Брат

      — Эм. Я, наверное, не смогу сказать того же. Прости, Рицу, мне всё ещё нравится Цубоми-тян, — сказал он и, подумав, добавил: — Но ты не переживай. Всё в порядке. Я всё ещё люблю тебя, ты же мой брат. Пожалуйста, не плачь.        Это была катастрофа.        Этого вообще не должно было случиться. Ещё утром Рицу ничего подобного не планировал. Это было обычное воскресенье, которое он хотел посвятить подготовке к вступительным экзаменам, вероятно, немного отвлечься вечером и посидеть внизу с братом. Или, если бы мама и папа были свободны, они бы все вместе посмотрели ту передачу про загородные дома. Это был бы хороший привычный вечер. Рицу мог бы краем глаза смотреть на расслабленного брата, может быть, даже достаточно расслабленного, чтобы улыбаться той маленькой милой улыбкой, которую он показывал только когда был тихо доволен.        Но утром папа ушёл, чтобы подменить коллегу на работе, а мама собралась на встречу к подругам из школы, с которыми она не виделась три года. Она нагладила своё любимое жёлтое платье с поясной лентой, которое давно вышло из моды, но безумно шло ей. В нём она словно скидывала груз серых будней, возраст и беспокойства, которые терзали её всё остальное время. Она не шла, а парила над дорогой — настолько воздушной становилась её походка. Рицу с братом проводили её до дверей. Она ушла, выглядев настолько светящейся и воодушевлённой, что это зрелище светлым отпечатком легло на воспоминание всего дня. А потом Рицу всё испортил.        Они остались одни. Конечно, они часто оставались одни. Это не было чем-то новым для Рицу. Наоборот, быть всегда рядом, смотреть в его глаза, ловить каждое мимолётное изменение изгиба его губ — это было то, к чему Рицу уже привык, чем он жил, чего он жаждал, находясь вдали. Но он никогда не делал ничего неуместного. Он сжимал свои недостойные чувства в кулаке, не давая им дышать или вырываться наружу даже на секунду. Поэтому всё было в порядке.        Иногда Рицу представлял, что могло бы произойти, если бы он всё-таки посмел признаться. В зависимости от его настроения, времени суток и возбуждения, воображение рисовало перед ним самые разные картины. Но он знал, что самые реалистичные из них те, которые формировались в моменты острой ненависти к себе. Когда он слишком долго смотрел на затылок брата, неподвижно застыв на долгие секунды и забыв, зачем заходил на кухню. Когда он следил за его тренировками в клубе совершенствования тела, в промокшей от пота футболке, липнувшей к телу, и коротких шортах. Когда видел его грязное бельё в корзине. Когда отмывал ночью руки от спермы: остывшей, липкой, противной. Мерзкой, как он сам.        Но мечты оставались мечтами и никогда — планами. Брат не должен был узнать. Если бы брат когда-нибудь узнал, если бы он хотя бы на миг заподозрил Рицу в его отвратительном противоестественном соблазне, жизнь Рицу с таким же успехом могла просто закончиться. Рицу боялся этого больше, чем гнева родителей, насмешек и презрения знакомых, одноклассников, ребят из учебного совета. Лучше бы узнал кто угодно, но только не брат. Потому что потерять доверие брата было хуже, чем потерпеть крах остальной жизни.        Он никогда не упоминал ничего конкретного о брате в дневнике. Дневник Рицу и так представлял собой скорее заметки о прошедших днях, чем вместилище душевных переживаний и постыдных тайн. Рицу просто нравилось систематизировать ход своей жизни, раскладывать его по полкам, чтобы он представлялся простым и понятным, а всё, что нельзя было выставить на всеобщее обозрение, он трусливо прятал под ковром. Но Рицу подошёл к этому вопросу ещё дотошней: информация была сухой, выжатой, а частота упоминаний всего, что могло бы быть связано с братом, тщательно контролировалась. Иногда он позволял себе ставить только ему известные пометки на полях в виде маленьких геометрических фигур, если хотел отметить, что в какой-то день брат проводил с ним больше времени, или наоборот, долго отсутствовал. Но то были незаметные, неподозрительные знаки. Никто ничего бы не понял.        Так и должно было быть всегда. Но в то воскресенье, облачное, влажное и одинокое, всё пошло не так.        Была только середина учебного года, но вступительные экзамены уже маячили на горизонте, и Рицу старался прикладывать все усилия для подготовки. Родители очень хотели, чтобы он поступил в Перечный юдзу, а для этого его результаты должны были быть не менее чем идеальными. Брат, который зачастую откладывал домашнее задание, чтобы посвятить время любым другим занятиям, которые находил более стоящими внимания, тоже засел над домашним заданием на понедельник.        Утро не было жарким, и город постепенно продолжал остывать от лета, но облака сбивались на небе в большую ватную кучу, темнея, и воздух постепенно наливался влагой.       