эскиз

      По студии плывет обволакивающий флер амбры и кашемира, размывая все остальные запахи и кружа голову непривычной сладостью. Воск в большой стеклянной банке черного цвета расплавился почти до основания, и в нем отражается покачивающееся от легкого сквозняка пламя — оно будто танцует, извиваясь от неги и ожидания чего-то, что вот-вот должно произойти.       Сонхва смотрит на огонь как завороженный. Трепет рыжих сполохов кружится перед его глазами, аромат забивает ноздри и наполняет голову густой дымкой. Веки тяжелеют, Сонхва потягивается и слегка меняет позу, простым действием пытаясь прогнать подступающую дрему. От движения тяжелые прохладные нити многочисленных бус сталкиваются с сухим глуховатым треском, пересыпаются по вспотевшей коже и цепляются за тонкие линии портупеи, расчертившие его обнаженную грудь. Толстый черный ошейник сдавливает горло, и Сонхва подцепляет металлическое кольцо в центре, слегка отодвигая его от себя. В отличие от бус, кольцо нагрелось от тепла тела и обжигает даже через тонкий бархат перчатки.       — Не шевелись, — хлесткий приказ обжигает не хуже хлыста, и Сонхва вздрагивает от его резкости, но руки не опускает.       — Мне нечем дышать, — капризно жалуется он. - Может, хоть окно откроем? Если, конечно, твоя цель это не рисунок модели, потерявшей сознание.       — Пожалуйста, — голос смягчается, и его обладатель исподлобья смотрит на Сонхва поверх небольшого мольберта, — потерпи еще немного. Если бы ты был на моем месте и видел себя со стороны, то не стал бы ныть. Ради такого зрелища и задохнуться не жалко.       — Это тебе не жалко, — ворчит Сонхва, но все-таки послушно отпускает ошейник и принимает прежнюю позу. Одна затянутая в кружевной чулок нога поверх другой, покачивается сброшенная на кончики пальцев лаковая туфля на головокружительной шпильке, изгиб бедра, подчеркнутый впившейся в мягкую кожу резинкой, выставлен на всеобщее обозрение, а длинные пальцы нетерпеливо постукивают по кожаной обивке кресла.       Сонхва скучно и жарко. Они сидят так уже два часа, у него вспотел зад и спина, а наряд, выбранный для его нынешнего образа, при всей его красоте, удобством не отличается и натирает везде, где только можно. Но он знает, с кем связался, и так же знает, что ему придется сидеть в студии до тех пор, пока Юнхо не закончит эскиз.       Ну или пока Сонхва не возьмет инициативу в свои руки.       Он встряхивает головой, заставляя длинную челку упасть на глаза и украдкой присматривается к Юнхо. Скользит взглядом по узким лодыжкам с выступающими венами, открытым благодаря подвернутым, испачканным краской джинсам. Разглядывает сильные бедра, натянувшие выгоревшую ткань с такой силой, что она, кажется, вот-вот лопнет. Поднимает глаза выше и любуется тонкими запястьями и сильными жилистыми предплечьями. Греховно прекрасные пальцы уверенно сжимают кисть, короткими резкими движениями набирают краску и переносят ее на холст. Юнхо наклоняется ближе к рисунку, что-то правит на нем и снова выпрямляется, запястьем откидывая назад челку и обнажая высокий лоб, на котором уже подсыхают несколько темных влажных росчерков. Его пальцы тоже испачкались, и Сонхва представляет, как помогает отмывать их — Юнхо рисует акварелью, а значит, никакого запаха растворителя, только теплая вода с легким ароматом ванили, столь любимой Юнхо. И мокрые, сладко пахнущие пальцы, которые так и тянет облизать, положить на язык и медленно обвести кончиком каждую выступающую косточку, ощущая шероховатость и тепло его кожи…       Сонхва с силой прикусывает щеку изнутри, чувствуя, как поднимающаяся в нем волна возбуждения заставляет кожу пылать, а сознание — уплывать еще быстрее, чем от духоты. Член, едва прикрытый узорным черным кружевом, вздрагивает и начинает твердеть. Сонхва с трудом отводит глаза от почему-то замерших рук Юнхо и смотрит выше — чтобы столкнуться с немигающим взглядом, прожигающим его насквозь. Сонхва понимает, что Юнхо заметил его состояние, и его пробирает дрожь. В голове вихрем проносятся сотни вариантов объяснений, но в конце концов он лишь небрежно пожимает плечами и разводит ноги. Одна рука ложится на лобок, задевая ладонью набухшую головку, другой Сонхва подпирает щеку, старательно придавая лицу самое скучающее выражение.       — Ты что творишь? — глухо интересуется Юнхо. Сонхва смотрит на него искоса, не обходя вниманием ни заострившиеся скулы, ни язык, увлажнивший приоткрытые губы, ни взгляд потемневших до черноты глаз, ни пальцы, стиснувшие край мольберта.       — А ты как думаешь? — интересуется Сонхва и шире раздвигает ноги, продолжая трогать себя. Другой рукой он ведет по шее, указательным и средним пальцами царапает ошейник, поднимается выше и облизывает их, всасывая до первой фаланги. Оглаживает ключицы, оставляя на них мокрые следы, мешая слюну и пот. Касается чувствительных от трения о бусины и портупею сосков и с шипением втягивает воздух сквозь зубы — ощущения слишком резкие, почти болезненные. Одновременно он продолжает водить ладонью по складкам кожи, прикрывающим головку, большим пальцем растирая выступившую каплю смазки и то и дело задевая ногтем щель. Возбуждение нарастает медленно, но неотвратимо, заполняет каждую клеточку тела и клубком кипящей лавы концентрируется в низу живота, там, где прозрачное черное кружево уже не в состоянии скрыть потяжелевший член, пульсирующий от притока крови. Сонхва откидывает голову на спинку кресла и тихо стонет. Мысленно он неимоверно радуется, что в учебное время воспользоваться студией невозможно, она все время занята. Им с Юнхо пришлось придти сюда вечером, когда все занятия закончились, а студенты разошлись по домам. А значит, сейчас им никто не сможет помешать.       Сонхва прикрывает глаза и оборачивает член ладонью, на пробу скользя вверх-вниз по стволу. Смазки недостаточно, сухость отзывается болью, он дергается и ругается сквозь зубы, неудачно натянув кожу, тянет ладонь ко рту, чтобы сплюнуть на нее скопившуюся слюну… Но вдруг его руку перехватывают на полпути и отводят в сторону, прижимая к скользкому кожаному подлокотнику кресла. Сонхва, тяжело дыша, приподнимает ресницы и рвано улыбается. Его грудь быстро поднимается и опускается, при каждом вздохе с нее стекает очередная нитка бус, и когда одна из них задевает оставленный без внимания член, Сонхва коротко вскрикивает и прикусывает губу.       — Если я нарисую тебя таким, меня либо вышибут из института, либо я прославлюсь, — усмехается Юнхо, по-прежнему прижимая руку Сонхва к креслу и жадно разглядывая его, раскинувшегося под ним с раздвинутыми ногами, уже мокрого и жаждущего прикосновений.       — Ты чертов придурок, только о рисовании можешь думать? — со стоном ругается Сонхва и дергает рукой, пытаясь вырваться, но Юнхо без усилий прижимает его обратно, а потом целует. Сонхва прекрасно знает, на что способны эти губы — мягкие, способные медленно свести с ума каждым своим касанием. Но сейчас Юнхо не собирается быть ни нежным, ни неторопливым. Он накрывает рот Сонхва своим, кусает его, сминает и царапает зубами, сразу смазывая причиняемую боль широкими движениями языка. Сонхва шире открывает рот, и Юнхо тут же пользуется его податливостью, вылизывает Сонхва изнутри, будто хочет этим поцелуем иссушить его до донышка души. Юнхо вжимает Сонхва в кресло, черные бусы цепляются за пуговицы полурасстегнутой рубашки, жесткая джинса трется о кружево трусиков и затвердевший до боли член. Свободную руку Сонхва кладет на вспотевший затылок Юнхо, сжимает мягкие пряди выгоревших на солнце волос и с силой тянет, отрывая его от себя. Юнхо приподнимается и снова разглядывает Сонхва — его глаза затянуты поволокой, губы раскраснелись и опухли, под кожей колотится пульс. Они оба смотрят друг на друга, тяжело дыша, замершие в предвкушении того, как спустя несколько мгновений растворятся в жаре, рожденном их телами.       — Я до сих пор не знаю, ангел ты или демон, Хва, — низким хриплым шепотом выдыхает наконец Юнхо. — Я мечтал увидеть тебя в этом с нашей первой встречи. Но как же глупо было думать, что я смогу удержаться и не прикоснуться к тебя — вот такому… И знаешь, ты не облегчил мне задачу, выставив напоказ всю свою красоту, — рука Юнхо скользит к члену Сонхва и накрывает головку, заставляя его дернуться и поморщиться.       — Сделай уже что-нибудь, Чон Юнхо, — Сонхва так сильно мажет от слов Юнхо, что он просто не способен на вразумительный ответ, только на жалкую, жадную, торопливую просьбу. — Я ради чего эти трижды траханые бусы надевал, чтобы ты просто на меня посмотрел?!       — Все-таки демон, — заключает Юнхо и впивается губами в судорожно дернувшийся кадык.       Юнхо отодвигает бусы и выцеловывает дорожки вдоль ремней портупеи, вылизывая припухшую возле них кожу. Добирается до темной ареолы соска, и Сонхва над его головой всхлипывает и прикусывает палец, чтобы не застонать в голос — где-то глубоко внутри он все-таки переживает, что их могут услышать. Зубы Сонхва впиваются в бархат, а зубы Юнхо — в солоноватую медовую кожу, оставляя на ней багровеющие отпечатки и розоватые полоски царапин. Боль от укусов чередуется с мокрым, горячим языком, обрабатывающим каждую крохотную ранку, и Сонхва попеременно кидает то в жар, то в холод. Юнхо вжимает пальцы в подвздошные косточки и губами рисует дорожку к лобку, поблескивающему в рассеянном свете ламп от закапавшего его предэякулята. Сонхва кажется, что он сейчас растает, весь изойдет на телесный голод и возбуждение, а Юнхо, дразнясь, медленно, слишком медленно тянет зубами за тонкие веревочки трусов, проезжаясь носом и щекой по горячему тяжелому члену. Сонхва раздвигает ноги еще шире, полностью открываясь взгляду Юнхо, а тот подхватывает его под левое бедро, сжимая напряженные мышцы, и помогает устроить ногу на подлокотнике. Сам Юнхо сползает на пол и встает на колени, и если бы кто-нибудь спросил его, он бы ответил, что это — единственная поза, в которой должно находиться рядом с богоподобным Пак Сонхва.       Юнхо вжимается носом в складку кожи между промежностью и бедром Сонхва и шумно вдыхает его запах — горьковатую смесь цитрусового лосьона для тела, нейлонового кружева и аромата его собственного тела. Дрожит от возбуждения и восторга, ведет губами по кромке паха ниже, к поджавшимся аккуратным яйцам, облизывает поочередно каждое и прижимается мягким языком к основанию ствола. Начинает вылизывать, затем добавляет пальцы, повторяя ими путь языка. Сонхва выгибается, и Юнхо тут же прижимает одну руку к его пояснице, массируя нежную кожу и выступающие позвонки. Добирается до головки и вбирает ее целиком, чуть сжав щеки. Расслабляет горло и склоняется до тех пор, пока не прижимается губами к гладко выбритому лобку, затем поднимает голову, плотно прижимая язык к отчетливо выступающим венам, и наклоняется снова. Добавляет руку и начинает принимать не так глубоко, но более часто, то и дело проникая кончиком языка в щель и слизывая солоноватую смазку, потекшую в ответ на его прикосновения.       Стоны Сонхва сливаются в одну бесконечную мелодию, он дрожит и ругается, его пальцы путаются в волосах Юнхо, как будто он сам не может определиться, чего хочет сильнее — надавить на его затылок, вбиваясь в податливое горло, снова и снова, пока звезды не вспыхнут перед глазами, или, напротив, нежно гладить, показывая, насколько ему хорошо сейчас и как он благодарен за чуткость Юнхо к его желаниям. Но когда Юнхо ускоряется, а его широкая ладонь с влажным хлюпаньем движется по стволу особенно резко, Сонхва вдруг накрывает оглушительный оргазм, вырвавшийся долгим криком из искусанных губ. Сонхва притягивает к себе Юнхо, прижимает его голову, не соображая, что тот с готовностью подставляется, не пытаясь отодвинуться, а, наоборот, с жадностью принимая все, что Сонхва готов ему дать, и изливается на опухшие губы, щеки и даже блестящую от пота шею.       Юнхо встает и снова наклоняется над Сонхва. Тот приоткрывает глаза и тянется рукой к Юнхо, размазывает по его коже собственную сперму, растирает ее между кончиков пальцев и пьяно улыбается. Он все еще дышит резко и поверхностно, перед глазами плавают радужные круги, и еще ярче они становятся, когда Сонхва подается вверх и впивается поцелуем в губы Юнхо, с наслаждением слизывая с них вкус собственного удовольствия. Юнхо обхватывает его обеими руками за тонкую талию и садится в кресло, устраивая Сонхва на своих бедрах. В пах Сонхва упирается эрекция Юнхо, и он первым разрывает поцелуй, виновато поморщившись:       — Я ничего для тебя не сделал…       — Позже, — обрывает его Юнхо и снова целует — невесомо и очень нежно. — Сначала мы приведем себя в порядок, и я все-таки закончу эскиз.       — А потом? — Сонхва капризно дует губы и ерзает на коленях Юнхо, но тот сжимает его сильнее, заставляя сидеть смирно.       — А потом нас ждет очень длинная ночь.