От крови моей
2 октября 2024 г., 13:56
Рейнира по покоям своим беспокойно ходит и пальцы в кольцах массивных мнёт. Спину тянет вместе с животом, горло с глоткой горит и жжёт, пламя ядовитое застревает в груди и наружу никак не вырвется. Рейнире неудобно, Рейнире тесно, Рейнире саднит и натирает всё тело. Босые ступни оставляют следы на пушистой шкуре, а пламя в очаге трещит, поёт, шепчет ей, баюкая все невзгоды её и печали. Но Рейнире не легче. Элинда где-то пропала, и ей самой приходится справляться с неудобствами бремени, что незнакомцами больше не были. Рейнира ходит от кресла к креслу, живот свой тугой и горячий гладит, поясницу мягко, настойчиво трёт, дышит тяжело, дышит прерывисто, сквозь трубку губ пропуская застоявшийся воздух.
Эйгон в покои её входит бесшумно, застывает в дверных губах, комом встаёт поперёк горла и тихо, исподлобья на сестру в муках глядит. Туфли её мягкие сброшены тут же, у софы резной, чулки пустыми змеями на подлокотниках драконьих лежат. Эйгон, едва прищурившись, ручку дверную сжимает, не решаясь страданье Рейниры прервать. Стража по ту сторону стоит безропотно — не могут, не смеют они роптать, коль принц пожелал сестру свою старшую навестить после разлуки столь долгой. Эйгон, глаза себе под ноги на миг опустив, границы пересекает, нарушает и двери за собой громко, ощутимо, с заявлением закрывает. Рейнира, от вторжения дёрнувшись, губы в недовольную нитку жмёт, оборачивается загнанным зверем, ладонь с живота не снимает и глазами потемневшими на Эйгона глядит.
Рейнире служанки вьют серебро в волосах, Рейнире проблески золота рубинами украшают. Рейнира смотрит в рябое зеркало и никакого счастья не видит в этих мелких, начищенных до блеска волнах. Рейнире кажется, она умирает, прямо сейчас, прямо здесь, в этом белом подвенечном платье, в этом символе её чистоты, но Рейнира знает — она не чиста. Рейнира и Кристон Коль — и больше, кажется, никто на свете не посмеет подобными подозрениями наследную принцессу оскорбить.
Рейнира служанок отпускает и остаётся в покоях одна. Свет из окон длинных на неё льётся, но никак не высветит, как бы ни старался. Рейнира драконьей чешуей сверкает, но драконы, как дети подземельные, никогда, никогда не будут чисты. Рейнира, на себя в рябь зеркальную глядя, пальцы в кольцах тонких у живота дёргает, пытаясь их оборвать. Она всегда знала, что ей уготовано, что она обязана, и как бы ни крутила она отцом, этого было не избежать. И пусть Лейнор был не худшим выходом, но Лейнор, всё-таки, был.
Рейнира губы поджимает и с тяжёлым выдохом роняет к земле глаза. Платье у ног собирается белой-белой пеной морской, сливками, молоком взбитым, но не сомнётся оно, не будет сброшено в эту ночь, сколько бы стараний ни будет приложено. Рейнира платье шелестящее подбирает и идёт из горницы к постели своей за перегородку резную, где впервые она пролила кровь. Но не её эта кровь была, не чёрная и драконья, а красная и человеческая. Рейнира на постель убранную смотрит и пытается представить себя с Лейнором в ней, но разум подводит её, подсовывая вместо кузена Кристона Коля, вместо Кристона Коля — порочного, недоступного дядюшку. Рейнира между прошлым и явью застревает, но приводит в чувства её неизвестный и тихий шорох за расписанной стеной. Первой мыслью оказываются крысы, но не могут они столько шума издавать. Рейнира, платье из пальцев мёрзлых не выпуская, направляется к потайной двери и толкает её от себя.
Из темноты, взрезанной лучом света её покоев, смотрит на неё лицо нежное, кружевное, румяное с глазами большими, искристыми, испуганными и влажными. Рейнира в коридор потайной не ступает, остаётся стоять на своей земле и только голову аккуратно, бледно склоняет, улыбку не пытаясь на губы натянуть.
— Что маленький принц здесь делает? — спрашивает она, глядя в осветлённый угол.
Эйгон глазами потерянными смотрит на неё снизу вверх, такую огромную, в свете по краям, белую с крапинами красного, красивую и чужую. Эйгон не видит в лице её ничего дурного и безобразного — наоборот, но Эйгон чувствует от неё этот страшный холод, эту неведомую зимнюю стыль.
— Я заблудился, — Эйгон губы мягкие, детские с трудом размыкает, и голос его дрожит. Он в ладошках мучных сжимает резного дракона, будто он сможет его от старшей сестры защитить.
— И как маленький принц здесь оказался? — Рейнира выпускает платье из рук и оставляет их течь вдоль тела. Она не смягчит голоса, она не смягчит взгляда — Рейнира с Эйгоном, словно с придворным взрослым, учтива и отстранена.
— Никому до меня нет дела, — говорит Эйгон языком ватным, пытаясь голос сделать стальным, чтобы слёз обиды и ужаса в нём не звучало. Рейнира лишь тихо, едва заметно, почти победно усмехается. Как вышло так, что тот комок из плоти и крови, что на свете прожил всего лишь день, был Рейнире братом, а этот, живший на свете уже четвёртый год, нет? Эйгон был выкормышем, подкидышем, зверёнышем, ненавистным приплодом, будущим вором короны её и любви отца, но не братом Рейнире, не кровью её — никогда.
Эйгон глаза свои на дракона резного опускает и хочет скорее вернуться к матери. К матери, что на солнце начищенной медью сияет, к матери, что изумрудной зеленью в темноте блестит. К матери, что лелеет его и любит, и держит подальше от страшной, голодной сестры. Эйгон чувствует, как ужас его охватывает, как одиночество приходит за ним, и слёзы его в глазах мгновенно набухают, и хочет он подорваться и сбежать.
— Маленький принц может войти и подождать, пока я пошлю за его няньками, — Рейнира в сторону двигается и свет бежит к Эйгону подхватить его на руки целиком. Эйгон на Рейниру снизу смотрит, шумно, тревожно дышит, поднимается неуклюже и не решается с места своего сойти. Рейнира подобием улыбки его подбадривает и терпеливо ждёт, замечая, как из темноты появляется его тёмно-зелёный камзол. Глаза её тут же догадливо вспыхивает, но Эйгон их не видит. Эйгон смотрит на высокий порожек в покои Рейниры и не знает, как его переступить. Рейнира, глаза свои погасив, к нему милосердно склоняется и на руки берёт, на лодочке руки устраивая. Она осматривает его, цепко и пристально, эти мягкие завитки волос, эти глаза, большие и печальные, испуганные, заплаканные, эти щёки румяные, мокрые от слёз, и чувствует тяжесть его пухлого, детского тела в своих руках, чувствует запах его молочный и свежий, чистый, как утренняя роса. Эйгон, инстинктивно за шею её обняв, пальчики свои мучные расправляет у неё на коже, не чувствуя там чешую, но чувствуя там мягкость — не родную мамину, но, всё-таки, как будто бы не такую чужую, а оттого не такую, будто бы, страшную. Рубины в серебре волос у Рейниры блестят, золото в ушах и на шее сверкает, и Эйгон на блеск отвлекается, забывая страх. От Рейниры пахнет горькими травами масел купальных, нагретым железом и выделанной кожей, но Эйгон всего этого ещё не знает и не может различить. Он только мнёт пальчиками её тонкую оголённую шею, в ладони второй сжимая дракона.
Рейнира дверь потайную за собой закрывает, Эйгона с рук не спускает и несёт его к своей резной софе со взбитыми подушками, мимоходом думая о грязи тоннелей на расшитом шёлке их. Эйгону софа больше каменного пола нравится и он слегка успокаивается, головой принимаясь крутить, рассматривая это чужое, незнакомое драконье логово, в котором пахнет резко и воздух дымно клубится вокруг. Рейнира кличет служанок, велит им послать за няньками и принца, её нежданного гостя, умыть.
— Принц поранился, — замечает служанка, когда принимается пыльные ладони Эйгона отмывать. Эйгон испуганными глазами на неё глядит, голову к Рейнире рядом на софе поворачивает, будто не знает, как с этой запёкшейся кровью быть. Он и сам этого не заметил — страх в нём был сильней, — стоит ли мне позвать мейстера, принцесса?
— Маленький принц — будущий мужчина, — отзывается Рейнира, порез серьёзным не находя. Эйгон ведь не плачет, стало быть, никакой трагедии в том нет, — шрамы — его украшение.
Эйгон не сводит с Рейниры глаз. Его дракон резной лежит с ним, рядом, разделяет их по разным мирам. Пока он здесь, Рейнира не сможет ему навредить, не сможет схватить его за упитанный бок и утащить у матери. Но Рейнира, кажется, делать этого вовсе не собирается. Вместо этого она только следит за трудом служанки и Эйгоном, что сегодня в зелёном весь.
Двери покоев её открываются, внутрь впуская королеву в свите нянек и стражи. Алисента глазами в Рейниру впивается и готова на платье белое это первой кровь пролить. У неё сердце бьётся в горле, ломает ей её тонкую, нежную лебединую шею, пока пальцы сами собой кожу друг с друга счищают.
— Эйгон! — зовёт Алисента, голосом мягко звеня. Эйгон, дракона схватив, с софы мягкой неуклюже стекает и торопится в мамины руки, под мамины глаза, к маминым крыльям — не драконьим, но мягким и родным. Алисента сына к себе прижимает, будто вырвала его из чудовищных лап. Рейнира поднимается, спины не сгибая, головы не склоняя.
— За маленьким принцем стоит следить пристальней, моя королева, — в поддельной вежливости замечает Рейнира, руки у живота сомкнув. — Он признался мне, как одиноко ему было в этот знаменательный день.
Эйгон, лоб от маминой щеки отрывая, теперь может посмотреть на Рейниру по-детски зло. Глаза голубые в тонком-тонком ободке слёз вспыхивают, исподлобья укалывая Рейниру в лицо. Рейнира только прячет удивлённую усмешку между своих губ.
— Ему передалось это праздничное волнение, только и всего, — Алисента давит Рейнире сухую улыбку, Эйгона поглаживая по волосам. — Я признательна вам за вашу доброту, принцесса. Мы не станем более отнимать у вас время — вам стоит как следует подготовиться к предстоящему супружеству, а принцу пора отдыхать.
— Сладких снов, маленький принц, — Рейнира растягивает губы, и они оказываются алыми-алыми. Алисента поклясться может, что видит за ними ряд острых наточенных зубов, тех, что не видит никто и никогда, кроме, пожалуй, её прозорливого отца. Ей приходится ласково потереть Эйгону бок, чтобы вытащить из него хоть какие-нибудь слова — только бы не дать Рейнире ещё один повод, только бы не дать ей выступ, за который она может зацепиться, чтобы взобраться наверх.
— Спасибо, — бурчит Эйгон, кипя от странной детской обиды и злости, — принцесса.
— Рейнира, — поправляет Эйгона старшая сестра, — маленький принц. Рей-ни-ра.
Эйгон размыкает мягкий рот, чтобы повторить, но замолкает вдруг, вспоминая, как ещё совсем недавно она глядела на него, словно это он самое страшное чудище, пока лицо её собственное вместе с шеей были все в крови.
— Кто позволил тебе войти? — глаза у Рейниры опасливо сужаются, а лицо становится выточенным, острым. Тело напрягается ещё больше прежнего, и Рейнире приходится спину держать прямей, муки свои усиливая.
— Твоя стража, — Эйгон выдаёт очевидное, уголки губ вниз опуская, перевёрнуто улыбаясь. В покоях сестриных всё осталось прежним, даже игрушки её бастардов кое-где прятались по углам. Разве что воздух перестал быть таким дымным, а в самих покоях будто бы стало теснее.
— Прежде чем прийти ко мне с визитом, его стоит согласовать, — Рейнира точит ножи, Рейнира лязгает зубами, Рейнира втягивает в себя весь воздух, до которого может добраться. — Я не настроена для посещений, юный принц. Покинь мои покои немедля.
— Иначе? — Эйгон вскидывает брови, в логово к сестре пробираясь медленно и с пустыми руками — кувшин с вином остался в одном из многочисленных коридоров замка, одиноким и полным. — Страже меня не прогнать — разве что развязать бойню, а твой супруг и наш дядя покинул тебя.
— По твоей милости, — Рейнира плюётся ядом, — и милости твоего брата.
— Нашего, — Эйгон напоминает Рейнире о месте, — нашего брата.
Рейнира опускает глаза, губы расправленные поджав. На столике у камина, рядом с вазой фруктовой и кувшином с вином, в ножнах темнеет длинный кинжал, оставленный Деймоном. Рейнире хватит протянуть руки, чтоб за рукоятку взяться, и Эйгон видит эту быструю стрелу глаз.