К обеду оба спустились вниз. Они привыкли есть вместе даже когда родителей не было дома, и это была одна из тех маленьких традиций, которые грели сердце Рицу. Он собирал такие маленькие моменты в маленькие карманы памяти, и это была одна из немногих территорий его испорченного разума, где он мог чувствовать себя нормальным и безопасным. Оказалось, что отец взял на работу предпоследнюю порцию жареного мяса, и в холодильнике оставалась только одна. Конечно, Рицу уступил.       — Но мы можем разделить её напополам, — протестовал брат, и его забота, как обычно, всколыхнула тревожный рой бабочек в животе.       — Тебе нужно есть больше мяса, брат, — заверил Рицу. — Ты знаешь это. Тебе нужно больше железа, чтобы лучше чувствовать себя после тренировок. А я возьму больше грибов, ладно?       Брат кивнул, всё ещё неуверенно, но благодарно. И пока они ели, сидя рядом друг с другом за общим обеденным столом, и локоть брата иногда задевал локоть Рицу, а за окном кучились и темнели облака, всё было хорошо. Это был один из тех приятных, тихих моментов, в которых Рицу хотелось застревать подольше. За одно это он любил выходные.        А потом брат смущённо признался, что так и не понял новую тему по математике и всё утро не мог дорешать первый пример. Конечно, Рицу предложил свою помощь. Он не так хорошо разбирался в темах, которые они ещё не затрагивали и которые пока не были необходимы для поступления, но с быстрым пониманием контекста у него никогда не было проблем. Поэтому дальше они расположились в гостинной, разложив листы с заданиями на общем столе, и Рицу постепенно разбирался в новых тригонометрических функциях, попутно стараясь как можно нагляднее показать, какие формулы к ним применять. Взгляд брата увереннее не становился, и в их распоряжении было только короткое воскресенье, подходившее к закату. Заставлять брата посвятить его исключительно математике было бы жестоко: в жизни было много вещей, куда важнее математики. Поэтому Рицу решал заданные примеры на отдельном листе, а брат послушно переписывал их в тетрадь.        На середине одного из решений его рука остановилась.       — В чём дело, брат? Я написал что-то неразборчиво?       — Нет, у тебя хороший почерк. Прости, я просто не хотел тебя так отвлекать, — сказал он.       Уголки его губ были опущены ниже обычного, а взгляд, направленный строго в тетрадь, прятался за ровной линией чёлки. Он был расстроен. Эмоция, которую косвенно вызвал Рицу, и за которую никогда не хотел быть отсветственнен.        — Нет, всё в порядке. Я как раз хотел заняться подготовкой к экзаменам. Скорее всего, что-то из этого мне может понадобиться.        — Правда?        Не совсем. Куда полезнее было изучать углублённую программу, чем опережать стандартную, но дело было не в этом. Время проведённое с братом, близость к нему, возможность помочь и получить благодарный взгляд в ответ были для Рицу намного важнее всех программ.        — Да. Так что, по сути, мы просто помогаем друг другу, — с мягкой улыбкой ответил Рицу.       Брат поднял на него взгляд, более твёрдый, но остатки сомнений ещё были написаны на его, казалось бы, невыразительном лице.        — Но всё равно. Спасибо, Рицу. Ты многое делаешь для меня. Я хочу, чтобы ты знал, что я благодарен тебе. И что я тоже всегда буду готов помочь тебе в чём угодно. Всегда. — сказал он серьёзно.        Его глаза ярко горели на бледном лице, и Рицу обнаружил, что снова попал в привычную западню. Сердце застучало так быстро, что мысли Рицу уже не могли за ним угнаться. Кровь стала горячей, и Рицу чувствовал, как она обжигает его щёки изнутри. Грудь раздулась сама собой, наполненная сладким газом. Им было приятно и сложно дышать, но дыхание перестало быть чем-то важным. Только внимательный взгляд брата, полностью сконцентрированный на нём. Рицу мог бы уже привыкнуть к этому состоянию, но каждый раз оно ощущалось, как в первый. Он становился чуть счастливее, чуть напуганнее и чуть глупее. Наверное, из-за этого всё так и вышло.        — Я знаю. Спасибо, брат, но тебе правда не стоит уделять подобным мелочам такое внимание.        Но брат был не согласен. Он помотал головой, всколыхнув мягкими волнами отросшую чёлку. Кровь в венах Рицу кипела, ладони стали такими влажными, что лист бумаги, на который он опирался, скорее всего, промок насквозь. Приятное томление раздувалось, занимая больше пространства, и постепенно опускалось всё ниже.        — Это не мелочи. Ты всегда помогаешь мне бескорыстно, но я бы всё равно хотел отплатить тебе чем-то взамен. Ты лучший брат, о котором можно было мечтать. Я постараюсь соответствовать тебе.       Лучший брат, о котором можно мечтать. Бескорыстный. Брат, которому нужно соответствовать.        