Нерассказанное

      — Ты в этом лесу умрёшь, — выдыхает гадалка, едва коснувшись ладони Антона.       За яркостью маникюра ядрёного розового цвета Антон ни одной линии на своей ладони различить не может. Только пялится на этот ядовитый цвет и думает, какой же он чужеродный на контрасте с пышущими зеленью деревьями. И сам вдруг чувствует себя жутко чужеродно в этой сувенирной палатке на кромке леса. Поддался дурацкому порыву узнать своё будущее за двести рублей — на, получи и распишись.       Горло сводит судорогой, и Антон прокашливается. Выдёргивает руку из цепких пальцев девушки и поднимается на ноги, задевая тёмно-синюю скатерть. Та звёздным небом расстилается между ними, и ветер подцепляет её края, будто хочет унести прочь. Взгляд у гадалки растерянный, а губы приоткрыты в изумлении, будто она и сама не ожидала такого будущего для Антона. Разве такие глаза и губы будут обманывать?       — Давай оберег бесплатно отдам, — предлагает девушка, — ну, тебе реально… надо. Я прям увидела, как какой-то чёрт тебя за руку держит.       — Не, не надо, — оправдывается Антон и тут же смягчает, — я типа верю, но… сам как-то разберусь.       Девушка хочет сказать что-то ещё, но Антон отступает в чащу леса. Не вывешивает белый флаг, не обещает вернуться живым, но обещает сам всё решить. Потому что никакие обереги не спасут его от извилистых троп, на которые он себя заводит своими выборами.        Но сейчас перед ним ни одного выбора, ни одной развилки. Единственная дорога впереди — давно знакомая, в груди отдаётся сладостью и предвкушением. Пыль клубится, окутывая ступни, щиколотки и поднимается до самой груди. И Антону кажется, что эта пыль — не логичное следствие знойной летней погоды, а следствие его работы из дома.       За год Антон насквозь пропитался пылью, превратившись в предмет мебели и слившись с интерьером комнаты. От распада на сотни пылевых ворсинок его удерживала только необходимость появляться на созвонах с коллегами. А теперь Антон идёт по широкой дороге и каждым шагом выбивает из себя остатки той жизни «до». Он оставляет эту жизнь за плечами, за вьющейся под его ногами пылью и за предсказаниями своей скорой смерти.       Дорогу наискосок, виляя крупом, перебегает заяц — большой и серый. Чёрный хвост в кустах мелькает, и Антон знает — лес его так приветствует. Потом со всех сторон раздаётся птичье пенье, переливается с ноты на ноту, как роса на листве, и Антон уверен — лес его как долгожданного гостя зовёт в самую свою чащу. Он сворачивает с протоптанной тропы, этим зовом заворожённый.       Набирает с куста всего одну горстку чёрных ягод, не желая лесного духа тревожить своей интервенцией. Но тот слишком увлечён приходом Антона, чтобы отвлекаться на шорох побеспокоенной листвы. Слишком сильно предвкушает, как заключит его в свои крепкие объятия, чтобы заметить пропажу нескольких ягод.       Антон пробирается через кустарник, это желание близости воображая так ярко, что, кажется, тоже Арсения чувствует. Слышит, как тот беспокойно стучит пяткой по земле. Видит, какими красивыми и разросшимися стали его рога за прошедший год. Чувствует на коже его касание. Хотя на самом деле… не слышит, не видит и не чувствует. Совсем-совсем ничего не чувствует. Даже меньше, чем в километре от него.       Одиночество колет под рёбра совсем тоненько. Будто пробует свою иглу, готовясь потом весь год колоть вены Антона. Пускать по ним одиночество, заставлять мечтать его о единственном дне в году, когда он Арсения может почувствовать, оказавшись с ним рядом. Но сейчас легко избежать этого болезненного укола.       Легко пуститься бегом по заросшей тропинке: и пыль тогда поднимается вверх, закручивается в вихры и согревает лодыжки зноем. Ветки, касаясь кожи, благословляют его на незабываемый день, а ветер остужает раскрасневшиеся от бега щёки, чтобы Антон мог бежать ещё быстрее. В этом разрывающем лёгкие беге легко представлять, что он не может почувствовать Арсения просто из-за шума ветра, просто из-за шуршания листвы и просто из-за пропускающего удары косо бьющегося сердца.       