— За ужином не произошло ничего такого, чего не происходило бы раньше, — Эйгон присаживается на подлокотник резной софы, руки разводит, а затем снова складывает между колен, — разве что твой бастард меня оскорбил, пригласив мою жену на танец.
— В том не было никакого оскорбления, — Рейнира на защиту первенца встаёт грудью, — и потом, то был ответ на твой фарс, юный принц. И прежде, чем ты ответишь, я спешу тебе напомнить, что Веймонд Веларион сегодня лишился жизни за подобные слова.
— Ты отрежешь мне язык своими руками? — Эйгон подаётся вперёд и морщится, будто рот его щиплет от нестерпимой кислоты. — Или же расскажешь всё отцу?
Рейнира молча над столиком склоняется, к кинжалу оставленному тянется, придерживая живот свой налитый левой рукой.
— Или же мне стоит поискать бастардов принца в Блошином конце, — Рейнира губы расправляет, зубы едва обнажая вместе с блеском кинжала из ножен вынутого.
— Среди других бастардов наших венценосных предков? — уточняет Эйгон, протянутым вперёд оставаясь. Рейнира едва заметно дёргает верхней губой. — Что ж, попробуй. У тебя на это уйдёт куда больше времени и сил — о моих бастардах ничего достоверно неизвестно. Твоим бастардам не так повезло.
Рейнира ножны кинжальные отбрасывает в кресло, а сам кинжал любовно крутит в пальцах, глядя как пламенные блики застывают у него на боках.
— Брось, сестра, — Эйгон поднимается, мимо Рейниры проходя, на месте одном оставаться не желая, будто бы опасаясь, что она его немедленно схватит, — мы просто вспомнили былые времена, только и всего. Мы даже не стали устраивать сцен, пока отец не удалился. Думаешь, он бы смог гордиться такой ему покорностью?
— Ты оскорбил Бейлу, — напоминает Рейнира, на одном месте находиться тоже едва выдерживая.
— Нет, — Эйгон медленно качает головой, — иначе бы наш дядя снёс мне голову. Я хотел пошутить над племянником, только и всего. Ты ведь должна понимать премудрости этой игры. Твой бастард кое-что в этом смыслит, раз догадался пригласить Хелейну.
— Уверена, ему просто хотелось хоть как-то скрасить тот несчастный брак, в котором она оказалась, — замечает Рейнира, кинжал из рук не выпуская.
— Это лучший брак из всех, что мог у Хелейны быть, — Эйгон на миг снимает с себя маску, обнажая своё сожаление, злость и печаль — одним лишь блеском в глазах и кривой линией рта, — тебе кажется, твой бастард был бы лучшей для неё партией, но ты ничего не знаешь о Хелейне. Ей лучше оставаться здесь, под присмотром, где никто не вынуждает её делать то, чего ей не хочется. Здесь она в безопасности.
— С тобой? — Рейнира издевательски поднимает бровь и мнёт губы.
Эйгон глазами исподлобья на Рейниру сверкает, о весёлости и беспечности своей тут же позабыв. Он знает, он не идеальный Хелейне муж, но он Хелейне — старший брат и не позволит он причинить ей хоть какой-нибудь вред. Быть может, таким супружеством он Хелейну от всей этой грязи ограждает, почём его чужой старшей сестре это знать?
Рейнира прячется в богороще от гудящих замковых стен под раскинувшимся в высоком небе чардревом. Джекейрис здесь, рядом с ней, проживший на этом свете уже год, здоровый и крепкий, румяный, но — не Веларион. Но — бастард. Разочарование с первых мгновений своей жизни, он о том ещё не знает, а потому ещё может быть по-детски счастливым. Рейнира гладит его тёмные вьюны волос и печально, призрачно улыбается самой себе. Было бы лучшим исходом, если бы она повторила судьбу матери, если бы умерла на родильном ложе? В их первую с Джекейрисом ночь ей так казалось. Она, едва держась в собственном теле, проплакала над его колыбелькой до утра, пока Лейнор вдали от неё отходил от ссоры, а Визерис недюжинными усилиями пытался закрыть глаза. Рейнира ошиблась, Рейнира просчиталась, Рейнира не смогла укротить свою плоть, но она никогда и никому в том не признается. Она будет уповать на кровь Баратеонов, она будет уповать на злые языки, она будет клясться любыми богами, но дети её должны выжить, ибо нет в том их вины.
Эйгон, у входа в богорощу прячась, на Рейниру из темноты коридора глядит. Он привык, давно привык уже к тому, что сестра его старшая — плод ужаса и темноты, что сумерки — её обитель, что голод у неё — велик и неутолим. Эйгон видел в ней что-то страшное, непобедимое — Эйгону так говорила мать. Эйгон привык Рейниру обезличивать, что изваяния богов в септе — огромных, но далёких и глухих.
Эйгон торопился спрятаться от Хелейны, но богороща теперь оказалась занята, и Эйгон отвоёвывать её не спешит. Он смотрит исподволь за сестрой старшей, ставшей теперь совсем другой. Он смутно помнит её в бремени, ставшую больше, мягче, светлей, а сразу после разрешения — опавшей, сдувшейся, угасшей. Теперь Рейнира прячется в богороще, где нет ни глаз чужих, ни ртов, где может не держать она спину прямой и не смотреть свысока. Здесь Рейнира с тяжёлым выдохом может привалиться к коренастому чардреву и на мгновение поднять глаза в облака, блеснув в них слезами.
— Я тебя нашла, — слышит Эйгон за спиной тонкий серебряный голосок. Хелейна ножками маленькими брата достигает и замирает у его руки, когда Эйгон на неё шикает, предотвращая шум.
— Тебе разве не интересно подойти ближе? — Хелейна поднимает на брата глаза, переливаясь в полуденном свете перламутром от редких жуков.
— Он не похож на нас, — замечает Эйгон, глядя на тёмного сине-красного Джекейриса.
— Никто не похож на нас, — отзывается Хелейна, будто выплывая из туманных далей. Эйгон опускает на неё глаза, на эту тонкую, совсем прозрачную девочку, в голове держа сестру старшую, снова всю в крови.
— Пойдём, — Хелейна зовёт Эйгона за собой, — она ведь там совсем одна.
— Может, ей этого хочется, — Эйгон безразлично жмёт плечами.
— Пойдём, — Хелейна его не слышит, тянет за зелёный камзол и почти перекатывается в богорощу, но Эйгон успевает аккуратно схватить её за руку.
— Мы не должны ей мешать, Хелейна, — Эйгон сестре запрещает, Эйгон сестру бережёт.
— Мы и не станем, — тонкая ручка Хелейны из пальцев братниных выскальзывает, и Хелейна оказывается за рубежом.
— Хелейна! — шипит Эйгон и тянется, чтобы за подол платьица её схватить, но та уже бежит к сердце-дереву. Эйгон спешит спрятаться в тенях, чтобы по оклику его не нашли и не опознали, но не бежит прочь. Эйгон остаётся стоять на входе у богорощи, потому как не может бросить там свою младшую сестру наедине с чудищем из сна.
Хелейна сосредоточенно и без страха подбирается к торчащим из земли корням, и Эйгон напряжённо ждёт у неё за спиной исхода, готовый, в случае чего, ринуться за ней. Хелейна у разбросанных подушек замирает и Рейнира медленно голову свою к ней поднимает. На губах её красных появляется позволительная улыбка, и Хелейна по подушкам взбирается и устраивается рядом с Джекейрисом, полная естественного, сдержанного любопытства. Эйгон за ней пристально наблюдает, иногда взглядом на Рейниру скользя. Они не говорят, сидят в тишине, иногда лишь переглядываются, и друг друга не касаются. Хелейна занимается Джекейрисом, и Рейнира едва выдыхает, а затем резко голову в сторону входа поворачивает, ощущая на себе взгляд. Эйгон успевает нырнуть в темноту, но спрячет ли она его, если то была обитель его старшей сестры? Рейнира успокаивается, глаза возвращает и ладонь кладёт на снова налившийся живот. Ей снова страшно, но теперь — вдвойне. Что, если и этот ребёнок повторит судьбу первого? Но что, если нет? Рейнире неуютно, Рейнире хочется сбежать, но куда ей деться от собственной сути своей? Хелейна, тонкая струна на арфе, ладошку свою к сестре протягивает и кладёт её на золотой, полный живот. Рейнира удивлённо брови у переносицы сводит, но угрозы не чувствует, а потому позволяет касание продлить. Она кладёт свою ладонь сверху льняных пальчиков Хелейны и греет её с обеих сторон. Эйгон, из теней выглядывая, удивляется — Рейнира себе не подобных не ест.
— Со мной, — отзывается Эйгон, губы искривлённые размыкая, — со мной, Эймондом, нашей матерью и нашим дедом. В супружестве с твоим бастардом ей бы вряд ли так повезло — быть вдали от семьи и жить под твоим пристальным взором. Я бы ни за что ей такого не пожелал.
— Я не питаю к Хелейне никаких дурных чувств, — признаётся Рейнира на выдохе от тянущих мук.
— В отличие от нашей с Хелейной матери, — Эйгон опускает ладонь на спинку резной софы, пальцы восковые на ней сжимая, — ответь мне, сестрица, — Рейнира дёргается от подобной вольности, глаза настороженно сузив, — почему, ненавидя мою мать, ты можешь ненавидеть нас всех, но любя нашего отца, ты не в силах нас полюбить?
У Рейниры вырывается смешок на опавшем выдохе, брови удивлённо у переносицы складываются, а глаза блеск странный вокруг себя разбрызгивают. Рейнира внимательно вглядывается Эйгону в лицо, не похожее на лицо их отца, в обрамлении кружева льняных кудрей, с капризно изогнутым ртом, ровно очерченными скулами, крепким подбородком и глазами большими, почти всегда влажными, серыми, в голубизне. Рейнира снисходительно улыбается, качая головой, будто перед ней — дитя несмышлёное, то самое, что оказалось у тайной двери в логово её в свадебный день.
— Так вот, чего желает юный принц, — у Рейниры между расправленных, растянутых в улыбке губ хищно блестят зубы, — моей любви. Или же моей короны?
Эйгон тихо смеётся и плечи его по-мальчишески острые крупно вздрагивают. Рейнира не разбирает этого низкого, гортанного, почти бархатного звука, пока не видит растянутый Эйгона рот. Он улыбку свою вниз переворачивает и кивает головой, волну волос посеребрённых всколыхнув, вот так отдавая сестре должное, вот так оценивая её.
— Если ты так уж хочешь сохранить свою корону, то стоило подумать о замужестве со мной, — говорит Эйгон — слишком легко, чтобы эту мысль воспринимать всерьёз, — а не с нашим кузеном или с нашим дядей.
— Юный принц пришёл, чтобы предложить мне себя? — Рейнира голову чуть склоняет, прозорливо на Эйгона глядя из-под опущенных тонких бровей.
— Я пришёл, чтобы сказать правду, которую ты, очевидно, как и наш отец, не в силах признать, — Эйгон жмёт плечами, голову коротко вперёд вытягивает и брови вскидывает. У Рейниры вся благодать сходит с лица, губы вновь становятся недовольно поджатыми, а из глаз исчезает всякое, появившееся было там лукавство и насмешка.
— Мне стоило удавить тебя в твоей колыбельке, — выплёвывает Рейнира, сжимая в одной руке кинжал, а второй растирая чрево с беспокойным плодом, — а вслед за тобой и Эймонда, а после — Дейрона, пока его не отослали в Старомест. Хелейну я бы, пожалуй, пощадила.
Эйгон за сестрой мрачнеет следом, взгляд сталью валирийской наливая. Какая была бы в том пощада, если бы Хелейна осталась единственной выжившей, если бы смерть приходила к ней, но не брала к себе, а оставляла наблюдать её за своим трудом? Эйгону вдруг, на какую-то долю при мысли о Хелейне и его братьях Рейниру становится жаль. Одинокая, загнанная по углам, многими порицаемая, презираемая, она не могла положиться ни на кого, кроме их отца, что погибал в том числе от своей слепой к ней любви. У неё были незаконнорождённые дети, что требовали вечной защиты её, и дети, рождённые в браке, что легко могли права первых отнять. У неё был супруг, что трона жаждал ещё до рождения её — и вряд ли жажда эта когда-нибудь будет утолена. И больше у неё не было ничего — никого.
Эйгон снисходительно Рейнире улыбается, сочувственно, жалостливо глядя ей в глаза.
— Отчего же не удавила? — тихо, полновесно спрашивает он, почти хищно, почти угрожающе подаваясь вперёд.