Эти слова окатили Рицу, как ведро ледяной воды. Температура в комнате резко упала на несколько градусов, и пот, проступивший ранее, тоже стал холодным и неприятным. Сладкое томление исчезло, бабочки захлебнулись, а сам Рицу застыл под этим внимательным тёплым взглядом, которого сам был не достоин.        Розовый кончик языка, облизывающий губы. Гладкая внутренняя поверхность молочных бёдер. Запах грязного белья. Скользкие липкие пальцы.        Рицу был худшим братом, которого можно было только представить: корыстный, порочный, жадный, распущенный. Брат, от которого стоило держаться подальше. Брат, который был недостоин, чтобы его замечательный, любящий, милый старший брат, считал себя хоть в чём-то хуже него.        Это был не первый раз, когда он чувствовал, что не может принять безусловную любовь и доброту брата, как должное, но самый острый и самый внезапный. И Рицу казалось, что он не сможет выжить и дальше смотреть своему отражению в глаза, пока не исправит это.        И тогда это случилось. Он признался в своей самой грязной тайне, вывалив её на обозрение брата, и был готов понести любое наказание. Что бы брат с ним ни сделал, что бы он ни сказал, как бы ни назвал и на сколько бы ни возненавидел, Рицу был готов принять это. Раньше ему казалось, что признание должно было быть чем-то трудным и болезненным, и что для того, чтобы сказать брату подобную мерзость, ему пришлось бы усилием воли выплёвывать эти слова. Но оказалось, что всё было наоборот. Стоило только открыть рот, как слова вырвались из Рицу неконтролируемой лавиной, которую он бы уже не смог остановить. В этом было что-то фатально-освобождающее, и страх, до этого сжимавший горло, отступил. Остались только его обнажённые чувства, его признание и слёзы, такие же неконтролируемые, как его исповедь.       — Это потому что я люблю тебя. Не как брата. То есть и как брата тоже, но не только. Как парня, понимаешь? Как возлюбленного. Хочу встречаться с тобой, держать тебя за руку, романтически. Или поцеловать. Ты понимаешь? Хочу сходить с тобой на свидание, чтобы ты знал, что это свидание, и мы не просто гуляем, а мы встречаемся. Как пара. И чтобы цветы ты бы купил мне, а не кому-то ещё. А я тебе. Я бы подарил тебе много цветов, если бы ты захотел; я бы потратил на них все свои деньги. Но не потому что я хороший брат, понимаешь? Потому что я люблю тебя. И хочу, чтобы ты мне улыбался. Вот почему.        Конечно, замечательный, любимый, добрый старший брат не разозлился. Не возненавидел его, не отвернулся, не ударил и никому ничего не сказал. Он всегда был таким, и неприятие своих чувств у Рицу смешивалось с непониманием того, как можно знать брата и не любить его. У него вообще был какой-то выбор?       Больше они об этом не говорили. Тогда, в солёное тёмное воскресенье брат пытался успокоить его, обещая, что всё будет в порядке. Что Рицу не отвратителен, что он не злится на него, что ничего не изменится, и что Рицу всё еще хороший младший брат. Он оправдывался за Рицу вечером перед родителями, когда они вернулись, а Рицу так и не вышел из своей комнаты, спрятавшись под одеялом и рыдая, как провинившееся ничтожество. Рицу думал, что его сравнительно безмятежная жизнь на этом закончится.        Но на следующее утро брат улыбнулся ему, как обычно, и пожелал удачи в школе. Тогда Рицу на дрожащих ногах спустился на кухню, будучи готовым ко всему, но всё, что он получил — это привычная улыбка брата и обеспокоенный вопрос мамы: не заболел ли он. Рицу не знал, как он выглядел, так как боялся взглянуть на собственное отражение в ванной, но догадывался, что ничего хорошего его вид не говорил. День в школе прошёл, как в тумане.        А вечером за ужином странно и неестественно себя вёл снова только Рицу. Брат всё так же рассказывал родителям, какие именно справки нужны им в школе и что там случилось всё-таки с учителем по химии, а Рицу не мог оторвать взгляда от тарелки и чувствовал себя самозванцем за семейным столом. Казалось, что кожа ему не шла, а руки двигались не так, как обычно. Он чувствовал, что стоит посмотреть в глаза родителям, как брату даже не придётся ничего говорить — они увидят его позор, высеченный прямо на сетчатке глаза, обнажённый, выставленный всем на показ. Казалось, что они сразу всё поймут. И если брат не был в нём разочарован, если вдруг он действительно не стал думать о Рицу хуже, то с ними такой фокус уже не пройдёт. Ему самому неизвестная уловка, благодаря которой он каким-то образом обманул брата, не сработает дважды, и они узнают, что их идеальный сын лишь притворялся нормальным. Что никакого идеального сына на самом деле никогда не существовало, а был лишь Рицу.        