к (защитному) оружию

Крылатый Медведь с Пятью Мордами был зверем, не похожим ни на одного другого, и Лю Цинге только что убил одного из них. Его мех был очень мягким на ощупь, и лишь немногие другие ткани и шкуры могли сравниться с ним. Обычно всё, что можно было использовать из убитых существ, Лю Цинге продавал для секты или приносил обратно для сестры. На этот раз у него была другая цель. Дотащить тушу до Цан Цюн было делом нелегким даже для Бога Войны Бай Чжань, но он все равно сделал это, почти не вспотев. Приземлившись на Ань Дин, он опустил зверя перед домом отдыха Шан Цинхуа и постучал. (Шан Цинхуа вбил ему в голову, что он больше не будет ломать двери.) Прежде чем Шан Цинхуа ответил, он успел войти. — Шисюн, этот принес тебе кое-что, — зовет он в комнате. Из кабинета доносится писк. — Лю-шиди? Fuck, ах, что ты здесь делаешь, шиди…? Это кровь?! Шиди, у тебя кровь?! Он нахмурился. Шан Цинхуа должен быть еще в постели, почему же он окружен бумагами? Да и выглядит он неважно. Под глазами глубокие темные круги, руки дрожат, волосы перевязаны кисточкой для письма. — Это не то, что Му Цинфан подразумевает под постельным режимом, шисюн, — уж он-то знает. Му Цинфан настаивает на том, чтобы он строго соблюдал постельный режим, если он серьезно ранен. — Шиди, я не могу отстать от графика! Просто слишком много работы, — Шан Цинхуа пытается объяснить, руки судорожно сжимают бумаги, снова и снова приводя их в порядок, меняя расположение, в котором они лежат, как будто его разум все еще пытается решить, какой метод использовать, чтобы потом было легче их найти. В несколько шагов Лю Цинге пересекает комнату и, нахмурившись, выхватывает бумаги. — Тебе запрещено работать, — он складывает бумаги в беспорядочном порядке, не обращая внимания на протесты, и поднимает своего шисюна на руки. Откинув ногой покрывало, он осторожно укладывает Шан Цинхуа на кровать. — Ты… очень нежен в этом, шиди. Он кивает: — Я часто делал подобное для Минъянь, вплоть до ее подросткового возраста, — он ласково улыбается и убирает кисть из волос шисюна, позволяя локонам рассыпаться по его лицу и спине. — Иногда, когда она приезжает в гости, она притворяется, что засыпает, чтобы я мог ее уложить, — он не знает, почему так говорит. Он никогда не рассказывал об этом людям так просто, но ему кажется правильным поделиться этой своей уязвимой стороной с Шан Цинхуа, пока тот переживает свой собственный уязвимый момент. — Лежи! — скомандовал он и быстро выскочил наружу, чтобы приказать ученикам-пчелкам Шан Цинхуа снять шкуру с Крылатого Медведя. Вернувшись в дом, он готовит чай и легкие бутерброды на кухне Шан Цинхуа. Он с неудовольствием наблюдает за состоянием чужих шкафов, но, тем не менее, ему удается приготовить для них закуску. Его рот дергается вверх при виде количества семечек подсолнуха, которые он находит. Шан Цинхуа уже сидит в постели, но он все еще находится там, где его оставил Лю Цинге. Хорошо. Нетрудно отпихнуть его в сторону и устроиться рядом с ним с подносом в руках. — Шиди, правда, это… — Ты отдыхаешь. Сейчас же, — он обрывает его, наливает им обоим чай и запихивает в рот Шан Цинхуа маленький бутерброд. Шан Цинхуа смотрит на него, пока жует, и открывает рот, чтобы заговорить, но тут раздается стук в дверь, и Лю Цинге не успевает пошевелиться, как тот уже встает и отвечает. Это один из учеников Шан Цинхуа, пчелка со шкуркой, которую тот принес. Он быстро благодарит ученика и отстраняет от себя, после чего тащит шкурку обратно и опускает ее на кровать, осторожно придерживая поднос. — О! — восклицает Шан Цинхуа, доедая очередной бутерброд, и свободной рукой тянется к мягкому меху: — Шиди! Шкура такая мягкая и теплая! Для кого это? — его глаза расширены и полны изумления от того, насколько роскошна шкурка. Лю Цинге