Дитя цветов

      Зажигалка тихо щелкает, а затем по комнате расползается запах жженной травы. Дым тонкими струйками тянется вверх, самокрутка спокойно лежит между двух пальцев мужчины, сидящего на полу, прислонившись спиной к дивану. Он время от времени подносит её ко рту, делая затяжку, а после выдыхая наркотик, растворяя его в воздухе. Рассеченная бровь пульсировала и горела, запекшаяся кровь немного сковывала кожу, как будто тонкая пленка. Губа болела, а в рот вместе с дымом и вкусом травы попадал привкус железа. На самокрутке оставались красные следы. Он делает еще одну затяжку, когда слышатся шаги и в комнату входит еще один человек.       — Ну вот надо тебе курить эту дрянь у меня в квартире? — мокрое и холодное полотенце касается виска, пришедший старательно трет это место, видимо, убирая следы крови. Сидящий жмурится, когда его бровь особенно упорно трут. — Ешу, зачем ты пошел на ту демонстрацию? Тебе мало того, что вас гонят с места на место?       Пилат глядит как-то разочарованно. Он хмурится, внимательно смотрит на рассеченную губу и чуть заплывший глаз. Неприятное чувство заползает прямо в живот, когда думает о том, как Иешуа получает эти ссадины. Он не был на той демонстрации, сегодня у него был выходной, однако в голове живо всплывают кадры, как Иешуа подходит к его коллеге с цветочным венком и тянет его, чтобы украсить полицейского, а после оказывается на земле, вместе с этим получая удары дубинкой. Представить это не составило никакого труда. Потому что в первую их встречу Га-Ноцри точно также умывался кровью из носа, продолжая улыбаться и глядеть на мир своими бесконечными добрыми глазами. Тогда-то что-то сломалось. И заново собрать не получилось. Зато Иешуа старательно собирал из него что-то новое. Что-то, что шло в разрез с его обычным складом жизни.       — Эти добрые люди ещё не поняли, что заблуждаются в своих законах и устоях. Я просто хотел открыть им глаза. — Иешуа жмурится и тихонько шипит, когда к брови прижимают холодную тряпочку. Все его тело безумно болело, но он просто не подавал виду, жмуря веки.       — Мало тебе было, когда я нос твой разбил, да… захотелось новых шрамов? — Понтий сводит брови вместе, старательно убирая грязь с ушибленных мест. В этот раз, видимо, по лицу почти не попадали. Ну или он просто успел закрыть голову руками.       Легкая хлопковая рубашка, которую Иешуа никогда не застегивает, сползает с него без каких-либо пререканий и слов вообще. Понтий старается не думать об этом и выкинуть из головы все новостные заголовки, связанные со случаями нудизма в спальных районах.       Ситуация с телом оказывается в разы хуже, чем с лицом. Уже начали проявляться сине-фиолетовые гематомы, на ребрах цвели красные пятна, которые тоже вскоре приобретут холодный и привычный оттенок ушиба. Этот бродяга был словно холст, на котором то и дело выводили узоры правоохранительные органы за совершенно глупые проступки. Он всегда шел первым, потому и получал больше всех. Так ещё и не убегал после того, как его изобьют, а лишь вставал, продолжая улыбаться и пытаясь читать свои проповеди, пока из носа на рубашку стекала кровь. Замечал он это не сразу, а лишь когда значительная часть одежды промокала. Тогда он, в шоке, вытирал руками нос, начиная выглядеть ещё более жутко с кровавыми руками, лицом и доброй улыбкой.       — И за что вы сегодня боролись? — Пилат не смотрит в чужое лицо, а изучает тело, украшенное синяками. Он бездумно прижимает к особенно большим ушибам смоченное в холодной воде полотенце, словно это поможет. В моменте тело под ним вздрогнуло и попыталось отдалиться, но у него вышло только сильнее упереться в диван.       — За свободную любовь, — из-за плотно сжатых зубов, которыми Иешуа держал самокрутку, пытаясь пережить резкий холод, которым его пытались лечить, разобрать слова Понтий смог только на третий раз.       — И в чем же суть этой твоей.. свободной любви? Не припоминаю, чтобы у нас запрещали любовь, — полотенце оказывается в тазике с водой, Пилат окидывает блаженного оценивающим взглядом, словно пытаясь понять – нужен ещё холод или от него уже нет смысла. Решив, что он сделал все, что было в его силах, он отталкивает тазик в сторону, усаживаясь рядом с мужчиной, смотря на его дурацкую самокрутку, что тлела в руках, распространяя еще больший травяной запах в комнате. Интересно, а свои сигареты Иешуа делает из листов библии или из каких-то других?..       — А ты не знаешь? — Га-Ноцри кажется искренне удивленным, услышав этот вопрос и смотрит прямо в карие глаза полицейского своими, чистыми, как небо в середине дня, глазами. Пилат неосознанно задерживает дыхание, бегая взглядом по его лицу. — Наше правительство не жалует однополые пары. Сегодняшняя демонстрация была об этом.       — И как вы только придумываете это всё… никто не запрещает им встречаться, только пускай не показывают этот разврат на публике, — Понтий лишь закатывает глаза, выдыхая. Их страна сейчас была в разгаре войны со Вьетнамом, а эти хипстеры выступали за любовь во всем мире. Такие поступки казались ему до безумия глупыми, ведь не имели никаких последствий. Они, а в частности Иешуа, за зря бросаются на полицейских с цветами и получают новые синяки от дубинок, просто так калеча свое тело.        — Ты бы хотел целовать любовь всей своей жизни тогда, когда ты хочешь?       После вопроса воцаряется тяжёлая тишина. Пилат чувствует на себе взгляд Га-Ноцри, но специально не поворачивается. Не хотелось встречаться с его чистыми глазами после таких вопросов. Он всегда заглядывал прямо в душу, заставлял переосмысливать слова и приходить к новым выводам. В этот раз отчего-то ему хотелось до конца отстаивать свою позицию.       — Хотел бы, но я нормален, любовью всей моей жизни будет девушка, а союз мужчины и женщины более чем обыден. Целующиеся мужчины это отвратительно, очевидно, что людям на улице будет неприятно на это смотреть.       — Значит, любовь отвратительна?       Опять эта тишина. Уши закладывает, он слышит своё сердцебиение, мысли становятся куда более беспорядочными, Понтий не поспевает ни за одной из них, чувствуя себя слишком потерянным. Эта способность Иешуа всегда его пугала. Задавать вопросы, которые тут же выбивают весь воздух из легких..       — Если я тебя поцелую, тебе будет также отвратительно?       Голубые глаза кажутся бездной, в которую Пилат чуть не падает, резко поворачивая к Га-Ноцри свою голову. Сердце в один момент сделало несколько кульбитов, а после упало куда-то вниз.        Что?       Что он только что сказал?       — Что ты сказал?       — Если я тебя поцелую, тебе будет также отвратительно? — просто повторяет Иешуа. При этом ни один мускул на его лице не дрогнул. Он ни капельки не колебался.       — Не..т, я думаю… я не целовался до этого с мужчинами, не могу сказать точно, — Пилат кривовато улыбается, искренне надеясь, что это была всего лишь неудачная шутка. Но его глаза вдруг накрывает чужая ладонь, а в уши словно наложили ваты. Все его тело кажется каким-то неправильным, нереальным, а в голове становится до безумия пусто. На языке он чувствует металлический привкус крови. Сердце застряло где-то в горле, он боялся даже вздохнуть. Всё его сознание сконцентрировалось на одном ощущении – на теплых, но влажных губах, что касались его собственных.       Вторая ладонь накрыла его щеку, большой палец надавливает на подбородок и заставляет приоткрыть рот. Пошлый, безумно пошлый влажный звук эхом отдается в ушном канале Пилата, когда поцелуй становится куда глубже, когда он чувствует язык и все его тело покрывается приятными мурашками. Время вокруг словно остановилось, всё в мире перестало существовать, пока они были заняты друг другом. Понтий и сам не знает, чем он думает, когда вместо того, чтобы оттолкнуть, мягко кладет свою ладонь на щеку, пытаясь перехватить инициативу в поцелуе. Но все тут же заканчивается. Так же быстро, как и началось. Рука пропадает с его глаз, он осторожно, боязливо, открывает веки.       Лицо у Иешуа было до ужаса довольным и хитрым. Он ни капли не жалел. Видимо, он уже праздновал победу о своей правоте, даже и не подозревая, что Пилат позволил этому случиться просто потому что это был именно Га-Ноцри. Будь на его месте любой другой хиппи, он быстро получил бы кулаком в лицо. Понтий задумчиво и смущенно накрывает губы пальцами, опуская взгляд на пол. Отчего-то на ум приходили только не самые приятные мысли.       — Я у тебя поужинаю и пойду, ладно? Спасибо за заботу, но меня ждут друзья. Завтра у нас опять в планах демонстрация, — Иешуа с улыбкой сует Пилату в рот самокрутку, а после поднимается, на слегка шатающихся ногах идя к холодильнику, словно он был хозяином этой квартиры, а не полицейский, что сейчас сидел на полу, прижавшись спиной к дивану, держа зубами тлеющую папиросу и смотря в спину своему нерадивому гостю.       "Скажи, дорогой философ… отчего же ты не покидаешь моей головы? Отчего же только с тобой мне по-настоящему спокойно? Отчего же я знаю, что у нашей истории нет счастливого конца?"       Несколько дней проходит с момента их последней встречи. Для Га-Ноцри было обычным делом пропасть ото всюду на долгое время, иногда от него было и весточки даже в моменты его месячного отсутствия. Но на душе Понтия было неспокойно. Он в смятении смотрит на лежащий отчет, за // число. День, когда Иешуа должен был оказаться на демонстрации.       Пилат со страхом открывает отчет, внутри себя молясь всем богам, только бы его догадка не оказалась верна. Он пролистывает страницы с бухгалтерией, доходя до списка людей, что погибли в результате подавления. Звучит жестоко, но это обыкновенный, уже незаурядный случай среди полицейских. Их не судят, не сажают, а информацию смерти просто подтирают или уговаривают семьи не идти по судам. Вещь противная, но ставшая привычной за время службы. Впервые он так боится, открывая эту страницу. Впервые ему страшно вчитываться в имена. Впервые для него это не просто строчка – а целый человек, целая жизнь. Взгляд скользит по столбику из 3 имен и фамилий. Перед глазами появляется эта уже родная улыбка, испорченная кровью. Он снова ломается. Но теперь бесповоротно.        Гестас Аменс       Дисмас Тутус       Иешуа Га-Ноцри