Он не помнил, что именно сказал тогда, когда они обратили внимание на его странное поведение, скорее всего, снова что-то про экзамены, но они так ничего и не заметили. А потом наступил следующий день, и следующий, и следующий, и ничего не менялось. Его не выгоняли из дома, не отводили к врачу, не заключали в тюрьму, не называли лжецом и извращенцем. Родители не узнали. Брат продолжал разговаривать с ним. Небо не упало на землю и не раздавило всё человечество.        Всё казалось нормальным.       Конечно, Рицу это нисколько не успокаивало. Брат был всепрощающим, но ситуация всё равно складывалась как-то подозрительно просто для него. Рицу не заслуживал такой снисходительности, он знал это, и поэтому паранойя острыми зубами рвала его изнутри. Шифрованные пометки на полях множились и расползались по дневнику, как потревоженные жуки.        Рицу нравилось думать, что он главный эксперт по считыванию настроения брата. Что только он всегда знает, что на самом деле думает брат, что он чувствует, и что в этом Рицу был кем-то особенным. Конечно, это было не так. Мама, папа, даже этот Рейген знали брата достаточно хорошо, чтобы натренированным взглядом считать все те же паттерны поведения, которые так внимательно изучал Рицу. Даже в этом они не могли оставить Рицу единственную отдушину. Но сейчас он не был настолько уверен в своей экспертности. Действительно ли брат вёл себя как обычно, или Рицу только казалось так?        Брат улыбался ему. Но всегда ли его улыбка выглядела именно так? Не прятал ли он за ней другие неозвученные чувства? Может быть, пренебрежение? Отвращение? Страх? Может быть, было то, чего Рицу не замечал в изгибе его губ, слишком отвлечённый их мягким розовым цветом? Может быть, Рицу попадал в ловушку его добрых глаз, загипнотизированный, не видящий и не осознающий больше ничего вокруг.       Ведь это-то для него не изменилось: брат смотрел на него, улыбался, и Рицу замирал перед ним, пойманный и беспомощный. Он находился в руках брата, готовый быть раздавленным ими, но каждый раз брат выпускал его целым и невредимым.       Брат разговаривал с ним. Но начинал ли он разговор с той же частотой, что и раньше? Рицу проверял свои дневники, но там было так мало написано о брате, и так много о каких-то вещах, которые вообще больше не имели никакого значения, что он не понимал, зачем вообще их вёл. Какой в них был смысл, если они были не о брате? Как он мог узнать, испортил ли он всё, или брат действительно простил его? Даже не простил, просто принял его таким сломанным и несовершенным, как принимал всё остальное в этом сломанном несовершенном мире?        Первые дни были похожи на хождение по аду, но вскоре, убаюканный безмятежным выражением лица брата, Рицу начал успокаиваться. Счастливый билет братского принятия, который случайно попал ему в руки, явно достался ему по ошибке, но заполучив его, Рицу уже никогда бы не смог от него отказаться. Тревожные мысли продолжали множиться в темноте ночи, когда нервы не давали уснуть, а перед глазами пробегали худшие решения, которые он когда-либо принимал в своей жизни, и чем они могли бы для него обернуться. В конец измученный, он засыпал, а утром на кухню спускался сонный брат, и сердце Рицу, встрепенувшись, забывало всё, что терзало его накануне.        Всё было таким нормальным, словно признание Рицу приснилось ему в лихорадочном сне. Может быть, он заболел и потерял сознание тогда, и на самом деле ничего не произошло. Возможно, брат так и не понял, что имел в виду Рицу. Может быть, он недостаточно ясно объяснил. Может быть, брат понял, но не до конца. Может быть, брат не понимал концепцию инцеста. Насколько хорошо он вообще знал… всякое? Он хорошо осведомлён? Он смотрел порно? Он когда-нибудь…       Кровь снова обожгла лицо и горячим потоком устремилась в пах, и Рицу изо всех сил прикусил щёку изнутри. Боль и железный вкус во рту остудили его достаточно, чтобы немедленно остановить мысли, расползающиеся по разуму отравленной гнилью.        — Рицу? Всё в порядке?       Вибрирующее гудение старых холодильников обступило их со всех сторон, а холодный застарелый запах замороженных продуктов и льда ударил в нос, возвращая Рицу обратно на землю. Они были в супермаркете. Мама попросила кого-нибудь из них сходить за овощной смесью, и они пошли вдвоём, потому что брат предложил, а Рицу никогда бы ему не отказал.        Было новое воскресенье, такое же, как и все остальные: размеренное, неторопливое и спокойное. Только одно воскресенье было не таким, но Рицу всё чаще казалось, что и его вовсе не было.        — Просто задумался. Всё в порядке, брат.       — Из-за экзаменов?        — Да, немного переживаю.       — Ты самый умный, Рицу, у тебя точно всё получится.        