Эйгон из душного Драконьего Логова выходит и ждёт, пока блюстители выведут его Солнечного Огня. Сегодня ему предстоит первый полёт, и Эйгон чувствует эту щекотку в желудке, это предвкушение в груди и в сердце. Бастарды Рейниры здесь, собрались посмотреть, как он будет взлетать. Эйгону нравилось быть в их глазах чем-то вроде идола, быть чем-то вроде мерила. Эйгону нравилось дёргать их за ниточки, глядя в их щенячьи, тёмные глаза, видя там какую-то странную преданность. Эйгону нравилось (не)видеть там сестру. Эймонда с ними сегодня нет — ему тяжело даётся всё, что с драконами связано, когда у самого него нет даже яйца. Эйгон натягивает перчатки и бравирует перед сыновьями сестры, пряча этот едва-едва зарождающийся перед небесами страх. Может ли вообще Таргариен бояться высоты? Есть ли в крови его страх синего неба? Что ж, разве что страх с него упасть. Эйгон поднимает голову в перистые облака и видит в разрывах перинных голубой шипастый хвост. Хелейна села в седло чуть раньше него, да и дракон ей достался ценный — Пламенная Мечта, большая, свирепая и сапфировая, заставшая ещё Завоевателя. Хелейна любила летать, если не пропадала в своих покоях, часами рассматривая свою коллекцию ползучих гадов, чего Эйгон совсем не понимал, даже подначивал её за это порой — но без истинной, зловонной злобы.
Пламенная Мечта небо собой заменяет, широкой тенью закрывая площадку перед входом в Логово. Солнечный Огонь мелодично отзывается из глубин на её рокот, появляясь из пещерной темноты. Тело его солнечным блеском, рассыпанным золотом ударяет всем по глазам и жжёт их нестерпимым сиянием. Эйгон был горд этой величественностью, этой красотой своего переливчатого дракона и не променял бы его ни на кого другого, будь ему предложен даже сам Балерион Чёрный Ужас. Пламенная Мечта опускается на землю, клубы пыли взмётывая, вытягивает шею, гребнями серебряными встряхивая. Хелейна, румяная, растрёпанная и счастливая, виднеется у неё на хребте.
— Тебе, наконец, позволили подняться в небо? — кричит Хелейна с высоты своей драконицы, ласково брату улыбаясь, сыновей сестры взглядом тёплым задевая.
— Мне не нужно ничьё дозволение, — хорохорится Эйгон, — я принял решение сам.
Он бросает беглый взгляд на своих племянников, не заметили ли его заминки, но Джекейрис с Люцерисом поглощены великолепием Пламенной Мечты. Эйгон подходит к драконице ближе, осторожно ступая, пока блюстители тут же рядом велят ей стоять смирно. Пламенная Мечта припадает на грудь, приближая свою маленькую наездницу к земле, и Эйгон, предусмотрительно крыло её голубое обойдя, помогает Хелейне спуститься.
— Тебе обязательно понравится, — обещает Хелейна, глядя на него снизу лучистыми глазами, — и ты больше никогда-никогда не захочешь сесть на лошадь.
Эйгон Хелейне мягко кивает, едва улыбаясь. Хелейна гладит Мечту по толстой шкуре и позволяет с драконоблюстителями уйти. Пламенная Мечта на прощанье тихо рокочет, Солнечного Огня приветствует тихим рыком, и скрывается в пещерной темноте Логова.
— Карета за тобой уже прислана, — говорит Эйгон сестре, опуская ладонь худую ей на плечо, — сир Кристон тебя проводит.
Хелейна послушно кивает и тут же чутко голову вскидывает в небо, откуда льётся на них тихий, растянутый и гулкий звук. Жёлтое чешуйчатое тело чужим, разросшимся солнцем закрывает над Логовом почти все небеса. Солнечный Огонь вытягивает длинную шею с рогатой головой и поёт в ответ. Сиракс громадным вихрем проносится в вышине, стервятником кружа над землёй.
— Мы вместе летали наперегонки до Сумеречного Дола, — простодушно делится Хелейна с братом, — Мечта принесла меня первой туда и обратно.
— Ты летала с ней? — Эйгон опускает голову и над сестрой нависает собственной матерью, но Хелейна испугаться не успевает.
— У неё ребёнок во чреве, — поясняет Хелейна, плечи тонкие слабо подняв, — страшно вот так летать одной.
— Ты ничего не сможешь поделать, если что-то случится, — наседает Эйгон, мельком успевая подумать, что ей одной, такой маленькой, такой хрупкой тоже летать не стоит. Но такого теперь не повторится. Теперь Эйгон всегда будет летать с ней вместо их старшей сестры до тех пор, пока Хелейна достаточно не подрастёт.
— Я смогу привести помощь, — возражает Хелейна, — Пламенная Мечта очень быстрая, она отнесёт меня, куда ни попрошу.
Эйгон смотрит в это чистое лицо младшей сестры, пока над ними кружится их сестра старшая на своём жёлтом, песочном чудище с мелкими кинжальными чёрными зубами, и гадает, откуда в ней к этому ужасу, к этому ночному кошмару Эйгона столько сочувствия и, кажется, любви.
— Сир Кристон ждёт тебя, — напоминает Хелейне Эйгон, кивая на карету с эскортом из стражи вдалеке.
— Могу я посмотреть, как ты взлетаешь? — упрашивает брата Хелейна, глазами ласково его лицо вытянувшееся ощупывая.
— С того места, где стоит сир Кристон, — разрешает Эйгон, чувствуя неумолимое приближение Сиракс и нарастающее беспокойство Солнечного Огня. Хелейна коротко, ободряюще сжимает Эйгону ладонь в перчатке и направляется к карете вдалеке.
Эйгон приближается к Солнечному Огню, и тот верным питомцем тычется носом чешуйчатым ему в худую мальчишескую грудь. Сиракс грузно приземляется с грозным рёвом, вытягивая шею и водя хвостом-палицей по сторонам. Рейнира, там, наверху, сидит с прямой спиной и вздёрнутой головой, не сгибающая хребта даже в третьем своём бремени. Эйгон на сестру и её чудище бросает отстранённый взгляд и взбирается в седло. Они почти равняются, но Рейнира всё равно остаётся выше. Она не торопится выпускать поводья из рук, медленно, пристально оглядывая Эйгона верхом на драконе.
— Маленький принц наконец решился полетать? — произносит Рейнира, свой твёрдый, каменный рот размыкая. Сиракс мотает рогатой головой, издавая взволнованный клёкот.
— Ты не можешь больше звать меня маленьким принцем, сестра, — с нажимом отзывается Эйгон, поводья в ладонях своих сжимая. Он держит спину, он сидит, как влитой, глядя на Рейниру, сохраняющую величие, но не сохранившую прежнего тела. Она поправилась, налилась в плечах, в груди, в бёдрах, но пока не расплылась в безобразии бесконечного материнства. С каждым бременем в ней появлялось что-то свирепое, звериное, грозное — что-то страшное, что могло запросто утащить Эйгона в темноту быстрее прежнего. — Иначе я начну звать тебя принцессой-старухой или придумаю ещё что-нибудь острее. Или же начну звать как-нибудь иначе вовсе не тебя.
Эйгон не оборачивается, но Рейнира понимает, куда был направлен удар.
— Если посмеешь, — отзывается она, поводья натягивая. Сиракс ревёт, напрягаясь в теле и в задних лапах, готовая толчком взлететь с места. Эйгон слышит в её тоне угрозу, видит закипающую ярость её чудища и мягко, беззвучно направляет Солнечного Огня в небо. Дракон с гулким хлопком крыльев поднимается, медленно, но верно унося Эйгона дальше от земли. Рейнира продолжает сидеть в седле и держать Сиракс наготове. Чего ей стоит натянуть поводья и погнать её следом за юным, ещё не окрепшим Солнечным Огнём? Чего ей стоит подкараулить его в вышине и вгрызться в шею, напав из слепого пятна? Один только рывок на себя — и королевство будет оплакивать юного принца, первый полёт которого обернулся трагедией, а после ещё долго будет оправляться от череды потерь — принц Эймонд, а за ним и далёкий, чужой принц Дейрон отправятся за старшим братом вослед. Рейнира не сводит глаз с золота в небе, что становится всё мельче и мельче, что колет ей тонкими иглами глаза. Её дети, её сыновья стоят здесь, на земле, дети, которые должны унаследовать трон, унаследовать жизнь в обход всем законам, традициям, правилам и богам. Кто сможет её хоть в чём-то потом обвинить, кто сможет хоть чем-то потом её причастность к трагедии доказать? Рейнира медлит, а Солнечный Огонь поёт самой настоящей птицей, устремляясь ввысь, унося своего всадника в разорванные облака, а с земли Рейнира слышит нетерпеливый клич своих детей.
— Ты был долгожданным сыном, — Рейнира лениво ведёт оголёнными плечами, тонкие жерди ключиц под кожей выставляя, — твои вторые именины были поистине пышным празднеством. Юный принц никогда не задумывался, почему вдруг исчезла эта отцовская к нему любовь?
Рейнира кинжал на столик откладывает, уверенная, что нанесла Эйгону достаточный на сегодня урон. Но Эйгон только губы изогнутые плавно растягивает, усмехается, тихо и низко, головой кивнув.
— Наш отец зарезал свою возлюбленную жену, достопочтимую королеву и твою мать лишь за тем, чтобы извлечь из её чрева себе наследника, — вкрадчиво, размеренно напоминает сестре Эйгон, будто ужас этот она была способна хоть когда-нибудь забыть, — что угодно, только бы трон не достался нашему дядюшке. Ты всё ещё полагаешь, что любовь нашего отца — высшее благо, а не чума, поражающая всех вокруг?
У Рейниры от тяжёлого выдоха опадает налитая от бремени грудь. У Рейниры от наглости Эйгона сжимает горло. Рейнира растирает своё чрево, Рейнира гладит свой беспокойный плод. Каждое бремя для её матери действительно было бременем, каждое родоразрешение — испытанием поединком, судом Семерых. Рейнира молчала, Рейнира не признавалась, но она так и не простила отцу выбор. Она не думала об этом, она старалась из глубин памяти этого не поднимать, но с каждыми своими родами страх приходил за ней, страх оказывался сильней — что, если предпочтут не её? Что, если жизнь её окажется не дороже этого кричащего безымянного кровяного комка?
Рейнире бы выстоять, выдержать удар, но она на сегодня вся до дна выпита. Она смеряет Эйгона безразличным взглядом и оставляет его без ответа, повернувшись к нему спиной — так недальновидно.
— Уходи, — велит Рейнира из последних сил, чтобы по швам не разойтись, — юный принц принёс мне достаточно хлопот этим днём.
Эйгон смотрит, как рука её бессильно опирается на высокий столик, задевая раздетый кинжал, а всё тело её раздавшееся, пышущее жизнью, источающее этот зреющий жар, как плод, на солнце спеющий, кренится вбок. Эйгон видит, как безутешно она растирает чрево, как спину пытается руками держать, как зубы сжимает, чтобы выдох усталый в стон изнеможённый не превратить. Эйгон сосредоточен, Эйгон внимателен, Эйгон пристально за телом Рейниры следит, как за зверем диким, вышедшим из темноты. У Эйгона это вошло в странную привычку — ждать её очередного бремени, чтобы уловить эти изменения, чтобы почувствовать эту могучую силу, что способна в себе человека взрастить. Эйгону нравилось, действительно нравилось, как наливалась в такие времена сестра, как становилась она похожей на хищницу, на карательницу грозную, находясь притом совсем без кожи, в самом слабом своём положении, что усугублялось с каждым днём. Чем ближе был срок родоразрешения, тем уязвимее была Рейнира, тем чаще требовалась ей верная, любящая рука. Любящая её, обязательно её — и больше, чем того, кого она в себе носила.
— Твои муки действительно так непереносимы? — Эйгон делает твёрдый к Рейнире шаг, глазами очерчивая чёрный её силуэт.
— Ты бы знал, если бы бывал с Хелейной в её бремени, — отзывается Рейнира, осклабившись. Рейнира ненавидела это, она не переносила этого на дух — собственной беспомощности, собственной нужды. Но Рейнира неистово и неистребимо любила своих детей.
— Я был, — Эйгон жмёт плечами, но Рейнира этого не видит. Рейнира этому не верит. Она только голову поворачивает, недоверчиво, насмешливо на Эйгона косясь.
— В нашем положении и в нашем долге нет её вины, — Эйгон подходит ближе, подбирается, крадётся, показывает зверю свои пустые, безопасные руки, — как и в том, что она мне сестра. Вы все поняли её слова так, как вам того захотелось. Деймону даже показалось это забавным, но бывал ли он с тобой в твоём бремени? Да, я часто игнорирую Хелейну, но лишь как жену. Да, я напиваюсь, потому что спать с собственной сестрой, которую я помню совсем девочкой, невыносимо. Особенно, когда она отмечена сходством с нашей матерью. Смогут ли твои бастарды лечь с ребёнком, что ты носишь сейчас во чреве, если это девочка? Смогут ли они зачать с ней дитя?