смотрит на него так, словно у него выросла третья голова. — Шисюна. — Да? — Это для шисюна. — А, Цинцю? Я уверен, что он… — Нет. Шисюн. Это для тебя. — О, — и тут же в глазах Шан Цинхуа появляется неуверенность: — Ты уверен, что хочешь отдать это мне? От этого я не стану выполнять просьбы Бай Чжань быстрее, знаешь ли! Я не принимаю такие взятки! Это должна быть необычная взятка! Неужели этого недостаточно? — подумал он, но быстро отбросил эту мысль: это была не взятка. — Это подарок. Разве шисюн не хочет его? Шан Цинхуа робко встретился взглядом с Лю Цинге: — …хочу. — Тогда это твоё, — заканчивает Лю Цинге, берет поднос и ставит его на соседний столик. Он легонько толкает Шан Цинхуа вниз, встряхивает шкурку и натягивает ее выше по телу Шан Цинхуа, по-настоящему укутывая его. Он кивает сам себе и поворачивается, чтобы уйти. Рука хватает его за запястье. Она трясется. — А! Прости, шиди, не обращай внимания, такое иногда случается, — он пытается сказать: — Это скоро прекратится, шиди не стоит об этом беспокоиться! Он хмурится и отворачивается. Он стягивает ленту, удерживающую его волосы, и в считанные мгновения достает свои регалии и верхний слой мантии. Он укладывает Шан Цинхуа в постель и прижимает его к груди. В таком виде он совсем маленький. Тело рядом с Лю Цинге напряжено и дрожит, руки подтянуты к себе, колени подтянуты. Медленно он разжимается, и его тело лучше прилегает к изгибу тела Лю Цинге. Он напевает те же мелодии, которые напевал для Лю Минъянь, когда она была ребенком и бежала к нему в грозу или когда ей снился кошмар. Те же, что и сейчас, когда они отдыхают в одном помещении, а она случайно засыпает. Он напевает, как напевал всю свою жизнь. В конце концов, работа брата, особенно защитника, никогда не заканчивается. — Почему ты позволил этому зайти так далеко, шисюн? — пробормотал он, запутавшись пальцами в кудрявых волосах Шан Цинхуа, где его голова покоится у него на груди. — Если я не могу быть желанным, то пусть я буду нужным, — отвечает Шан Цинхуа, голос его мягкий со сна, но грубый от использования, — а если я не могу быть нужным, то пусть меня используют, пока во мне не останется никакой нужды. По крайней мере… по крайней мере, тогда у меня будет цель. Он застыл на месте. Если это правда, а, зная Шан Цинхуа, так оно и есть, то его одержимость работой Цан Цюн — та же самая. Как долго он испытывал отчаянное желание быть полезным? Как долго он оставался без внимания? Все дни и ночи он неустанно трудился, чтобы быть нужным, и никто из них даже не взглянул в его сторону, не так ли? Сколько ночей без сна, сколько кошмаров? Сколько было возможностей протянуть руку помощи, а они лишь ругали его за ерунду, вроде опоздания с доставкой пергамента, в чём даже не было его вины? Он вдыхает, сжимает свое сожаление в тугой клубок чувств и позволяет ему пронзить его прямо в сердце, прокладывая путь через все возможные сценарии «что-если» и всевозможные эмоции, которые вызывает у него это осознание, а затем выдыхает. Теперь он может попытаться стать тем, кто нужен Шан Цинхуа. — Ты существуешь не для того, чтобы быть полезным, шисюн, ты существуешь для себя. Чтобы наслаждаться окружающим миром. Ты существуешь, чтобы быть счастливым, — он сжимает в объятиях жесткого, теплого человека и не пытается притвориться, что не слышит его сопения. Он притворяется, что тряска, исходящая от Шан Цинхуа, похожа на кошмары Минъянь, поэтому тихонько шепчет, напевает, проводит пальцами по волосам и бормочет уверения. У Шан Цинхуа нет причин переживать сердечные муки в одиночестве. Лю Цинге знает. Но от этого не легче. В сердечной боли нет гордости. По его опыту, это безобразно проигрышная борьба. И с этим поражением гораздо легче справиться, когда есть кто-то, кто подхватит тебя, когда ты уже упадешь.