Рицу был не единственным отличником, которого знал брат, но это было неважно сейчас. Брат гордился Рицу, брат поддерживал Рицу, брат всегда был на стороне Рицу, и только это действительно имело какое-то значение. Её имя скоро растает песком, голос утонет в шуме, а лицо смажется и забудется, как тысячи других лиц. Само её существование растворится во тьме памяти, оставив после себя только смутно-знакомый образ, неясно, существовавший когда-нибудь на самом деле. Это случится с ней, но никогда не случится с Рицу. Рицу навсегда останется рядом, что бы ни произошло.       — А если я сдам хуже, чем нужно? Что если я не поступлю в Перечный юдзу?       Брат моргнул, медленно взмахнув пушистыми чёрными ресницами.        — Думаю, тогда ты поступишь в другую школу, — сказал он. — Есть другие хорошие школы. Это не обязательно должен быть Перечный юдзу. Думаю, не так важно, где именно учиться, если ты стараешься.        — А если я стану учиться хуже?       — Ну, ты всё равно останешься очень умным. Наверное, это будет означать, что ты нашёл что-то, что ты считаешь важнее учёбы. Может быть, что-то, что тебе нравится больше. Знаешь, учитель как-то признался, что проваливал экзамен по физике три года подряд.        — Спасибо, брат. — ответил Рицу.        Упоминание Рейгена в параллели с собой заставило лицо на мгновение застыть, но оно не могло испортить тёплое приятное ощущение, которое росло в груди от слов брата.         В Перечный юдзу Рицу не поступил. Он был готов к этому. Он был слишком взвинчен и озабочен своей выходкой и ежедневным анализом мельчайших изменений в поведении брата, которые могли бы стать подтверждением того, что он на самом деле всё испортил, и брат его теперь ненавидит. Экзамены отошли на десятый план, и пусть Рицу готовился к ним задолго до того рокового дня, он стал слишком эмоционально нестабилен, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться. Один из вопросов вдруг показался Рицу каким-то жутким предзнаменованием, и он потратил много времени и нервов, убеждая себя, что задачи разрабатывали школьные методисты, а не какие-то медиумы, которые всё про него знали.       Он поступил в старшую школу Квасное сусло, которая тоже была достаточно хорошей, но до мест в первой тройке города не дотягивала. Рицу не волновало это так, как должно было. Нет, конечно, он честно пытался поступить в Перечный юдзу, потому что именно такие надежды на него и возлагали, но поступление туда легло бы на его плечи бременем ещё большей ответственности. Больше времени за уроками, больше внеклассных занятий, потому что поддерживать высокий статус всегда сложнее. Меньше времени дома, с родителями и братом. Меньше прогулок до супермаркета или по парку, чтобы покидать горох уткам. Меньше кормлений бродячих кошек.        А брат был всё равно счастлив за него и горд. Конечно, в голове Рицу проскальзывала мысль снова поступить в ту же школу, что и он, но мама с папой верили в него, а брат был слишком обеспокоен, что тащил Рицу за собой вниз. Поэтому Квасное сусло тоже было неплохим вариантом. Рицу вытянулся за зиму и теперь их разницу в росте с братом было заметно невооружённым глазом. Мама, если и была расстроена его неудачей, быстро забыла про неё, когда увидела его в новой синей форме. Она радовалась, что он так вырос, и что новый школьный пиджак хорошо подчёркивал ширину его плеч. Брат стоял рядом и согласно кивал с безмятежной улыбкой.        — Посмотри на себя, уже такой взрослый, а так краснеешь от комплиментов матери! — ворковала мама под одобрительный смех отца.        Глаза брата тоже светились счастьем и нескрываемой гордостью, а когда был счастлив брат, был счастлив и Рицу. Как он мог когда-либо думать, что его сострадательный великодушный брат мог быть жесток с ним? Пусть брат не чувствовал того, что чувствовал Рицу, он все равно любил его, заботился о нём, поддерживал его. Это было самым важным для Рицу.       Своё сердце он подарил брату безвозмездно. Больше никто не был его достоин, никто не был бы к нему так осторожен и внимателен, как брат. Никто бы не держал его в своих руках так нежно и бережно.        Рицу был счастлив, и любовь пульсировала в его груди, как вечный двигатель. Никогда не остывающий, никогда не прерывающий свой ход.       В новой школе всё сложилось удивительно знакомо. Люди были похожи: кажется, он даже заметил в коридоре одного из своих бывших одноклассников. Школьный совет продолжал обсуждать финансирование всё тех же клубов, словно его члены за каникулы просто поменяли себе лица и вновь уселись обсуждать темы, по которым не смогли договориться ранее. Некоторые из новых тем на уроках были Рицу уже знакомы. Он их изучал. В учебнике математики, если пролистать его чуть дальше, можно было найти тригонометрические функции.        Те листы с решениями, чуть смятые и с расплывшимися чернилами в тех местах, где они пропитались потом, Рицу сохранил. Там же были его дневники, первая согнутая ложка, ручка, которая была первым подарком Рицу на день рождения, купленным на зарплату брата, и прочие мелочи, которые Рицу бережно коллекционировал. Может быть, в будущем и ему зададут те же задания на дом, и на одно мгновение он снова сможет очутиться в том, оказавшимся не таким уж и страшным, воскресенье.       