— Юный принц, никак, гордится собой, — Рейнира не желает, упрямо не желает снова показывать ему своего лица, но Эйгон уже близко, Эйгон дышит ей на оголённое плечо, пламенем своим её опаляя.
— Так уж у нас заведено, — говорит Эйгон, глядя на профиль её точёный, благородный, — таковы наши проклятые традиции, которыми мы привыкли гордиться. Ты гордишься этим наследием, сестра? Готова ли ты его сохранить?
— Разве юный принц не видит? — Рейнира полубоком к нему встаёт, так, чтобы живот её круглый затемнел в очаговом пламени.
Эйгон, губы мягко, в скрытой улыбке поджав, ладонь раскрытую к Рейнире протягивает и опускает на поясницу, бережно, осторожно, будто касается чужого драконьего хребта. Рейнира реагирует молниеносно, Рейнира зубастой пастью руки вонзается ему в запястье и глазами горящими угрожающе Эйгона пронзает.
— Твоей служанки слишком долго нет, мейстерам ты не доверяешь из-за отца, твой муж сопровождает твоих детей на Драконий Камень, а смена положения облегчения тебе не принесла, — шуршит бархатом голоса Эйгон, едва над Рейнирой возвышаясь, — я могу размять тебе спину. Хелейне всегда помогало.
Эйгон упрямо держит ладонь на шипастой сестриной спине, пока глаза его темнеют, медленно и тягуче. Рейнира в лице его ищет признаки угрозы, но как быть ей, если Эйгон всегда для неё угрозой был? Эйгон только делал вдох — и жизнь в Рейнире замирала. Эйгон выдыхал — и смерть Рейниры отступала прочь.
— Твой муж оставил тебе кинжал, чтобы ты смогла защититься, — Эйгон сестру успокаивает, Эйгон сестру уговаривает, — ты в любой миг можешь пустить его в ход.
Рейнира по лицу Эйгона глазами бродит, ото лба в кромке льняных волос, до глаз озёрных, до скул острых, до красного капризного рта, до юной груди, до узкой талии, до пустого ремня. Ткань платья её расшитого плотная, узорная, но Рейнира чувствует, как течёт сквозь, прямо к коже её Эйгоново настойчивое, широкое касание. Рейнира пальцы свои с запястья братниного убирает, и шрам её в полумраке сверкает страшной улыбкой луны. Рейнира встаёт к Эйгону спиной, Рейнира восходит на плаху. Эйгон ладони широкие, плотные на поясницу ей опускает, становясь близко совсем, так, что горькие травы и калёное железо беспощадно жгут ему нос. Эйгон касание углубляет, усилив нажим, и Рейнира против воли прикрывает глаза.
— Вот твоя самая досадная ошибка, дорогая сестра, — опускает голос Эйгон, губы ближе к уху Рейниры поднося.
— Впустить тебя сюда? — предлагает ответы Рейниры, живот свой пламенный обеими руками оглаживая. — Позволить тебе взлететь тогда и не впиться твоему дракону в глотку?
— О-о, — удивлённо и коротко тянет Эйгон, — что ж, одна из. Ты ничего не знаешь о нас, сестрица. Ты ничего не знаешь обо мне.
Эйгон смотрит на лишённого глаза брата и не может побороть в себе отвращение — не к брату, но к вынужденному увечью его. Эйгон думает, он бы вряд ли такое вынес, но Эймонд, кажется, совершенно спокоен и по-взрослому выдержан, пока мать их готова кровь пролить даже самым страшным богам — даже тем, что Старую Валирию убили. Эймонд даже не плачет, пока Хелейна рядом едва выносит этот ужас. Эйгон аккуратно касается её руки там, в темноте и в тайне, инстинктивно, по-братски, забывая, что венец брачный над ними уже занесён.
Рейнира лжёт. Она рдеет гладкими щеками, блестит сытыми глазами и нагло лжёт. Эйгон наконец это видит — видит своими глазами, а не глазами матери. Рейнире всё равно, на ком лежит вина. Рейнире всё равно, чью сторону примут боги — Рейнире нужна лишь сторона её отца. Воля государя — воля всего государства. Рейнира закрывает своим телом, что недавно разрешилось от бремени, своих окровавленных бастардов. Она в крови наводила ужас даже юной, но дети её жалки.
Эйгон смотрит на мать в гневе, страшную и красивую одновременно, но Рейнире, кажется, и этот гнев нипочём. Она от подруги бывшей вынесла достаточно — Эйгон видел, как этот кровавый след через весь замок пытались отмыть служанки. Рейнира без всякого сострадания требует, чтобы Эймонда допросили, чтобы слухи о бастардах её утратили силу. Эймонд мужественно прикрывает мать, брата о том не предупредив. Эйгон теряется, когда отец на него набрасывается, уже утративший часть плоти и крови своей. Эйгон, Хелейну рядом с собой чувствуя, бегло смотрит на Эймонда, бегло глядит на мать, но на Рейниру не смотрит.
— Посмотри на них, отец, — говорит Эйгон, собравшись. Эйгон уверен — Визерис никогда, ни единого раза в жизни по-настоящему не смотрел, — все знают.
Эйгон рискует, голову едва повернув, и тут же напарывается, падает на мечи, сестрой старшей заточенные. Рейнира жжёт его ненавистью, Рейнира полосует его презрением, Рейнира рот поджимает от отвращения. У Эйгона дрожь по телу пробегает, неприятная и страшная, но не потому, что отец на него кричит. Сестра его старшая одними глазами сначала отнимает ему руки, ноги, голову, напоследок отрезая член. У Эйгона внутри всё от холода крутится, Эйгону хочется сбежать, но Эйгону прятаться негде.
Алисента, правосудия не получив, хватается за нож. Алисента проливает кровь. Хелейна уже не выносит этого пекла, и Талия, служанка матери, прячет её у очага. Эйгон на сестру младшую смотрит и понять не может, зачем и её притащили сюда? Хелейна единственная из всех, кому здесь совсем не место.
Кинжал окровавленный на пол каменный падает с грохотом, будто распались все из трона мечи. Эйгон видит сестрину кровь, что в полумраке и отсвете пламени чёрная, глянцевая, густая. Эйгон её ненавидит, как и всё, что производит она на свет, но кровь её, медленная, тягучая, стекает на пол прямо по пальцам её восковым, что ручей под ликом луны. Эйгон смотрит на эти тонкие нити, на пропитанный темнотой вспоротый рукав, на плоть под ним — красную, влажную, блестящую и чувствует странный прилив крови собственной по всему телу. Людской гул внезапно стихает, и Эйгон только и слышит, как капает у Рейниры на пол каменный горячая, ядовитая, дурная кровь.
Эйгон мешком вваливается в отведённые ему на Дрифтмарке покои, когда произошедший ночной ужас как будто бы затихает. Визерис снова обманулся, Визерис снова поверил в этот штиль, но Эйгон знает наверняка — ни он, ни Эймонд не собираются этого спускать, не собираются этого прощать. Их матери не удалось отнять око за око, стало быть, они сделают это сами, но позже, когда возмездия никто не будет ждать.
Эйгон двери тяжёлые за собой закрывает и устало приваливается к ним, закрывая режущие глаза, где в темноте век бьётся пульсом алая сестрина плоть. Эйгон не успевает опомниться, как горло его перехватывает горячая, крепкая, влажная ладонь, а воздуха в покоях перестаёт хватать.
Рейнира над братом нависает, одной рукой сжимая ему глотку, другой сдавливая грязный рот. Эйгон не может сделать вдох — это Рейнира все покои в себя вобрала, это Рейнира всего лишь раз вдохнула, опередила его. Это Рейнира собой всё заполнила, своим плодоносным телом, пахнущим песком и морем, рассохшимся деревом и своим порочным дядюшкой Деймоном. Рейнира на Эйгона напирает, Рейнира звериными глазами на него глядит, и жрёт, жрёт, жрёт, не переставая, а Эйгон себе назло и не думает умирать.
— Стало быть, юный принц распускает грязные слухи, — шипит Рейнира, глядя на Эйгона сверху — он уже дорос до отца, но она будто бы всегда будет больше, — разве ему не дорог его язык?
Эйгон, оправившись от первого мига ужаса, на инстинктах руку поднимает и пальцы вдавливает в кожный разлом. Лицо у Рейниры искажается, об сомкнутые зубы разбивается низкий, короткий, болезненный стон. Рука раненая выше локтя перетянута, чтобы остановить кровь, но плоть разверзнута, обнажена. Эйгон, пальцы в горячую трещину погружая, от стона этого обнаруживает внутри у себя огненную змею. Он зубами в мрамор ладони впивается, вынуждая сестру тиски свои разжать.
— Ты никогда не думала, сестра, что своей яростной защитой делаешь все эти слухи правдой? — плюёт ей Эйгон прямо в лицо, но Рейнира нутром вся пошла в отца — Рейнира часто бывала слепа.
— В этом нет никакой правды, — кривится Рейнира, — есть лишь измена. Я есть корона, я есть государство. Пороча меня, ты порочишь всё королевство, юный принц.
— Что ж, я, очевидно, не первый принц, что тебя опорочил, дорогая сестра, — Эйгон смелеет, Эйгон позволяет себе впрыснуть яд.
Рейнира с размаху ставит ему ладонью своей на щеке клеймо. У Эйгона от ожога внезапного на глазах выступают злые слёзы.
— В следующий раз будет меч, — предупреждает Рейнира, злость свою, кажется, кое-как усмирив.
— Никто не посмеет поднять меч на перворождённого сына короля, — заносится Эйгон, впадая рядом с этой огромной, чужой и страшной Рейнирой в детство.
— Ты действительно так считаешь, юный принц? — Рейнира смотрит на него снисходительно, напитываясь этим чувством собственной власти, почти млея от братниного горла в своей окровавленной руке.
Эйгон вместо ответа жмёт Рейнире на изувеченную плоть. Рейнира стон и в этот раз давит, выдыхает рвано и горячо, Эйгону согревая лицо. Огненные змеи во чреве у Эйгона множатся. Рейнира разжимает пальцы и Эйгона на волю (не)выпускает. Она молча его с ног до головы оглядывает, но на этот раз не отнимая у него ничего. Разве что оставляя, вот только что?
— Сладких снов, юный принц, — роняет Рейнира брату милостыню в ноги.
— Катись в пекло, принцесса, — Эйгон держится, чтобы не броситься растирать саднящее горло, Эйгон держится, чтобы кровь сестрину вместе с кожей своей с себя не снять.
Рейнира, усмехается, высокомерно головой едва кивает и берётся за ручку дверей.
— Рейнира, юный принц, — напоследок напоминает она, — Рей-ни-ра.
Двери за ней с грохотом закрываются, и Эйгон плюёт оскорбление сестре вслед. Он берётся за испорченное красным горло, на пальцах чувствуя чужую дурную кровь. Огонь внизу живота его медленно расползается выше и ниже, дальше и глубже. Эйгон знает это тяжёлое, приятное чувство, что вскоре перетечёт ему в чресла. Эйгон кипит от злости, Эйгона разрывает от ненависти и отвращения, но чресла его ожидаемо наливаются, тяжелеют, пока перед глазами за разрозненной плотью всплывает гневное лицо старшей сестры.
Эйгон помолвлен. Эйгону уготовано брачное ложе с младшей сестрой. С сестрой, которой он приносил всех ползучих гадов, которых только мог найти, хотя и брезговал к ним прикасаться. С сестрой, что на его глазах впервые пошла. С сестрой, с которой у них был свой секретный язык, язык молчания и лёгких, тёплых касаний. С сестрой, что он сам сажал на Мечту в её первый полёт. С сестрой, что он так отчаянно от чудовищ берёг. Но пальцы у Эйгона в крови, и кровь эта его жжёт. Эйгон подносит ладонь ближе к лицу. Красная, свежая, яркая, такая же, как у него, как у Хелейны — как у всех них. Такая же, но всё равно чужая. Эйгон несмело, робким юнцом пальцы подносит ко рту и, пока никто не видит, касается ими розового языка. Соль на кончик падает и щиплет щекоткой. Эйгон ладонь от горла спускает вниз, к тяжёлому, плотному животу и распаляющимся чреслам. Щека его горит от ладони Рейниры, шея саднит от пальцев её, язык от крови её приятно немеет. Эйгон держит под веками её гневное лицо со рдеющими щеками и сытыми глазами. Эйгон к чреслам своим пылающим тянется и ненавидит себя.