Арсений появляется неожиданно, Антон тормозит резко, чуть в него не впечатываясь. А сердце запускается мотором, добирая все пропущенные удары, все дни без встреч и все месяцы без разговоров. Арсений прислонился к дереву, будто утомился от ожидания и улыбается.       — Пришёл.       Будто правда допускал, что Антон не придёт. Будто не знает, что Антон жил весь год, продираясь сквозь серые и холодные дни на автопилоте, почти не фиксируя происходящее, только чтобы дожить до экватора лета. Чтобы кинуться к арсовым плечам и вжиматься в них, зажмурив глаза. Чтобы пальцы запускать в раскидистые и махровые рога, увитые зелёными побегами и украшенные розовыми бутонами. Антон касается лепестков бережно и трепетно, чтобы не один в этой гармонии не примять. И внутри у него такое спокойствие, такое благоденствие, какое бывает только в самом радостном сне.       — У тебя кинк на рога, что ли? — фырчит Арсений, выпутываясь из объятий.       — Тысячелетняя хтонь вроде тебя не должна знать таких слов, — целует Антон нахмуренную складку на переносице.       Потом кончиком носа прижимается к арсовому и трётся о него. Касается то с одной стороны носа, то с другой, как маятник. Только вот обе крайности у маятника одинаковые: «люблю» — «до смерти». Антон зацеловывает арсовы щёки — те раскраснелись то ли от смущения, то ли от жары. Солнечные лучи высвечивают взлохмаченные пряди волос, они обрамляют арсово лицо, вспыхивая как нимб.       Но Арсений не даёт собой налюбоваться и нацеловаться, берёт Антона за руку и тянет в чащу. Кустарник расступается в стороны, не задевая ни одного побега на арсовых рогах. Арсению всё здесь покровительствует, не смеет ему перечить или ослушаться. Будь у Антона кинк на подчинение, он бы уже стягивал с себя немногочисленную одежду. Но у Антона кинк на тепло арсовой ладони, о котором он мечтал весь текущий год. И год до этого. И ещё один год до этого. И, в общем, все годы подряд с самой их встречи.       С момента, как Арсений спас Антона подростком, вытащив на берег уже синеющего. Антон тогда заблевал водой вокруг себя весь пляж, а когда поднял глаза, увидел над собой раскидистые рога, а под ними растерянное человеческое лицо. И это лицо устало выдохнуло:       — Ты юродивый, в день Ивана Купала тонуть?       Но в чём сакральная разница, когда тонуть, Антон спросить не мог. В лёгких царапалась грязная вода, но выкашлять её до конца не получалось. Потому что ни на секунду не хотелось отрывать взгляда от красивых рогов существа, которое его спасло. И тогда это существо вдруг само начало ему все ключи, шифры и даже замки с потрохами сдавать.       — Вздумал тонуть в день Купала! Нет, ну если у тебя был план русалом стать, то, конечно, пожалуйста. Только ты знаешь, сколько у них там на дне ила? И какой процент смертности от болезней лёгких?       Антон то ли мотает головой, то ли кивает. Губы у существа ярко-красные, контрастируют с бледной кожей. Черты лица точёные и острые. Если это смерть за ним пришла, то пусть у неё будут такие ярко-голубые глаза.       — Или ты собирался лесным духом после смерти стать? Так у нас и без тебя полон лес повешенных и заблудившихся. И знай, что тебе за кусок леса не только с духами, но и с белками воевать придётся.       — Да не нужен мне никакой кусок леса, — наконец отводит Антон глаза. — Просто нырнул неудачно.       От того, какие надежды возлагали на его смекалку, типа он собрался стать каким-то там существом, становится даже как-то обидно. Он-то дурак, даже камень нормально на лодыжке закрепить не смог, чтобы быстро ко дну пойти.       — Нырнул и чуть не обрёк себя на вечные скитания, — смотрит на него существо настороженно и недоверчиво. — Короче, благодарить будешь или я пошёл?       Антон вскидывает брови. Вот оно что. Он его спасать не просил, так теперь за это ещё и должен что-то?       — Это типа ты теперь ждёшь, что я тебе душу отдам… или что?       — Да нахер мне душа твоя, — раздражённо выдыхает существо, — простого человеческого «спасибо» ждал. А ты вообще карельской мифологии не знаешь, да?       