У брата тоже были занятия после школы, но это нормально, они достаточно времени проводили вместе, как и надеялся Рицу. Брату нравилась внеклассная деятельность, его друзья и возможность проводить с ними время. В отличие от Рицу, он был бесконечно терпелив к людям, и ему действительно хотелось уделять им время. Он был бесконечно терпелив и к самому Рицу, и это была ещё одна светлая и добрая черта брата, которой Рицу был лишён.        Иногда Рицу малодушно ослаблял узду, в которой крепко держал свои низменные порывы, и после школы делал крюк, чтобы пройти мимо Перечнодревной старшей школы, в которой учился брат. Это происходило в те дни, когда в беговом клубе проходили тренировки на выносливость, потому что в Перечнодревной не было клуба совершенствования тела. К тому моменту, как он подходил к спортивной площадке, тренировки уже подходили к концу. Уставший, но довольный брат в промокшей от пота футболке, облепившей его спину, как вторая кожа, всегда радостно приветствовал его и никогда не злился.        Может быть, он забыл. Может быть, Рицу это приснилось.        Есть вещи, в которых Рицу не мог себе отказать. Некоторые из них плохие, недостойные вещи. Но брат простил его, и он повторял это, как мантру, пока ночью отмывал руки. Некоторые из них просто нейтральные. У Рицу есть глаза, и он не может не смотреть. Зачастую он мог контролировать направление своего взгляда, но иногда он был просто бессилен. Тонкая полоска живота, выглядывающая из-под края пижамы, когда брат потягивался и зевал. Ключицы, обнажённые широким горлом футболки. Изгиб его задницы. И бёдра. Белые, мягкие, нежные. На свете не существовало вещи сексуальнее тренировочных шорт.        А есть вещи вполне приемлемые. Такие Рицу мог себе позволить, не марая светлый образ брата и не ощущая себя потом сломанным и неполноценным. Конечно, он хорошо учился для того, чтобы успехи стали фундаментом его будущего, а родители были довольны и им, и их воспитанием. Но ещё, чтобы немного похвастаться перед братом. Потому что брат был совсем не против, брат не завидовал ему, наоборот. Брат им гордился.        Поэтому, по дороге домой Рицу хвастался высшими баллами за первые контрольные, потому что он легко смог заново нырнуть в учебный поток и наверстать всё, что пропустил, потерявшись в тумане паранойи. Конечно, брат был за него рад. Он внимательно слушал заносчивую болтовню Рицу, который не мог себя остановить, снова пойманный в ловушку внимательного взгляда, готовый трепыхаться сколько угодно, лишь бы оставаться в нём подольше. Рицу пересказал всё, о чём говорил их школьный совет на прошлой неделе, и какие именно предложения внёс сам Рицу, и как все были с ним согласны. Потому что брату нравится, когда фокус внимания направлен на Рицу, а не на него. Сам Рицу был не против, пусть и главный фокус внимания, которого он жаждал, никак не был связан со школой.        Когда они зашли в дом, дверь захлопнулась за их спинами, а Рицу наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, брат невесомым движением руки растрепал его волосы, как делал это в детстве, когда Рицу ещё не успел его перерасти. Сердце, которое только перевело дыхание, снова загнанным темпом забилось в ушах. Рицу боялся разогнуться и поднять лицо, чтобы не спугнуть эту старую милую атмосферу своим красным лицом, на котором было написано, что он снова воспринимал всё не так, как должен был. Брат смахнул кроссовки с ног и пошёл переодеваться в свою комнату, пока Рицу непослушными пальцами путался в шнурках.       В этот раз он не посмел поднять глаза и смотреть, как брат поднимался по лестнице.       Воскресенья так и оставались свободными и спокойными. Передача про загородные дома закончилась, но маму очень увлекла новая передача про рытьё траншей, и в семейных вечерах ничего не изменилось. Они всё так же собирались на первом этаже, разговаривали и смотрели телевизор в гостинной. Иногда грудь Рицу сдавливало от стыда, когда мама особенно эмоционально его за что-то хвалила. Это всегда был Рицу, и никогда брат. Она просто не знала, что это Рицу на самом деле бы неправильным и не заслуживал ни слова похвалы. Рицу врал им, скрывал свои уродливые части в темноте своей комнаты и улыбался, делая вид, что он хороший сын.        Но брат знал. Брат не винил его. Брат не считал его неправильным, он считал его хорошим и достойным своей гордости. И когда Рицу думал об этом, холодные пальцы стыда отпускали его, и он снова мог дышать, смотреть на родителей, улыбаться и чувствовать себя нормальным.        А может быть, он просто не понял. Или Рицу сказал что-то совсем не то и не так, и сам забыл об этом.       