Рейнира губы поджимает, кольца на пальцах сложенных на чреве теребит и глаза закрытыми держит, пока Эйгон, грудью её задевая, мнёт ей поясницу, глубоко, медленно и, страшно в этом даже признаться, бережно. Рейнира не понимает, зачем ей его знать. Рейнира думает, ей этих скудных крох достаточно. Да и так ли важно знать Эйгона, если не он стоит сопротивления во главе? Рейнира Эйгона не знает и никогда не хотела бы его знать.
— Юный принц хочет меня в чём-то обвинить? — Рейнира не раскрывая глаз размыкает рот. Так проще, так легче — представлять, что это не Эйгон вовсе, а её законный перед богами муж. Но подлость в том, что законный перед богами муж это делал редко. У Деймона были свои счёты с женским бременем как таковым.
— Возможно, — Эйгон ведёт головой, большими пальцами круги по телу сестры старшей выписывая. Ткань узорная сбивает ему ощущение, сбивает ему чувство, но мысль о том, что он наконец-то касается у Рейниры тела, будоражит его, будто того мальчишку, что в крови её измазался раз и навсегда, что пал вместе с ней.
— Ты могла бы это предотвратить, — Эйгон голову склоняет, разглядывая разгладившееся Рейниры лицо, почти умиротворённое, с точёным носом и линией челюсти. Губы, всегда недовольно сжатые рядом с ним, расправляются, грудь в тесноте платья поднимается мерно, широко, с замиранием. Эйгон глазами скользит по сестриной шее из мрамора, бледного золота в свете пламени, падает на выступающие при движении ключицы, замирает на луке плеча, и губы свои пересохшие смачивает языком. — Ты старше, сестрица, от тебя ждут мудрых решений. Я не говорю о любви, но простого участия к нам было бы достаточно. Хелейна, если помнишь, всегда тянулась к тебе, всегда была к тебе добра.
— И я никогда не отталкивала её, — Рейнира помнит, Рейнира всегда где-то в глубине души была ей благодарна, этой маленькой, тонкой девочке, что, кажется, была даром богов для всей их проклятой семьи, для всего их испорченного рода.
— Но никогда не подпускала ближе, — возражает Эйгон, ладонями выше и ниже ощутимо скользя, заставляя себя грудью к Рейнире не прижиматься, — даже Хелейну, что для тебя не угроза. Не говоря об Эймонде или обо мне.
Эйгон ладони свои со спины Рейниры убирает, и её отвращает та пустота, то сожаление, что ощущает она в себе проблеском. Это всё из-за бремени, говорит себе Рейнира. Это, шестое, было особенно тяжким. Это, шестое, было не таким уж необходимым, но Рейнира безумно хотела иметь хотя бы одну дочь. Это всё только из-за бремени, уговаривает себя. Из-за бремени и чувства покинутости, что приходит к ней каждый раз, когда Деймона рядом нет.
Но Эйгон не отстраняется и дальше не отходит, Эйгон остаётся рядом, здесь, с ней. Он ладони тянет вперёд, ниже, скользит по её тяжёлому, наполненному животу, и Рейнира пальцами в запястья его вонзается, отстраняясь, пытается вырваться из тисков и возвращает в глаза первозданную, хищную злость.
— Не тревожься, — произносит Эйгон, будто перину мягкую стелет, чувствуя, как Рейнира в запястья его упирается, наседает, пытается продавить, ощущая весь её вес и предательски от этого замирая, — этому меня научила служанка матери. Хелейне было тяжело носить близнецов, и Талия показала, как можно облегчить её ношу.
Рейнира в полном смятении глазами по лицу Эйгона мечется, но он так благожелателен, что это пугает Рейниру вдвойне. Что, если он лжёт? Что, если всё это — одна большая западня, что вот-вот с грохотом хлопнет, откусив Рейнире её шипастый драконий хвост? Что, если всё это — очередной хитрый план Отто, чтоб справедливость попранную восстановить? Но что, если всё это правда? Что, если Эйгон ей не лжёт? Рейнира сжимает Эйгону запястья, скользя по ним пальцами и снова наверх взбираясь. Он подобрался к ней, когда она совсем была без кожи, когда она сама была беспомощной, как ребёнок. Он подобрался к ней как чудище из темноты, которого сам всегда боялся. Которым Рейнира сама всегда для него была.
— Никто не узнает об этом, — обещает ей Эйгон, глазами по-прежнему тёмными мягко светя, — я никому не скажу.
— Юному принцу это грозит большей опасностью, чем мне, — Рейнира пытается вернуть себе самообладание, Рейнира показательно обнажает зубы и глаза для верности переводит на раздетый рядом кинжал.
Эйгон в ответ только тянет уголок красной влажной губы, и тяжёлый живот Рейниры аккуратно приподнимает.
— Пекло, — вырывается у Рейниры горячий, беспомощный, облегчённый, сродни стону, вздох. Эйгону мгновенное опьянение властью бьёт в голову и сразу в пах. Рейнира по запястьям его соскальзывает на ладони голые, в тёплой шершавой коже, и замирает там, глубоко выдыхая от облегчения, поджимая босые пальцы на шкуре, едва не откидываясь головой Эйгону на плечо. Висенья во чреве замирает, Висенья во чреве измену вершит вместе с вероломной матерью своей. Эйгон живот тугой в руках своих держит крепко и ни единым мускулом не дрожит. Он и сам тяжело дышит, когда Рейнира, за грани все переходя, глаза закрывает и назад откидывается, сама отгрызая себе булаву-хвост. Она всей тяжестью, всем телом своим ложится Эйгону на грудь, голову укладывая на плечо, лица будто в муке к нему не поворачивая. Рейнира глубоко дышит, Рейнира пытается сопротивляться, но не выходит у неё, не выходит даже открыть глаза, чтобы просто на руки эти под чревом своим посмотреть. Юное тело брата, ещё не растравленное вином и блудом, жмётся к ней тесно, жмётся к ней близко, и Рейнире даже мерещится тягучее напряжение его.
— Ты ведь понимаешь, дорогая сестрица, что мы сможем выжить лишь так? — шепчет Эйгон, к уху сестры наклонясь. Рейнира хочет откинуться дальше, бьётся в его тисках, отчаянно дышит и морщится в лице, судорожно отыскивая в себе хотя бы одну из острот. Но она беспомощна, она проклята и беспомощна, и потеряла власть. Рейнира теряет власть уже, кажется, навсегда.
— Как только ты взойдёшь на трон, ты потребуешь себе мою голову и головы моих братьев. Следом ты лишишь головы моего сына, а мою дочь ты пощадишь так же, как пощадишь Хелейну — выдашь их обеих замуж. Хелейну — за своего бастарда, а Джехейру — за одного из своих законных сыновей. Как только взойду на трон я, мне будет нужна твоя голова, голова твоего супруга, ваших законных детей, а ещё твоих бастардов. Наш отец при смерти, дорогая сестра, раскола государства нам не избежать. Разве что… — Эйгон замолкает, опускается ниже, носом задевая, вспарывая сестре шею. Рейнира, разомлевшая от долгожданного облегчения, пылающая от чужеродного стыда, вздрагивает.
— Кто подослал тебя? — выдыхает Рейнира, не раскрывая глаз, но уже снова твердея. Она не хочет прерывать это короткое блаженство лёгкости, её зубы сжимаются намертво от ненависти к себе и отвращения к Эйгону, и она не может позволить собой управлять.
Эйгон, глаза закрыв, забывается, теряет контроль, упускает всё из виду. Он вопросительно мычит, носом острым по шее сестры проводя, вдыхая этот страшный запах её — запах плодоносной, дикой женщины.
— Твоя мать решила попытать счастья снова? — Рейнира набирается сил, Рейнира от земли гневом питается. Рейнира руки Эйгона от себя отдирает, и он, очнувшись, бережно чрево её опускает. — Или же это твой дед, что всё это время пытался управлять нашим отцом, а теперь решил взяться и за меня? Что ж, передай им мой ответ: я не отдам Железный трон ни тебе, ни кому бы то ни было другому. Король назначил наследницей меня, и я исполню свой долг несмотря ни на что. И меня не пугает никакая цена.
Рейнира стоит против Эйгона, Рейнира глазами его терзает, режет, жжёт. Рейнира готова уничтожить, стереть его, вобрать в себя и пожрать в один присест. Эйгон растянуто, понятливо мычит, поджимая губы. Руки его ещё полны её чревом, это останется с ним навсегда, как и её на пальцах и горле кровь.
— Король слеп и не видит дальше своего носа, — замечает Эйгон, но Рейнира слышит только Отто, — как ты не видишь дальше законности своих бастардов.
— Законность моих сыновей равна их жизни! — Рейнира не выдерживает, Рейнира наступает, Рейнира оказывается с Эйгоном лицом к лицу.
— Их жизнь не продлится долго, если всё останется прежним, — говорит Эйгон, глядя в её зияющие глаза, — они умрут, дорогая сестра, и в том нет никакой разницы, как. По моему приказу или же на войне за трон.
— Стало быть, юный принц готов открыто предъявить права на Железный трон, тем самым совершив измену? Тем самым объявив войну? — Рейнира ищет в глазах Эйгона решимость, Рейнира ищет в глазах Эйгона тот самый драконий огонь.
— Железный трон равен жизни моих братьев и моего сына! — Эйгон падает в низы, повышая голос, вибрируя им, что литаврами. — Быть может, ты жаждешь его для того же — ради жизни своих детей. А может быть ты просто избалованная властолюбивая сука, которая не остановится ни перед чем. Откуда мне знать?
— После таких оскорблений юный принц ещё надеется на какой бы то ни было союз? — делано удивляется Рейнира, лукаво глядя на Эйгона исподлобья. Эйгон молчит, едва возвышается над ней, и молчит, одним только взглядом по лицу её и телу ненавистному проходясь.
Рейнира тянет к нему руки, и Эйгон остаётся стоять, не сдвинувшись. Ладони её восковые опускаются ему на нежные щёки, большие пальцы принимаются тереть ему светлую кожу, такую же, как у неё. Эйгона жгут её кольца, Эйгону её пальцы кожу разъедают. Она смотрит на него, как на любимое дитя, как смотрит на всех своих сыновей, законных и нет, так, как могла бы смотреть, будь у них всё иначе, и улыбается, светло и чисто. Эйгона начинает тошнить.
— Даже если оба мы не были бы связаны узами брака, юный принц, — ласково тянет Рейнира, — я бы никогда не согласилась выйти за такого щенка, как ты.
Эйгон ощутимо усмехается, лицо своё искусное из ладоней Рейниры забирая. У Рейниры в пальцах остаётся мягкая кожная рябь от его нахальной ухмылки.
— Пару мгновений назад, ты, кажется, извивалась в руках такого щенка, как я, — тихо, глубоко и мрачно напоминает ей Эйгон, наклонившись совсем близко. В Рейниру вонзается стыд, злость, и желание — всё одновременно, всё сразу, окатывает её горячей и едкой волной, забирая себе всё её измученное тело. Рейнира взгляд тяжёлый с Эйгона не сводит, хочет отнять глаза и у него, но соскальзывает, не удержавшись, на его красный, капризный рот в персиковой кожуре, и Эйгон, поражение заметив, тянется её поцеловать.
— Она здесь, — сообщает Эйгон Хелейне, когда входит в её покои. Хелейна, от вышивки отрываясь, приветливо ему улыбается и кивает головой. Эйгон проходит глубже, к играющим в ворохе подушек близнецам. — И её дети, наконец, выглядят подобающе.
— Эйгон, — Хейлейна поднимает на него укоризненные глаза.
— Что? — Эйгон невинно жмёт плечами, поглаживая детей своих по льняным из серебра волосам.
— Мне не хочется сегодня туда идти, — признаётся Хелейна, в теле опадает.
— Тебе разве неинтересно посмотреть на неё и её бастардов? — Эйгон смотрит на Джехейриса, на свою маленькую капельку, с его носом и большими глазами. Эйгон смотрит на Джехейру, капельку Хелейны, тонкую и нежную, точно молодой вьюнок. Эйгону нравилось на них смотреть, на эту чистоту и свежесть, к которой и он мог приложить свою руку. Эйгон опускается с детьми рядом, притягивая Джехейриса на согнутое колено к себе.
— Интересно, — соглашается Хелейна, — но у меня дурное предчувствие.
— Не тревожься, — Эйгон пытается сестру успокоить, — она лишь хочет снова обвести всех вокруг пальца и доказать, что её бастарды вовсе таковыми не являются. Ты примешь их? — Эйгон поднимает на Хелейну глаза, — будешь ли ты с ними обходительна теперь, когда они отняли у Эймонда глаз, а она этому потворствовала?
Хелейна вздыхает, и печаль отражается на её лице. Она беспокойно катает иголку в руках, пока глаза её пусто блуждают по полу.
