, который чертит уже кончающимся мелом. Регулус чувствует любовь такую всепоглощающую, что думает, никакого ритуала и не нужно — он уже зависим. Вместе с тем, предвкушение и тревога прочно обосновались на самом дне его желудка, свернувшись там ядовитой змеей, и заставляя его беспокойно перемещаться по комнате в необходимости выплеснуть куда-то часть злостной, нервной энергии, что поселилась у него в самом сердце. — Всё будет хорошо, любимый, — замечает это Джеймс и посылает ему улыбку, пронизанную собственной тревогой, — но ты можешь отказаться сейчас, пока ещё не поздно. — Я не откажусь, идиот, — бормочет недовольно он, нахмурившись, — я хочу быть с тобой. Просто переживаю, так что не начинай. Я не брошу тебя. Джеймс смеется себе под нос и наконец заканчивает, неуверенно, но гордо глядя на работу, что украшает едва ли не весь пол, объемная и такая детально прекрасная. — Тогда иди сюда, моя звезда, — шепчет он едва ли больше, чем выдох. Регулус неверяще качает головой и подходит к нему. Рука в руке — тепло поселяется во всём теле, эффективно прогоняя любую змею, что посмела посягнуть на его покой. Улыбка к улыбке — и их тела сами движутся друг к другу, сплетаясь везде, где это возможно. Кожа к коже — и шуршит одежда, пачкаясь мелом, пока они смеются. Губы к губам — дыхание смешивается так тесно, что сложно понять, где начинается один и заканчивается второй. Душа к душе — и никогда более не будут они одиноки, теперь соединенный душой и телом, скрепленные клятвой, обрамленной кроваво-красной лентой, тянущейся через их судьбы. Сердце к сердцу — и бьются они синхронно.

***

Вальбурга Блэк — порочная женщина. Сложно найти человека, который не согласился бы с этим утверждением или, во всяком случае, не слышал, как его произносили другие, в конце концов, фамилия древней семьи имеет определенную славу, которую и в лучшие времена можно было бы назвать сомнительной. Однако время скоротечно и на длинном, бесконечном его отрезке не имеет значения одна женщина. Жизнь и смерть её является лишь точкой на длинной, нескончаемой дистанции длиною в вечность. Наследие её может кануть в лету, семья разлетится в щепки и забудут однажды её, порочную женщину, что так хвалилась своим именем. Но одно останется верным во время её жизни, при смерти и много позже: хотя бы один, но потомок её будет жить, наблюдать, как сменяют друг друга города, как мир меняется и растет, как гибнут и рождаются люди. И будет он идти рука об руку с временем, потому что не имеет оно значения более для потомка того, также как и для спутника его. Регулус Блэк не знал мира долгие пятнадцать лет своей жизни, как и мир не знал Регулуса Блэка. Но в нежном возрасте пятнадцати лет изменилось это, когда две нити внезапно пересеклись, и внимательный взгляд Судьбы следил за ними на каждом шагу. И сплетали руки её прекрасную паутину, название которой она дала любовь. Должна была паутина та порваться сотни лет назад, но сын её упорен, потому что перехватил всё пути Вселенной и протоптал свой собственный. Мир знал Джеймса Поттера очень хорошо, как и Джеймс Поттер знал мир, обожал его и лелеял. Но что значит мир, если в нём ты одинок, как самая холодная из льдин в бесконечном океане, вынужденная не знать счастья бытия с другим человеком, не обремененная горечью потери? Джеймс Поттер обожал мир, но однажды встретил в бесконечном мире он того, кто завладел его вниманием так полно, что сменил ось каждой из Вселенных, где появилась единственно верная константа: Джеймс Поттер и Регулус Блэк будут друг с другом, как бы не изгибались нити Судьбы. Кружились нити те во всех направлениях, крошились и извивались, но, в конце концов неизменно, затягивали друг к другу две души, что более не способны были существовать друг без друга. И шли две души бок о бок, вечно вместе, нежные и любящие, а проклятие исчезло совершенно незаметно под настигшей его волной любви такой сильной, что сама Судьба чувствовала её глубоко и полно.