Антон тогда запускает в мокрые пряди пальцы, подрагивающие от предвкушения. Существо на него смотрит с укором, и Антону бы испугаться, но ему только безумно интересно. Поэтому он подтягивает к себе колени, растирает плечи ладонями и предлагает:       — Так, может, расскажешь?       Теперь, когда лес приветственно расступается перед ними двоими, и Арсений крепко держит Антона за руку, он сам может давать лекции по карельской мифологии. Вечерами, когда тоска по Арсению выкручивает кости, Антон читает все легенды, все выдуманные истории и постит в свой паблик «Мемы карельского края». Сюжетом мемов чаще всего становится один конкретный персонаж — рогатый, голубоглазый, ловящий взгляд, как в сети, и больше от себя не отпускающий. И пока Антон верстает мемы, удаётся хотя бы на время, хотя бы на сраные несколько минут, придушить одиночество и почувствовать причастность к Арсению не только в один-единственный день в году.       — Я так сильно скучаю, — выдыхает Антон, перекрывая шуршанье листьев, — весь год, Арс. Я весь год крышей еду, не чувствуя тебя, и…       Арсений тогда заключает его в объятья. Прижимает к себе, гладит ладонями спину, и Антон почти решается договорить, почти заканчивает предложение, но… по верхушкам деревьев вдруг прокатывается переливистое пение кукушки. Антон сглатывает несказанное, слушая замкнутую в круг мелодию, а Арсений шутливо ему в висок выдыхает:       — Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить осталось?       — Хочешь, чтобы она охрипла, пока твои годы отсчитывает? — только фыркает Антон.       — Тогда ты спроси!       В глазах у Арсения солнечные лучи отражаются и скачут. Он такой радостный и ждущий, что Антон почти спрашивает. Но на выдохе вопрос вдруг спотыкается о зубы, тонет во влажности языка, и наружу так и не вырывается.       — Да какая разница? — пожимает плечами Антон. — Все годы, что есть, твои.       Блики в арсовых глазах тогда ему подмигивают, а потом Арсений вдруг тянет Антона на себя. Всего мгновение кажется — они падают. Кажется, сейчас сон снова закончится, Антон откроет глаза и окажется один. Но, когда Арсений размыкает объятия, листва расступается в стороны, и они вдвоём оказываются на опушке.       От разведённого костра дым идёт крючком, и поленья потрескивают, повторяя за гадалкой: «Ты в этом лесу умрёшь». Но Антон не отвлекается на предупреждение, сквозь языки пламени разглядывая дом. За прошедший год тот покосился ещё сильнее. Щели между брёвен стали ещё шире. Черепицы на крыше осталось ещё меньше. От старости дом хрипит и покашливает, и ни один из них не пытается ему помочь. Потому что в этом доме они проводят всего один день в году.       Иногда в этот день их поджаривает солнце, пробираясь лучиками через дырки в черепице. И тогда Арсений приносит с реки воды, брызгаясь на Антона и заклиная его на ещё один счастливый год. У Антона тогда сердце ухает вниз гулко и болезненно, и ему не хватает сил признаться, что у него на каждый год есть всего один счастливый день.       Иногда в этот день их заливает дождём, и тогда Арсений нависает над Антоном, укрывая его своим телом. Его рога кажутся ещё больше, ещё раскидистее, и Антон представляет, что он всегда будет под их защитой, под защитой всего леса, и больше никогда не проснётся утром один в холодном поту.       — Не голодный? — беспокоится Арсений, когда они заходят в дом.       — Всё окей, поел, — уверяет Антон, и для убедительности добавляет, — и ещё ягод набрал перекусить.       О том, что эти ягоды он сорвал с куста украдкой, прячась за шорохом листвы и гулким биением сердца, он умалчивает. А Арсений это умалчивание не замечает, только отпускает руку Антона, позволяя оглядеться.       В доме во владения вступили все времена года сразу. Промокшие от влажности и дождей книги разбухли как почки в начале весны. Пыль устилает серостью пол, будто залежавшийся снег зимой. Но плесень на окнах и пожелтевшие от времени картины на стенах не дают Антону обмануться: здесь внутри вечная осень, даже сегодня, в разгар лета на Ивана Купала.       