— Эймонд не заслужил такого увечья, это правда, и мне жаль, что его не исправить, — отзывается Хелейна тихо и какое-то время спустя, — но я не люблю все эти склоки из-за законности и наследования.
— Я знаю, — Эйгон мягко, понимающе на сестру глядит, барабанный живот сыну пальцами растирая, — знаю, Хел. Ты не создана для всего этого, как и для того, чтобы быть в этой семье. Но, быть может, ты — единственная, кто хоть как-то может сделать её чище.
Хелейна брату благодарно и светло улыбается, переводя взгляд на близнецов с ним рядом. Эйгон ладонью своей касается мучных пальчиков Джехейры, которыми однажды и она будет полотна великолепные ткать.
— Матушка сказала, отец велел устроить ужин, — Хелейна видит, как меняется Эйгон в лице, как гаснет в глазах его даже самый маленький всплеск света.
— Я не хочу туда идти, — произносит Эйгон зреющим, бунтующим юнцом. Визерис хочет отужинать с семьёй, но семьёй он считает лишь свою первую и единственную дочь, что вышла замуж за его младшего брата.
— Я знаю, — успокаивает его Хелейна, — но мы бы могли сделать для отца что-нибудь хорошее в последний раз. Он умирает, ты ведь знаешь.
— Что хорошего он сделал для нас, ты можешь вспомнить? — Эйгон вскидывает голову, резко и почти обиженно. Волны светлых волос сглаживают резкость в его чертах, но глаза горящие погасить не могут.
— Разве мы всегда обязаны платить каждому той же монетой? — Хелейна складывает руки на коленях и подаётся вперёд, глядя Эйгону в сверкающие глаза. Эйгон порывисто дышит, челюстями вперёд и назад водит, опуская глаза. Эйгон не знал, должны ли они всегда вносить соразмерную плату, но Эйгон знал, что долг его заключается в чём-то другом.
— Идём, мать просила не опаздывать, — Эйгон отпускает Джехейриса и поочерёдно целует детей в серебро макушек, перед глазами новых и правильных детей чужой, старшей сестры держа.
Они оказываются в тронном зале первыми, и Отто Хайтауэр занимает телом своим великим Железный трон. Эйгон ждёт, когда двери распахнутся, чтобы впустить внутрь его раздавшуюся и вновь понёсшую сестру. Эйгон не видел её шесть лет с тех пор, как она оставила на нём свой след, а он, презирая себя, себя же ублажал, кровь её ощущая на языке, хватку её чувствуя на горле, тело её чувствуя повсюду вокруг себя. Эйгон о Рейнире старался не думать, но призрачный образ её помогал ему зачинать близнецов, и Эйгон за это винился перед Хелейной. Эйгон о Рейнире старался не думать, но она с детских лет его преследовала, таилась в темноте и во снах, а теперь, назло ему и его досточтимой, набожной матери, имела власть над его мужским естеством.
Рейнира в тронный зал почти вплывает в свите бастардов своих и такого же безрассудного мужа, как она сама. Рейнира только делает шаг, а Эйгона тут же обдаёт этой волной новой жизни, что зреет в ней, этой силой её, женской, поглощающей и рождающей, этой слабостью её перед собственной природой. Эйгон глаз с неё не сводит, пока она приближается. Эйгон глазами жадными скользит по этим оголённым плечам, по шее гибкой, по ключицам под кожей, обводит взглядом всё её тело, абсолютно чёрное, ненавистное ему тело, и замирает, глядя на выступающий округлый живот. Рейнира на него не смотрит, Рейнира прямо на Отто глядит. Ей сегодня предстоит трудный бой, ей сегодня снова нужны все её силы.
Когда десница призывает наследницу к ответу, Эйгон видит, как недовольна она своей позицией, как устала она стоять на своём, но Эйгон почти восхищается подобной её упорностью. Эйгон видит её ложь — Эйгон знает каждое движение этой Рейнириной лжи. Рейнира повторяет всё снова и снова, Рейнира притворяется жертвенной овцой, но Эйгон видел, как она дала позволение Деймону одним лишь кивком — позволения на любые зверства его во славу её имени.
Когда двери тронного зала снова отворяются, впуская внутрь едва живого короля, Рейнира незаметно облегчённо выдыхает. Деймон помогает брату взойти на трон, и Рейнира медленно и плавно оборачивается, победно на Алисенту глядя. Она знает, за всем этим стоит хитроумный десница короля, а за ним мелькает лисий хвост его плутовки-дочери. Рейнира, кольнув Алисенту, наконец, удостаивает и Эйгона. Она осматривает его с макушки до пят, липко, оценивающе, горячо. Эйгон подрос, быть может, даже возмужал, и Рейнира это видит. Мальчишеская тонкость из тела его не ушла окончательно, и осталось в нём это сладкое, парное молоко вместо кожи.
Рейнира возвращается на место, вновь становясь любящей матерью, и берёт Люцериса за руку, прижимая её к своему животу. Визерис восстанавливает справедливость — справедливость, что на руку лишь ему и его дочери, но Веймонд Веларион больше не может терпеть. Он взбешён, разъярён, и требует, снова требует правосудия для дома своего, но гнев его подводит. Веймонд ведётся на провокации, Веймонд поддаётся шёпоту Деймона и выплёвывает правду, что знают все, но притворяются, будто это оскорбление и ложь. Веймонд Веларион теряет половину головы и мешком безжизненным падает на каменные плиты. Хелейна в ужасе отворачивается, Эйгон проверяет её взглядом и выступает вперёд, закрывая ей обзор. Эйгон смотрит на льющуюся по швам пола кровь и поднимает глаза на Рейниру. Ни одна чёрточка на лице её не искажается, ни один мускул на лице её не дрожит. Она смотрит на труп своего оскорбителя и медленно и туго с Эйгоном глазами встречается. Рейнира будто предупреждает, шепчет ему — будь осторожней, юный принц, однажды я спущу этого бешеного пса и на тебя. Эйгон уголки губ в ухмылке тянет, не сбегая от её глаз. Вот она, Рейнира Таргариен, наследница Железного трона и Отрада королевства. Рейнира Таргариен, трон этот готовая любимыми путями заполучить, потому что она — единственное выжившее дитя, избалованное вне всяких пределов, не знающая отказов. Единственное выжившее дитя, которое Визерис всё равно своей любовью слепой убьёт.
Измождённого короля покидает остаток сил, и Рейнира, заботливой дочерью став, торопится к трону ему на подмогу. Но Алисента оказывается быстрей. Они с сиром Арриком помогают королю спуститься и неспешно ведут его прочь до его покоев. Рейнира остаётся у подножия трона стоять, глядя на груду эту смертоносную, на сотни сплавленных в одно мечей. Когда-то она сидела на ступенях на королевских ассамблеях и училась государством управлять. Теперь ей хочется, чтоб на ступенях сидел её старший сын, Джекейрис Веларион, когда она государством, наконец, править начнёт.
— Верно говорят: нет места лучше дома, правда, сестра? — Эйгон подходит к Рейнире ближе, Эйгон становится с ней у подножья. Рейнира голову поворачивает и снова вглядывается в него, пристально, цепко, сузив глаза. Эйгон, на трон взглянув, встречает бесстрашно сестрин взгляд. Он губы держит растянутыми, приветливо ей улыбаясь, издевательски принимая её в свой дом. Рейнира кривится, дёргает презрительно уголком рта. Висенья во чреве её начинает беспокоиться от проделанного труда.
— Жаль, что твоя королева-мать позабыла о том, что дом этот также принадлежит и мне, — холодно говорит Рейнира, под знамёнами Семерых находиться не желая. Она не верила, никогда не верила и никогда не молилась. Даже тогда в Великой септе Бейлора, когда Алисента пыталась научить её, она лишь сделала вид, потому что знала — боги безрассудны, эгоистичны, им нет дела до людей.
— Тогда тебе не стоило так надолго покидать его, — предлагает Эйгон, небрежно пожав плечами, — но, наверное, твоим бастардам, всё-таки, не стоило отнимать у моего брата глаз прежде этого.
Рейнира сверкает глазами и угрожающе их сужает, губой верхней презрительно дёрнув. Визерис за увечье Эймонда всё-таки её наказал и велел ей отплыть на Драконий Камень, чтобы стычки меж их детьми прекратить. Но какой был в этом толк, если ненависть давно в их телах проросла, а Эймонд, как бы ни желал, новый глаз отрастить себе не мог.
— Юный принц скучал по мне? — Рейнира смотрит на Эйгона лукаво, снисходительно, исподлобья мягко.
Эйгон оглядывает её с головы до ног: белую голову, светлые острые глаза, нос с горбинкой, поджатые губы, шею гибкую, ключицы тонкие, грудь, налитую и стеснённую корсажем платья, живот пышущий, длинный шрам на правой руке, пальцы в кольцах и подол чёрный, к которому медленно-медленно ползёт красная кровь. Эйгон губы поджимает, в улыбке перевёрнутой их опуская, и едва качает головой, руки внизу сцепив.
— Твоих бастардов мне не хватало гораздо больше, сестрица, — отзывается Эйгон.
— Ты так ничему и не учишься, принц, — Рейнира будто разочарована и кивком головы лёгким указывает ему на тёмное позади пятно. Эйгону не нужно оборачиваться — тошнотворный запах разверзнутой плоти уже держит его за горло.
— Эйгон, принцесса, — Эйгон имя своё красным ртом выразительно произносит, — Эй-гон.
Он оставляет сестре усмешку свою у ног, прямо между подолом её чёрным и ползущей к ней кровью. Эйгон разворачивается, к Эймонду направляясь, пока Деймон одними глазами наизнанку его выворачивает и стервятникам отдаёт.
Рейнира ощущает на губах чужой, лёгкий Эйгона поцелуй. Предупреждающий? Просящий? Рейнира не понимает, только чувствует следом руки его по талии и выше по спине, пальцы, что сжимаются на ней в жажде кожуру толстую разорвать и до мякоти сочной добраться. Рейнира на инстинктах поджимает рот, и губы Эйгона по ним стекают. Эйгон не сдаётся, Эйгон не отступает, Эйгон принимается мягко лёд губами своими дробить, рукой Рейниру за талию целиком перехватывая. И она в руках его умещается, заполняет их целиком, ничему больше места не оставляя. Рейнира животом тугим в Эйгона упирается, горячим, живым своим животом, пальцами грудь ему скребя и к горлу подбираясь. Она чувствует, как легко и тихо начинает тянуть ей низ живота, как кровь из него, затрепетавшая, ниже течёт. Рейнира, чтобы выдохнуть, размыкает рот, и Эйгон следом их губами широко обхватывает, чтобы смять. Рейнира попадается, Рейнира пропадает. Пальцы её беспомощно доползают Эйгону до горла, но не смыкаются там, не душат, а только кончиками мелко царапают, не оставляя следов. Эйгон шумно дышит, Эйгон мнёт своей чужой и старшей сестре рот, всё ближе к себе её прижимая, стремясь этот жар её внутренний на себе ощутить. Его горячий язык режет Рейнире нёбо, его пальцы сдавливают ей рёбра, и Рейнира выдыхает ему прямо в рот, обжигает ему губы, снимает с них эту персиковую, тонкую кожуру. Эйгон забывает всё, зачем в логово к сестре приходил, пока она в руках его, плодоносная, земляная — вся целиком в его руках. Эйгон плавится от жара, внутри и снаружи, Эйгон пламя драконье не может пережить, когда пальцы Рейниры тянутся выше, к его вьющимся льняным волосам, зарываются в них и тянут назад. Эйгон с громким выдохом, голодным причмоком отрывается, когда к горлу его оказывается приставлена сталь.
Валирийский кинжал холодом царапает кожу выше ворота, Эйгон глаза на лезвие тёмное косит, губы красные, припухшие облизывает, тяжело дышит ртом, и грудь его ходуном ходит. Он пальцы на теле Рейниры сжимает и не желает её выпускать, глядя на губы её, такие же красные, такие же раскрытые, глядя в глаза ей, тёмные, плавкие, полусытые, полузлые.
— У тебя нежное, прекрасное лицо твоей матери, — тихо произносит Рейнира, свободной ладонью Эйгона за лицо придерживая, большим пальцем падая в острую скулу ему, — и её лживый змеиный язык.
Эйгон с коротким мычанием усмехается, но Рейниру по-прежнему не выпускает. Если руки он сможет разнять, вся кожа его, парная, молочная, окажется к ней приплавленной, к этому абсолютно чёрному и ненавистному телу его старшей чужой сестры.
— Не упускай возможность узнать, на что способен мой лживый змеиный язык, — хрипло отзывается Эйгон, жадно к ней наклонившись. Рейнира голову отстраняет, на кинжал сильнее давя. Эйгон глазами по лицу её быстро и разочарованно пробегает, на губах застывая, на шею падая и скатываясь ей на грудь. Рейнира рот красный хищнически растягивает, щёку его большим пальцем всё поглаживая.