Май пух и становился таким же влажным, как сентябрь. За пару дней до наступления лета они снова сидели на диване в гостиной перед телевизором и смотрели старый фильм о мелком воре, который пытался выдать себя за сына главы якудза. Родители задерживались на встрече с какими-то общими знакомыми из огороднического хозяйства, и вечер расползался за окном, приглушая свет тонкой шёлковой занавеской.        На диване обычно сидели родители, лениво прислонившись друг к другу, когда не было жарко, и отклоняясь в разные стороны в летний зной. Этим вечером было жарко, но сложно было представить что-то, что Рицу не готов был бы стерпеть, чтобы сидеть рядом с братом вот так — соприкасаясь плечами и коленями, совсем рядом на тесном семейном диване. Длинные рыжеющие тени играли на коже брата, как полосы акварели, но Рицу постоянно одёргивал себя, чтобы возвращать внимание к экрану и следить за сюжетом. Брату нравились фильмы, но он не всегда был внимателен к деталям. Рицу в свою очередь нравилось подмечать всё, что брат мог пропустить, а потом хвастаться выловленным или даже слегка надуманным скрытым подтекстом в, казалось бы, тривиальном боевике. Брату нравились его догадки, и Рицу нравилось немного красоваться перед братом.       Это была та хорошая, безопасная вещь.       Рицу быстро забыл все теории, которые он строил о настоящем происхождении главного героя фильма, когда голова брата скользнула по спинке дивана вбок, приземлившись прямо ему на плечо. Это было чем-то новым. Раньше такого с Рицу не происходило, и всё, что он мог — это задержать дыхание, чтобы не разрушить момент, лишь бы он продолжался как можно дольше. Но момент не заканчивался ни через несколько секунд, ни через минуту, и Рицу пришлось плавно и медленно восстанавливать дыхание, боясь пошевелиться слишком заметно и спугнуть брата.        Он не спал. Рицу неуверенно заглянул в его лицо: спокойный взгляд брата был направлен в экран, а розово-оранжевые блики заката румянами лежали на его круглом лице. Он был безмятежен и прекрасен, а Рицу оглох от сердца, стучавшего в ушах. Он перестал осознавать мир за пределами их небольшой гостиной, оказавшейся в пузыре его маленькой мечты. Рицу старался дышать ровнее, но, казалось, воздух раздувал его рёбра, как воздушный шар. Он чувствовал, что ещё немного и может взлететь и продолжить парить под потолком, оглушённый, но счастливый. Ладони снова вспотели, но было страшно пошевелиться даже для того, чтобы вытереть их об штаны. Казалось, атмосферу могла разбить неудачно осевшая пылинка, настолько хрупкой она ощущалась. Пульс был похож на оглушительный рёв горной реки, и Рицу не понимал, как брат мог слышать хоть что-то из того, что говорят герои фильма, ведь сам Рицу уже не слышал ничего.        Слышал ли его сердце брат? Чувствовал ли он, как сложно Рицу было дышать? Как он нажимал на свои лёгкие, будто на поршни, не давая им работать самостоятельно и всё испортить. Как он мог не чувствовать и не знать этого? Может быть, ему было просто всё равно. Брат мог быть непреднамеренно жестоким, но в этом не было его вины. Возможно, он действительно не осознавал, что лёгким давлением своей головы он приколол Рицу к месту, как энтомолог прикалывает мёртвых бабочек к своей коллекции. А может быть, он слышал, чувствовал и знал, но просто позволял Рицу упиваться восторгом этого тихого момента свободно, как позволял ему грязные взгляды, глупое хвастовство, неуместные признания и само его существование.        Было это проявлением его доброты или жестокости? Может быть, и то, и другое сплетались в брате вместе неповторимым узором. Рицу чувствовал себя одновременно раздавленным и счастливым, он готов был отдать свою жизнь этому вечному чувству.        К сожалению, вечным оно не было, а жизнь Рицу взамен никто не принял. Щёлкнула входная дверь, впуская родителей с сумками свежих овощей, и брат спорхнул с дивана с такой лёгкостью, словно не было тех долгих секунд, минут или часов, когда он одним наклоном головы прижал Рицу к дивану с силой тысячи тонн. Рицу невидящим взглядом смотрел в бегущие титры и безуспешно пытался вспомнить: как дышать, что это был за фильм и как жить дальше, будучи оторванным от брата и не имеющим права снова прикоснуться к нему.        Конечно, Рицу справился с этой потерей, как всю свою жизнь справлялся с чётким осознанием своих границ. Сердце, почуявшее толику ранее неведомой ласки, продолжало ныть и требовать ещё, а живот при виде брата, сонно улыбающегося ему по утрам, сводило сильнее. Но Рицу был прилежным учеником, примерным сыном и хорошим братом, и он знал, что такое дисциплина. Её цепи были привычны. Он наступал себе на горло каждый день, лишь бы брат продолжал любить его и прощать. Он готов был сковать себя навечно, если придётся.        