Антон оборачивается на глухой стук. Около арсовых ног лежит рама, взирая на них своей пустотой: ни стекла, ни фотографии там давно нет. Арсений ощупывает рога, смущённо закусывая губу, и поддевает раму носком, отодвигая от себя подальше. Стеснение тысячелетнего существа внутри отзывается нежностью, и Антон не может отказать себе в удовольствии происшествие прокомментировать.       — Круши-круши, новое купим.       Врёт прямо в арсовы голубые глаза, потому что за все годы ни один из них не заделал щели в доме, не укрыл крышу даже ветками и не купил в дом хотя бы пару кружек для воды. Да и с чего бы им заниматься развешиванием рамок, в которые они никогда не поставят совместные фотографии? С чего бы им обустраивать гостиную, где они никогда не проведут вечеров, прижимаясь друг к другу на тесном диване? С чего бы им обустраивать маленькую кухню, если Антон весь год перебивается доставками, а тот единственный день, что они вместе в этом доме, кусок в горло не лезет?       — Нам бы найти новое место, — перечит его мыслям Арсений, — не такое… разваленное.       Тени от арсовых рогов причудливо ложатся на стены. Извиваются, надламываются, скользят над Антоном, только каким-то недоразумением его не касаясь. Но Арсений делает шаг навстречу и сам касается щёк Антона. Гладит шею, пробирается под рубашку, каждым прикосновением согревает и заставляет трепетать от нежности.       И в тени рогов Антон не отказывает себе в удовольствии вспомнить день, когда Арсений первый раз коснулся его щеки. Антон, будучи шкетом восемнадцати лет, ещё не знал ни страха, ни стыда, ни неловкости, и тут же прильнул к теплу ладони. Прикрыл глаза, стараясь вобрать в себя это тепло до самого донышка, но Арсений тут же руку отдёрнул. И, когда Антон открыл глаза, арсов взгляд был напуганный и загнанный.       — Ты человек, — тогда выдохнул Арсений, будто это объясняло страх в его глазах.       — А ты рогатая бессмертная хтонь, — снова ткнулся в ладонь Антон.       — Я с тобой всего один день в году, — упрямился Арсений, — остальное время меня нет рядом. И никогда не будет. Я просто лесной дух, а ты… смертен. Понимаешь?       Антон кивнул — ну что тут может быть непонятно. Хотя тогда их история только начиналась, он уже знал, что вся его жизнь вокруг этого знакомства сплетётся. Чувствовал, что всё его существование завяжется на единственный день в году, когда он Арсения может почувствовать. Поэтому, от этого дня он не собирался терять ни минуты и снова прижался к арсовой ладони щекой. Прикрыл глаза, накрыв его ладонь пальцами и горячо зашептал:       — Если я умру на Ивана Купала, тоже стану духом. И ты всегда будешь рядом.       У Арсения тогда дыхание сбилось, мазнуло резким выдохом по шее. Во взгляде напротив была уже не растерянность, а ужас, который Антон сам же и породил своим неосторожным высказыванием. Своим высказыванием, которое он может никогда бы сказать и не решился, не будь Арсений так близко. Не оставайся до его губ всего несколько сантиметров.       А потерять Арсения сейчас было страшнее, чем никогда его не встретить. Было страшнее, чем чувствовать уходящий из лёгких воздух на речном дне. И тогда, спохватившись, Антон дал себе обещание прикусить язык отныне и на долгие годы. Дал себе обещание говорить только то, что не даст поводу Арсению усомниться — смерть для Антона совсем-совсем не выход. Заставил увязнуть себя в тягучем болоте своей скучной жизни и пообещал оставаться в нём остальные дни без Арсения.       — Просто дурацкая шутка, — пожал Антон тогда плечами. — Сам же сказал, я смертный. Смертные любят шутки.       Арсений тогда только рассеянно кивнул. Может, понимал, что совсем это не шутка, но ничего не сказал. Приоткрыл губы, а потом сомкнул, и только дрожащие на антоновой ладони пальцы, выдали его волнение. Стараясь Арсения успокоить, Антон тогда подался навстречу и прижался к арсовому лбу. От бархата рогов тело пошло мурашками как от первой весенний грозы. А в голове разлилась такая тишина, будто Антон всё-таки ушёл на дно и вокруг него только беззвучно вьются пузырьки воды. Он мазнул рваным дыханием по арсовым губам и прошептал:       — И раз у нас есть всего один день, хватит его тратить на болтовню.       