— Раз уж ты заговорила о лицах, — Эйгон на боль в шее не отзывается, Эйгон клонится ниже, достигая уха сестры, — мне всегда было интересно узнать: ты видишь лицо нашего отца, когда трахаешь нашего дядюшку?
Эйгон чувствует, как Рейнира зло шевелится в его руках, но он даже не думает хватку ослаблять. Больше никогда, больше ни за что он не хочет только призраком тела сестры обладать, только образ её вызывать в памяти. Рейнира за волосы его оттягивает, и Эйгон откинуться вынужден, шею крепкую вытянув, оголив. Эйгон обнажает зубы, белые, ровные, как жемчужины на подбор, скатывая с губ выдох горячий со смешком.
— Видишь, стало быть? — издевается он, не замечая, как кровь его начинает за ворот литься.
— Как Отто представляет себе наш союз? — спрашивает Рейнира, глаза сузив. — Он согласен предать чистую невинную Хелейну мечу? Или же хочет сослать её в Молчаливые Сёстры?
— Мне дали имя Завоевателя, — отвечает Эйгон, не дрогнув, — на меня возложат его корону, а отец передаст мне его меч. Почему я не могу взять себе вторую жену?
— Ты не Завоеватель, — презрительно, с мрачным удовлетворением замечает Рейнира.
— Но и ты не Висенья, — улыбается Эйгон, сжимая тело её в руках своих сильней. У Рейниры грудь взмётывается от глубокого, резкого вдоха, и сама она на мгновение замирает, почувствовав эту тяжесть, приятную тяжесть внизу живота. Приятную и предательскую, что стоит вырезать немедля тем самым кинжалом, которым Эйгону она льёт кровь.
— Убирайся, юный принц, — Рейнира кинжал от горла его отнимает и свободной рукой упирается ему в грудь. Эйгон пристально в лицо её вглядывается, в глаза ей долго и глубоко глядит, рук упрямо и своевольно не размыкая. Рейнира по руке его скользит и пытается Эйгона с себя содрать. Эйгон пальцы расправляет и руки отнимает резко, без предупреждения, так, что Рейнира тут же будто бы опадает.
— Дай знать, если передумаешь, — говорит Эйгон и аккуратным мазком, коротким касанием гладит Рейнире налитый живот. Рейнира кинжал в пальцах перекатывает, ясно намерения обозначая. — Принцесса.
Эйгон, головой кивнув, бровью ведёт и разворачивается, направляясь у выходу.
— Принц всё никак не усвоит урок, — протягивает Рейнира ему в спину. Эйгон в полуобороте замирает, голову в ожидании склонив.
— Рейнира, юный принц, — говорит она, — Рей-ни-ра.
Эйгон ей широко улыбается, обнажая жемчужные зубы, и на ватных, слабых ногах выходит вон. И как только двери за ним закрываются, Рейнира торопится опереться на спинку близкого кресла и бёдра с силой сжать, чтобы волны пламенные прекратили прибывать. Она скользит ладонью по спинке, спотыкаясь, и шумно, часто дышит, ладонь с кинжалом тылом прижимая к чреву. Она теперь вся голая, она теперь — без кожи. Шкуру драконью унёс на себе её брат, словно герой, чудище победивший. Рейнира, бёдра сжимать не переставая, смотрит на кровь на ребре кинжальном. Чёрную, как у неё, но совсем чужую. Рейнира спинку кресла выпускает и пальцем большим собирает нутро Эйгона с лезвия. Кровь её не обжигает, но обволакивает тут же, переливаясь тёмным драконьим стеклом. Рейнира тянет палец ко рту, замирает, сомневаясь и себя клеймя, а после губами палец обхватывает, кровь Эйгона слизывая юрким языком. На кончике становится солоно, терпко, и в горле начинает першить. Рейнира глаза закрывает, голову назад откидывает и бёдра продолжает сжимать сильней.
__________
Рейнира блаженно протягивает гудящие ноги к пылающему очагу, утопая в кресле. Она поглаживает себя по животу, где внутри Висенья тихо-тихо шевелится. Элинда явилась почти сразу после ухода Эйгона, принесла Рейнире тёплого питья, чтобы жжение в глотке усмирить, размяла поясницу и ноги, собралась было помочь ей раздеться, но Рейнира отослала служанку прочь. Ей по-прежнему тесно и душно в этой узорной клети, но снимать её Рейнира пока не торопится. Она сидит в кресле, глядя на пляску пламени, ощущая руки Эйгона по телу своему — плавкие, горячие, жёсткие. Рейнира трёт себе чрево и кинжал мужнин крутит в руках, пока Эйгон её всё ещё касается, пока Эйгон её снова клеймит. Рейнира думать себе о том запрещает, но голос тела, голос плоти её порочной сильней, громче, явственней. У Рейниры между бёдер ещё тепло, и она расслабляется, в кресле свечой оплывая и спускаясь всё ниже, платьем своим шурша. Рейнира всегда хотела быть Деймоном. Младший брат короля, прославленный рыцарь и драконий всадник, Порочный Принц, он всегда призраком касался её мечтаний, казался ей чем-то близким, чем-то родным — большим, чем просто дядюшкой. Только с Деймоном Рейнира могла быть откровенной, только с Деймоном они говорили на языке их предков — только с Деймоном всё казалось ей правильным и живым. Вот только однажды ночью он оставил её в борделе одну, полуголую, голодную, томящуюся от вожделения, не позаботившись о том, чтобы провести её обратно в замок. Кто знает, что стало бы с наследной принцессой, если бы не сир Харвин, бывший тогда в дозоре, решивший Рейниру на волю богам не отдавать. Рейнира с тех пор к борделям питает лишь ненависть и мысль разорить каждый из них, когда взойдёт на трон, греет ей грудь. Рейнира поняла много позже — так Деймон хотел её опорочить, стащить её с трона и расчистить дорогу себе, но, кажется, пойти решил иным путём, когда убил свою первую жену, чтобы в брак войти с племянницей. Во второй раз Деймон оставил Рейниру на собственной свадьбе её — испарился, растаял, когда началась драка, давка, кровопролитие. Сир Харвин и тогда оказался рядом, и Рейнира больше не захотела его отпускать. Деймон оставался призраком, ближе к себе по-настоящему никогда не подпуская, но сир Харвин был живым, телесным, искренним. Когда же Деймон вернулся, в Рейнире снова что-то зашевелилось, тёмное и вязкое, и больше не угасало. Они легли вместе прямо на похоронах его жены, умершей родами. Тогда Рейнире это не казалось чем-то таким уж ужасным, как и их скорая свадьба, но теперь предательская скользкая мысль холодила ей череп. Любил ли Деймон хоть одну из своих жён? Способен ли он на любовь? Она провела с ним долгие годы, но он по-прежнему оставался ей недоступным почти всегда. Рейнира трёт своё полное чрево, где зреет их с Деймоном дитя, и крутит его кинжал в своих пальцах. Позволит ли он Джейсу быть наследником, если дети его рождены в законном браке и имеют больше на то прав? Не станет ли он разжигать междоусобных войн между братьями? Рейнира не знала. Хотела верить, но доподлинно не знала. Мысль о том, что она — только лишь ступень, всегда жила в ней, но Рейнира прятала её по тёмным углам, всё пытаясь изменницу истребить. Рейнира думает об Эйгоне, о младшем брате чужом, что теперь вырос, что держал её как мужчина, и было в том не меньше страсти, не меньше желания, чем в касаниях её законного мужа. Рейнира отрицала головой, но телом ей нравилось — полным, живым телом своим она чувствовала потребность, желание, нужду. Чувствовала и проклинала себя за это. Здесь проходила та трещина, за которую ступать она не хотела, та грань, в которой Деймоном она не хотела быть, в которой Деймоном она боялась стать. Эйгон рос на её глазах — если ему случалось под них попадаться. Рейнира не заметила, как из пухлого малыша он вырос в тонкого юношу, в котором уже пробудилась эта жажда познания, женского тела, ласки. Рейнира порой замечала, как жадно он смотрит на дородных служанок, и как странно порой смотрит на неё, особенно в бремени. Рейнира ему лишь презрительно усмехалась, но черты его были тонкими, искусными, а тело гибким. Ей иногда становилось интересно, успел ли он познать женщину и был ли первый опыт его в борделе таким же, как и её. Рейнира вряд ли бы расстроилась, если бы это оказалось так. Но принц рос, принц готовился мужать, и красота его валирийская расцветала назло проклятью их валирийской крови. Рейнира почувствовала что-то странное тогда, в ту самую ночь, где сын её лишил глаза её чужого младшего брата, а Деймон оскорбил память жены своей на мелком, остывшем песке — дважды. Рейнира была сыта, была довольна, когда пришла дурная весть и пробудила в ней злобу. Она прижимала вытянувшегося Эйгона к дверям, держа его за крепкую шею, ладонь свою прижимая к его красным капризным губам, и чувствовала свою над ним власть, видела блеск в его глазах — признаки страха, ненависти, отчуждения, отвращения — и чего-то ещё. Эйгон давил ей на свежее увечье, не желая отступать, проявляя выдержку, не смея убегать — и Рейнира впервые увидела в нём что-то от Таргариенов, что-то от дракона — что-то от самой себя. Рейнира думала — то тёмное и вязкое проснулось, когда вернулся Деймон, но что, если нет? Рейнира была совсем юной, когда начала замечать эти странные, неродственные взгляды у Деймона. Они были Таргариенами, они привыкли мешать кровь, и та платила им мёртворождёнными детьми, детьми-уродами с драконьими чертами, провидцами и безумцами. Их собственная дурная кровь травила им тело, искажала их судьбы, влекла их к запрету, границы и правила попирая. «У вас Таргариенов странные обычаи», — и глаза у Алисенты полны отвращения, полны неприятия. Она никогда не поймёт, как возможно это, желать собственную кровь и плоть. Она никогда не поймёт — и в том будет её награда. Быть может, Алисента и впрямь выдала дочь свою за сына собственного, чтобы её обезопасить, но видела ли она, как смотрит сын её на свою старшую чужую сестру на этом первом и последнем их семейном ужине? Рейнира видела, если удосуживалась посмотреть. Эйгон сидел почти напротив, рядом с первенцем её, рядом с ошибкой её и разочарованием. Эйгон глазами в ненависти на отца их глядел и спускался на сестру рядом — и тогда ко взгляду примешивалось иное желание. Рейнира улыбалась лишь Деймону, на Эйгона взглядывая лишь вместе с Джекейрисом. Эйгон теперь стал другим, стал крепче и мужественней, но черты лица сохранил тонкие и рот оставил капризным. Капризным и красным, всегда влажным от вина или собственного языка. Рейнира глазами с ним столкнулась лишь раз, когда отца их уносили, а она поднялась его проводить. Эйгон смотрел на неё снизу, охватывал глазами целиком, стекая с макушки на плечи открытые, ключицы острые, стиснутую грудь и тугой живот. Рейнира, взгляд от отца оторвав, поторопилась от назойливости Эйгона избавиться, но увидела в глазах его то же, что и тогда впотьмах его покоев — Эйгон смотрел на неё снизу, а у неё была вся над ним власть. То самое тёмное и вязкое шевельнулось в Рейнире вновь, но теперь не Деймон был этому виной. Муж её по-прежнему оставался рыцарем, по-прежнему мог выиграть почти любой бой, но тело его порой теряло пылкость, сноровку, гибкость. Тело его было покрыто ожогами, стало грубой кожей вместо сатина былого. Рейнира отвращения к тому не испытывала, но порой ловила себя на желании касаться мягкого, нежного, тонкого. Как горло её ненавистного младшего брата. Рейнира знает, отец ей как-то сказал — Отто Хайтауэр планировал их с Эйгоном поженить, но что бы то был за брак? Что бы делала она с ним, своим четырёхлетним братцем у алтаря? Сколько бы лет ей пришлось томиться, прежде чем Эйгон, наконец, смог её познать? Отто преследовал одну лишь цель, Рейнира уверена, и отец её это пресёк. Но разве не все они хотят этой цели достичь? Корлис, Рейнис, Деймон и Отто — и даже сама она, Рейнира Таргариен, наследница Железного трона и Отрада королевства. Разве не едины они в этом своём порыве, в этой их жажде? И есть ли здесь место чему-то ещё? Рейнира глаза прикрывает, выдохнув тяжело. Ладонь её находит покой на чреве, а вторая с кинжалом зажатым опускается безжизненной плетью с подлокотника. Рейнира устала, Рейнира ещё не взошла на трон, но мечи его уже изрезали ей всё