К промежуточным экзаменам он подошёл спокойнее и подготовленнее, чем к вступительным. Это не значило, что он не мог помочь брату с математикой. Помощь ему всегда стояла на первом месте в списке приоритетов Рицу, с какими бы внутренними демонами он ни боролся.        На этот раз родители были дома, поэтому они разложились в комнате брата прямо на полу, сгорбившись над тетрадями в неудобных позах. Поясница, как и плечи Рицу, уже ныли от такого положения, но он он упрямо записывал решения примеров на отдельном листе ровным разборчивым почерком, проговаривая каждый свой шаг. Брат в какой-то момент сдался и прилёг на пол, подперев голову рукой, наблюдая за тем, как Рицу заполнял лист размножающимися числами, остановившись где-то в самом начале. Тема и правда была непростой, и Рицу, особенно отвлеченному комфортом комнаты брата, пришлось трижды перечитать параграф в учебнике, чтобы быть уверенным, что он всё правильно понял. Вероятнее всего, брат уже потерялся на пути к решению, но это было нормально. В числах было легко запутаться, и брату не всегда удавалось удерживать на них своё внимание, и зачастую потерянные минусы сбивали его решение в кучу. Рицу был не против объяснить снова, или решить сейчас самому, а объяснить ещё раз позже, чтобы брат мог сдать тесты и промежуточные на приемлемый балл.        Комната была чистой и пахла свежестью, а брат надел одну из своих любимых старых футболок с растянутым воротом, и взгляд Рицу сползал на его обнажённую ключицу, но быстро возвращался к решению задач. Брат рассчитывал на его помощь. Он мог простить Рицу за многое, но сам Рицу был к себе более категоричен.        — Если это пока не кажется более понятным, то ты можешь просто пока переписать решение, чтобы сдать завтра работу, а ещё раз разобрать тему мы сможем после уроков. В запасе как раз есть несколько дней.        Лицо брата осветилось маленькой благодарной улыбкой, уголок которой спрятался в ладони, на которой он держал свою голову. Он внимательным пристальным взглядом смотрел на Рицу, снова поймав его под колпак.       — Спасибо, Рицу, — сказал он, и от мягкости его голоса у Рицу вскружило голову.       — Ах, не за что. Ты же знаешь, что я всегда рад помочь тебе, брат.        Пока брат переписывал в тетрадь ответы, Рицу мог полюбоваться его ресницами, густым веером раскинувшимися над мягкими щеками, дугой вздёрнутого носа и, конечно, заглянуть в вырез футболки. Там, если спуститься ниже ключицы, если оттянуть горловину ниже, подобраться чуть ближе и задрать голову, он мог бы увидеть что-нибудь ещё. Он думал об этом прошлым вечером. Когда-нибудь ему повезёт. Может быть, не сегодня.        День был идиллистическим, хотя и немного похожим на то роковое воскресенье. Воздух был таким же тяжёлым и влажным, и с трудом забивался в ноздри. Домашнее задание по математике всё так же лежало между ними, а Рицу с любовью, занявшей каждый уголок его существования, смотрел на центр своего мира.        Тогда он считал, что его жизнь кончена. Что он разбил, испортил, растоптал все надежды на хоть мало-мальски счастливое будущее и обрёк себя на презрение и ненависть со стороны человека, который был самым важным элементом его жизни. Тогда он ненавидел эти чувства и себя, считая, что ему нет прощения.        Но брат снова спас его. Он утешил его и залечил раны, которые Рицу сам расковырял в своей душе. Он простил и принял его, и Рицу смог простить и принять себя в ответ. Это была одна из тех сторон, которые Рицу бесконечно любил в брате, его самое сильное, но при этом исцеляющее оружие.        Брат был рождён, чтобы его беззастенчиво любили, и поэтому вслед рождён был Рицу.        — Я закончил. Спасибо.       Рицу не мог перестать улыбаться, собирая исписанные листы. Он положит их в тот же ящик, где хранил все предыдущие трофеи — доказательства, которые всё ещё были иногда необходимы, чтобы Рицу помнил, что брат всё равно его любит.        — Тогда завтра после школы продолжим, хорошо? — спросил Рицу, поднявшись с пола, и делая шаг к двери.        Брат кивнул и поднялся следом. Рицу казалось, что взгляд сегодня у него был более тяжелым и гипнотическим, чем обычно, и пульс под ним плясал в неконтролируемом темпе. Улыбка на лице Рицу расширялась и становилась глупее, но это было нормально. Он привык, брат знал, и можно было не скрывать то, каким счастливым Рицу чувствовал себя рядом с ним.       — Тогда я помогу маме накрыть на стол пока к ужину. Скоро будет готово, — сказал Рицу, протягивая руку к ручке двери.       — Рицу.         Рицу остановился и обернулся. Брат быстрым клюющим движением поцеловал его в уголок рта, промахнувшись то ли мимо щеки, то ли мимо губ, остановив его мысли, сердце и дыхание.       Лицо брата было красным, а взгляд тёмным и блестящим, как гладь бездны.        — Я тоже люблю тебя.