Когда Антон коснулся губ Арсения, тот судорожно выдохнул. Так утопленник хватает ртом воду, пытаясь вдохнуть, даже если секунду назад был уверен, что хочет утонуть. Так, в момент, когда ты уже обессиленно идёшь ко дну, в тебя вдруг вцепляются чужие пальцы и вытаскивают на сушу. В глаза тогда бьёт яркий солнечный свет, губы немеют, а внутри то ли скорбь, то ли облегчение от мысли: «значит, не сегодня». А потом реальность обрушивается на плечи, потом чувства сносят голову, заставляя прижаться к Арсению сильнее, заставляя льнуть к его губам и под ними таять.       Они коснулись тогда друг друга самыми краешками губ, но в сердца вошли так основательно, что Антон тогда уверовал — это между ними навсегда. Это между ними — до самой его смерти. Но тогда до смерти было ещё далеко. Тогда Антон целовал Арсения, смертный человек целовал бессмертного лесного духа, и любые абстрактные понятия вроде жизни и смерти значения не имели.       Спустя столько лет их поцелуи уже не такие аккуратные, касания не такие мимолётные. В напоминание о тех временах осталась только неизменно огромная арсова нежность, какую сам Антон подарить не способен. Арсений эту нежность копит весь год до их встречи, а Антон копит только боль одиночества, от которой не может избавиться даже в тот единственный день, когда они вместе. Хочется крикнуть: «забери эту мою смертность, только дай чувствовать тебя весь год». Но Антон не кричит и вообще уже много лет ничего не говорит о смерти. Антон только стоит посреди их покосившегося дома, прижимаясь к Арсению, и, когда тот тянет его за руку на улицу, послушно идёт следом.       Идёт разъёбанный на кусочки, влюблённый и за столько лет так Арсением не налюбовавшийся. Он выучил каждую черточку арсового лица, выучил даже каждый градус изгиба его рогов. Ему Арсений мерещится весь год наяву и во сне. Мерещится на улице в пляске вечерних теней и переплетении ветвей. Мерещится на созвонах позади коллег в картинных рамках. И мерещится в каждом зеркале в отражении антоновых радужек. И когда таких видений становится слишком много, удерживает Антона от того, чтобы выйти в окно только одно: он не хочет умереть, разбившись об асфальт и навсегда оставшись пленником бетонных джунглей.       Теперь, когда Антон прижимается к боку Арсения, он по привычке старается его теплом напитаться на год вперёд. Старается в один этот вечер хоть немного избавиться от одиночества, которое он целый год копит. Но то через него проходит, как через сито, наружу просачиваясь капелька за капелькой. И он только беспомощно выдыхает, тот вырывается изо рта облачком пара. Смешивается с гарью, смешивается с запахом цветов, цветущих на рогах Арсения, и смешивается с его отчаянием, заставляя его озвучить:       — Я весь год такой… одинокий.       Антон вытягивает пальцы к костру. Те почти лижет пламя, но в последний момент оно отступает в сторону, потому что Арсений прокрадывается своими пальцами к его ладони. Водит по линиям так же, как водила гадалка, только не предрекает смерть, наоборот, старается вдохнуть в него жизнь.       — Я не буду против, если ты заведёшь… кого-то.       Антон только грустно усмехается. Разве Антон честно не пытался этого «кого-то» завести? Честно пытался завести попугая, девушку или крайне важную работу. Вот только попугай с ним так и не заговорил, девушка заговорила, но не о том, а на работе до сих пор только и делают, что говорят. И никогда о том, что Антону бы хотелось услышать. И он знает, что не должен так думать. Знает, что это неправильно. Что вообще их с Арсом встреча неправильная, что и не должно было случится не только этой встречи, но и всех этих лет жизни, но они… случились. Случились, только не было в его жизни ни женитьбы на милой и забавной девушке, ни дорогой машины типа пафосного БМВ, ни ипотеки на микростудию. А был только Арсений. И есть только Арсений.       — Тебя гадалка из сувенирного киоска чёртом назвала.       — Да я и есть чёрт.       — Ты что, карельскую мифологию не знаешь? — передразнивает его Антон. — Ты вообще-то олицетворение единства жизни и смерти, лесное божество. И рога тебе нужны, чтобы яблоки на них накалывать, как ёжикам.       — И когда ты стал такой умный? — посмеивается Арсений.       — Да сразу, как в тебя влюбился, — снова врёт Антон.       Потому что на самом деле он не стал. Потому что на самом деле он никогда головой и не думал. Он с момента их встречи отдал всё управление сердцу, и никогда на посту его не подменял. Вот и сейчас, всё, что Антон хочет — быть к Арсу ещё ближе, поэтому вскарабкивается к нему на колени.       Икры Арса разогрелись от близости костра, и от этого ёрзать на них ещё приятнее. А ещё с Арсением совсем-совсем не нужно думать о своей тяжести, росте и затекающих конечностях. Потому что у Арсения хтоническая выдержка, которая Антона больше всего в нём и заводит.       Антон приникает к арсовым губам, и те горчат дымом. Он впивается в этот дым, в эти губы, в весь этот день жадно и страстно. Прикусывает, втягивает, вбирает, стараясь выпить его до донышка, получить каждую каплю. Закатные лучи золотят их лица, и Антон всего на мгновение открывает глаза, чтобы полюбоваться Арсением. Черты точные, резные, тонут в тени рогов, и, когда те манят к себе, Антон их зова не смеет ослушаться.       Антон гладит рога, вбирая в себя подаренное солнцем тепло, зарываясь пальцами в зелень. И ростки сквозь его пальцы бегут по коже, соскальзывают по плечам, а там протыкают грудную клетку до самого сердца. Вот только ничего нового они внутри не находят — встречаются сами с собой, с такими же зелёными ростками, шепчущими арсово имя. Потому что уже очень давно только Арсений внутри него и есть, нет больше ничего. Потому что когда Арсений его касается, когда Арсений на него смотрит, Антон только тогда живой.       Только когда Арсений сжимает его поясницу, когда соскальзывает ладонью на ягодицы, когда толкается в него горячими пальцами — тогда Антон существует. А остальное время в спячке, и отчаянно ищет, что бы в себя такое засунуть, чтобы эту пустоту внутри занять. Арсений целует его плечи, целует его ключицы, шепчет в шею. У Антона в ушах кровь стучит, но он знает, что Арсений говорит. Он говорит: «если бы я мог, я бы был с тобой каждую секунду, я бы никогда тебя не бросил, прости, что я нет». И на каждое «прости» Арсений толкается глубже, а на каждое «нет» сцеловывает слёзы Антона со щёк.       Треск костра глушат то стоны, то просьбы, и Арсений внимает каждой, давая Антону то, что никто другой дать не может. Антон откидывает голову назад, и перед глазами кружатся ветви, разрезающее темнеющее небо. И, хотя он точно знает, что для звёзд ещё рано, они прямо сейчас у него перед глазами плывут, потому что Арсений заполняет его медленно и нежно. Так, сосуд наполняется сладким и тягучим. Так ночь вступает в свои владения над светом. И там смерть говорит жизни, что настал её черёд уступать.       И тогда Антон клонится влево, шаря рукой в брошенных рядом штанах. Пытается наощупь найти ягоды, но те, как назло, не находятся. Но Арсений толкается в него, Антон стонет, ладонь соскальзывает левее и нащупывает карман.       Ягоды во рту кислят и горчат, но Антон утыкается в арсову шею, продолжая жевать. Арсений закрывает своими рогами чёрное-чёрное небо. Но Антону и не нужно видеть его, чтобы знать — на этом небе, как на проекторе, каждая их встреча за двадцать лет. Каждый день, который он смакует на протяжении года. Каждый день, из которого он вытягивает все соки, а, кажется, что вытягивает из себя. И сил держаться у Антона больше нет. Поэтому небо закручивается по веками, ягоды спускаются по пищеводу, а Антон обмякает в объятиях Арсения.       Антон на Арсении изнеможденный. Зацеловывает линию подбородка, руками гладит рога, цепляясь за них, как за спасательный круг. Но время давит неумолимо. Даже в момент, когда он пытается значение этого времени для них двоих стереть, оно торопит события. Поэтому Антон собирается с силами и выдыхает Арсу в грудь:       — У меня ведь уже морщины вокруг глаз.       Отстраняется, давая рассмотреть. Своими пальцами скользит по вееру морщин, но Арсений их перехватывает и целует.       — Ты ещё совсем, — ещё один поцелуй, — совсем молодой.       Арсений отводит пряди Антона за уши, и это до жуткого приятно. Губы холодит ночной ветер или они уже начали неметь?       — Я так устал быть без тебя, Арс, — надрывно и честно.       — Я всегда с тобой, — успокаивает его Арсений, накручивает пряди на волосы, целует висок. — Я весь год чувствую, как ты скучаешь. Чувствую тебя в шорохе листвы, в весенней капели и в треске мороза.       Антон знал это и раньше. Знал, что Арсений чувствует его тоску, и что хотел бы ему отвечать. Но от арсового признания сердце всё равно срывает ритм. Обрывает на середине, заполняя его чужими чувствами, заполняя его тем, чего Антон лишён. Оставлен в сотни километрах от леса днями задыхаться от выхлопных газов, вечерами смотреть на небо сквозь грязное стекло, а ночами мочить подушку слезами. Пока Арсений его чувствует. Всегда. Каждую минуту. Каждый грёбаный день его жизни на автопилоте.       — Я тоже так хочу. Тебя чувствовать.       Голос предаёт Антона, дрожит и в конце фразы совсем стихает. А потом слова вдруг цепляются одно за одним, рвутся наружу невысказанные, как птички выпархивают в небо, стоит открыть клетку.       — Арс, ты спас меня тогда. Вытащил на берег и вдохнул жизнь. У меня было столько лишних лет жизни благодаря тебе. Но я больше не могу. Я больше не хочу жить без тебя.       Сердце громко колотится. И испуганный взгляд арсовых глаз Антон видит сквозь туман, укрывающий ночь. Тот пеленой закрывает глаза, укутывает его белой вуалью, но Антону не страшно. Антону совсем-совсем не страшно.       — Антон, что… что ты сделал? — только и вырывается у Арсения.       И Антону очень хочется ему ответить. Или хотя бы просто усмехнуться этой нелепой фразе. Но язык немеет, отказываясь слушаться. Он размыкает губы и снова смыкает. Прижимается ближе к Арсению, жмётся в его тепло, но согреться больше не получается.       Антону много хочется Арсению сказать. Сказать, как много легенд он прочитал и как много мемов он сделал за эти годы. Как тщательно собирал их диалоги в единое полотно, чтобы кусочек за кусочком создать план. Хочется рассказать, как глядя на свои морщины в зеркале, он день за днём представлял, как это сделает. Как прекратить свою жизнь, в которой он ничего не чувствует. И начнёт жизнь совсем другую, рядом с Арсом, чувствами наполненную до краёв.       Кажется, что слова уже не вырвутся. Кажется, что они так и останутся между ними невысказанными. Останутся всего лишь шелестом листвы, ветром и тихой трелью птиц. Но потом сердце делает последний отчаянный рывок, и Антон выдыхает самое главное.       — Я так тебя люблю.       Когда Арсений прижимает его к себе, звёзды перед глазами смешиваются в единое полотно. И Антону кажется, он видит арсово созвездие. Видит, как лось, развернувшись, потряхивает рогами. И когда Антон вытягивает руку, чтобы до этих рогов дотянуться, его сердце останавливается.       Лось воздевает голову и кричит. От этого крика звёзды гаснут, смущённые. От этого крика птицы вспархивают в ночь, только бы от него уйти. И разбуженный этим криком Антон снова открывает глаза.       Крик расползается по венам, которых у него больше нет. Пронзает грудь, в которой сердце уже не бьётся. И разрывает черепную коробку, которая скоро сгниёт в листве. И внутри этого полного крика боли такая безысходность, сожаление и тоска, которые человек бы вынести не смог.       Но, став духом, Антон этими чувствами наполняется, как сосуд. Он разделяет эти чувства с Арсом напополам, и даже тянет на себя одеяло, пытаясь забрать большую часть. Он Арсения успокаивает: «Вдвоём мы это вынесем, вдвоём мы через это пройдём. Я буду рядом с тобой всегда. Особенно в этой невыносимой боли». А в ответ ему вспыхивает новый взрыв боли и злое: «Это то, что ты хотел, да? Чувствовать мои вину, стыд и боль за твою смерть?».       Но сквозь эту боль пробивается совсем маленький, совсем тоненький лучик. Так первый рассветный луч рассеивает тёмную ночь. Ещё не смелый, но он отвоюет своё, даже если понадобятся месяцы, годы и столетия. И Антон этим лучиком старается укутать Арсения, отвечая: «Это лучше, чем ничего не чувствовать». И ныряет в эту боль с головой, погружается на самое её дно, чтобы там встретиться с Арсением.