тело, выпили всю её кровь. Рейнире хочется забыться сном, забыть обо всём, что вокруг неё затягивается, сеется, готовится взойти. Рейнира недовольно головой о спинку кресла бьётся и слышит застенный шорох. Она выпрямляется, прислушиваясь, и шорох не прекращается. Рейнира с трудом поднимается, расслабление из тела изгнав. Пальцы сжимают кинжал, пока идёт она на звук, к той самой тайной расписанной двери. Рейнира кинжал удобней перехватывает, чрево своё ладонью пряча, и открывает дверь. Эйгон, вальяжно к проёму прислонившись, протяжно глядит на неё из темноты, губы медленно в улыбку расправляя. Рейнира голову выше поднимает, и возвращается к ней всё, что она испытала здесь, в этот вечер, возвращается без предупреждений и с новой силой, а кровь его отлитой медью вспыхивает у неё на языке. — На этот раз не зови мою мать, — Эйгон без разрешения и без спроса шагает внутрь и дверь за собой закрывает, — сегодня она нам здесь ни к чему. — Если юный принц пришёл за ответом, — Рейнира не делает и шага назад, не позволяя Эйгону глубже в логово своё войти, и остаётся стоять на том же месте, кинжал в руке сжимая, — то он остаётся прежним. — Правда? — Эйгон оказывается совсем близко, вопрос ей в лицо жарко выдыхая. Он глазами блуждает, снова от самой макушки до глаз, до губ, до шеи, груди и чрева, и руки его от желания касаний зудят. — Ты не в постели, а всё ещё на ногах, да и платье не сменила, а тебе в нём неудобно и тесно. Ты ждала моего прихода, сестра? Ждала, чтобы платье это снял с тебя я? Эйгон пальцами проводит по кромке расшитого выреза, кожу голую у Рейниры намеренно задевая, жажду коснуться сестры глубже едва унимая. Рейнира рвано выдыхает, когда жар к бёдрам возвращается, усиливая напор. Эйгон, с кромки выреза спускаясь, взбирается ей на изгиб плеча, тянется вверх по гибкой шее, голову выше Рейнире приподнимая, так, чтобы видеть её глаза и всё, что она в них так отчаянно прячет. Эйгон губы облизывает и склоняется к её губам, вновь поцелуем Рейниру размягчить пытаясь. Но Рейнира и не думала остывать. Рейнира искры зародившиеся задуть пыталась, но сделала только хуже, но распалила внутри себя пожар. Эйгон скользит рукой второй сестре по талии и выше, на жёсткий корсет, продавливая ей рёбра жадным касанием. Эйгон наступает, руку с лица отнимая и за спину Рейнире заводя, чтобы снова она целиком оказалась в его руках. Он напор усиливает, целует жадно, с голодным и влажным придыханием, шумно и тяжело дыша. И Рейнира отступает. Рейнира ладонь свою по груди Эйгону вверх снова тянет, когда он торопится прижать её к резной перегородке, чтобы точно не вырвалась, чтобы точно не сбежала. Живот её тугой и пылающий упирается в него препятствием и не даёт Рейниру в себя глубже вжать, но Эйгону всё равно. Даже кинжал, что Рейнира в пальцах бессильно сжимает, не может остудить его пыл, не может заставить его повернуть назад. Эйгон исступлённо целует свою старшую чужую сестру и чресла его наливаются бьющейся кровью, когда язык её горячий по-свойски скользит ему прямо в рот. Рейнира пальцами слабо Эйгону грудь царапает, руку вторую с плеча ему свешивая. Хватку кинжала она ослабляет, но никак не выпускает из рук, даже тогда, когда Эйгон судорожно юбку её в складки собирает, торопясь до кожи, до тела её добраться. Эйгону юбка чёрная на сгиб руки ложится неудобным жёстким ворохом, но ему становится плевать — плевать совсем на всё, когда ладонь его мягкого бедра сестры касается. Он стискивает пальцы, срывая у Рейниры с губ пульсирующих вдох, и змеи огненные внизу живота его жгут сильнее. Эйгон долгим, длинным касанием тянет ногу Рейниры себе за спину, стремясь прижаться к ней всё тесней. Рейнира сопротивляется, Рейнира упирается, Рейнира с тяжёлым выдохом отстраняется, ладонь в дрожащую грудь Эйгона уперев. — Даже если, — задыхается она, губы Эйгона со своих языком смазывая, вкус его крови на корне языка держа, — верховный септон разрешит нам пожениться, каков будет порядок наследования? Я ни за что не поверю, что ты позволишь наследовать Джекейрису в обход своего собственного сына. Эйгону сложно сосредоточиться, Эйгону сложно её слова разобрать, пока бедро её дородное течёт по ладони его священным маслом. Эйгону приходится облизнуть губы, закрыть глаза, головой качнуть, бедро Рейниры с неохотой из пальцев выпустить — но только не выпустить её целиком. — Я не позволю, — туго отзывается Эйгон хриплым, низким голосом, ладонь Рейнире на талию возвращая, — никто бы на моём месте не позволил, иначе это снова приведёт государство к расколу. Наследником трона будет Джехейрис, но чтобы прекратить распри, Хелейна согласна на брак Джехейры с одним из твоих законных сыновей. — Милая Хелейна, — Рейнира бледно улыбается, опуская глаза, чтобы Эйгон понять не мог, искренна ли она. Хелейна сегодня встретила её в богороще, как и много лет назад, когда Рейнира, прижимаясь уставшей спиной к чардреву, сидела там с младшими сыновьями после выматывающей ассамблеи. Она, как и прежде, лишь молча к старшей сестре приблизилась, но на этот раз у неё и самой были дети. Джехейра сидела на сгибе её руки, а Джехейрис — держал за мягкую тонкую руку, но Рейнира, впервые на них глядя, не смогла их различить. Она только кивком головы позволила Хелейне приблизиться, и та опустила Джехейру рядом с маленьким Эйгоном, а Джехейриса подвела ближе к Визерису. Хелейна протянула к чреву Рейниры ладонь, на миг возвращаясь в далёкое детство, и Рейнира снова позволила ей к себе прикоснуться. — Однако, ты упомянул, что брак наших детей для них будет наказанием, — Рейнира поднимает жёсткие глаза, губы бьющиеся поджимает и Эйгона взглядом свербит, его на себе целиком ощущая. — Всё дело в обстоятельствах этого брака, дорогая сестра, — увиливает Эйгон и продолжает перечислять, изнывая от томления, торопясь рассказать все условия, чтобы продолжить начатое, — за твоими бастардами останется Драконий Камень и Дрифтмарк, твоему третьему сыну мы можем дать место в Малом Совете. Если ты понесёшь от меня, мы можем обручить наших детей с детьми твоих бастардов, чтобы хоть как-то попытаться исправить твои ошибки, — Рейнира сверкает на него глазами, но Эйгон не поддаётся, понимая, что правду сестра его старшая внутри всё-таки признаёт, — если же вскоре ты родишь девочку, мы можем обручить её с Джехейрисом. Ладонь Эйгона мягко и бережно ложится Рейнире на живот. Рейнира глаза на касание не опускает, только Эйгона ими недовольно жжёт. — Как долго Отто это планировал? — Рейнира морщится, и предвкушение удовольствия угасает. — Он не планировал, — отрицает нападки Эйгон, Рейниру в руках неотступно продолжая держать, — я же сказал тебе, дорогая сестрица — я хочу, чтобы мой сын и мои братья были живы. И я сам хочу жить. Ты сказала, тебя не волнует цена. Неужели эта цена для тебя непомерна? Эйгон склоняется к ней, касается поцелуем губ, спускается на подбородок, целует линию челюсти, целует под ней, крадётся вниз по шее, оставляя влажный и тёплый после себя след, от сестры своей старшей губами отщипывая мякоть по маленьким кускам. Рейнира против воли вздрагивает и инстинктивно льнёт к нему, ладонь с груди на предплечье перемещая. Она прикрывает глаза и выдыхает, каждым отрезом кожи чувствуя капризный и красный Эйгонов на себе рот. Эйгон отстраняется, чтобы увидеть ответ в её глазах, но Рейнира взгляд опускает, чтобы увидеть, чтобы посмотреть, как правильно ладонь чужого младшего брата лежит на чреве её. Пальцы второй её руки всё забиты кинжалом, и она смотрит, как поднимается, как опускается живот её, а ладонь Эйгона всё лежит там, а Висенья внутри живьём спокойно и тихо бьётся. Эйгон склоняется ниже, чтобы всё-таки посмотреть Рейнире в глаза. — Ты всегда была лишь ступенью к трону, сестра, — принимается увещевать её Эйгон, — дядюшка Деймон, Веларионы, прочие твои женихи — что угодно, лишь бы быть ближе к трону. — Ты забыл упомянуть свою мать и Отто, — отзывается Рейнира, пристально глядя Эйгону в глаза. — Это уже не важно, — качает головой Эйгон, — неважно, сколько ещё людей будут использовать тебя так, если ты используешь как ступень меня. Ты хочешь трон — так возьми его. Рейнира молчит, внимательно Эйгона разглядывая, пронзая его до глубины. — Трон уже мой, юный принц, — отзывается она с усталой, печальной улыбкой, поглаживая его по нежной щеке, хищницей быть не переставая. Эйгон взвивается выше, к её губам, чтобы снова поцеловать, чтобы прекратить эти торги, чтобы вынудить её принять решение. Рейнира губы податливо распахивает и теперь наступает сама. Эйгон назад пятится, всё сжимая Рейниру в своих руках, целуя её отрывисто, горячо, шумно, влажно, и не может насытиться, умирая от голода. Рейнира губы его нежные, юные по-хозяйски мнёт, захватывает властно, потягивает, дразня, кинжал из пальцев, наконец, выпуская, походя перекладывая его на прикроватный стол. У Эйгона стон где-то стрянет в горле, у Эйгона грудь забивается воздухом. Кровь по всему телу разносит жар, и бьётся, стучит, пылает, разогревая его изнутри. Эйгон ладони к спине сестры тянет, нащупывая под шёлком волос шнуровку корсета. Пальцы мнутся, сгибаются, не повинуются, когда он пытается узлы затянутые развязать. Рейнира к стене его прижимает и от губ отрывается, за шею ладонями обеими взяв. Эйгон сегодня в зелёном, как и был теперь всегда, а горло его душит извилистая с камнями цепь — такая же, какую носил Отто Хайтауэр. Рейнира пытается узор из золота сорвать, пальцы её сбиваются на застёжке, пока Эйгон жадно глазами скользит по её озлившемуся лицу. Когда застёжка поддаётся, Рейнира цепь с шеи брата сдирает и швыряет её куда-то в угол, на Эйгона поднимая обезумевшие глаза. — Твоя мать объявила мне войну прямо в день моей свадьбы, — сбивчиво шипит Рейнира, пальцами щёку Эйгону скребя, — сначала она обрядила тебя в зелёный, а после пришла в нём на пир сама — прямо посреди королевской речи. И весь её проклятый дом поднялся вслед за ней в знак поддержки. Весь её блядский дом поднялся, чтобы совершить измену. Эйгон не знает, что ей на это сказать. Он только и может, что смотреть, как сестра его пытается справиться с его ремнём, попутно рвано его целуя — смотреть и тихо млеть от мрачного удовольствия, от звериной хватки её, от пламени в глазах. — Если всё это — её очередная попытка навредить мне, — шипит Рейнира, Эйгона за лицо неприятно пальцами схватив, — я удавлю тебя в своей постели, юный принц. — Эйгон, принцесса, — отзывается Эйгон с твёрдым взглядом и расслабленным смешком, — Эй-гон. Рейнира успевает лишь хмыкнуть, губы хищные растянув, когда Эйгон её спиной к себе поворачивает, принимаясь расшнуровывать корсет. Рейнира на столик прикроватный опирается, налегая на него изо всех сил, чтобы выстоять. Лоно её увлажняется, расширяется, набухает, лоно её от нетерпения вместе с бёдрами сводит. — Пекло! — раздражается Эйгон, путаясь в шнуровке, к Рейнире всё ближе прижимаясь налитыми чреслами. Он лбом горячечным прижимается к её оголённому плечу, целует лоскуты светлой кожи, жадно, рвано, нетерпеливо, и Рейнира в помощь ему протягивает кинжал. Эйгон его тут же из пальцев её выхватывает, не замечая, как остаётся на них короткий, тонкий, красный след. Рейнира задетые пальцы тянет в рот, капельки крови с них слизывая, пока Эйгон ловко вспарывает ей шнуровку. Он отшвыривает кинжал прочь и корсет растягивает, корсет раскрывает, обнаруживая, наконец, крупные бусины Рейнириных позвонков. Он прижимается к ним губами, целует, спускаясь вниз, корсет всё стягивая прочь. Эйгон в новый разлом скользит рукой, тут же сжимает ноющую сестринскую грудь, оглаживает горячее чрево, чуть приподнимает его, стремясь к лобку. Рейнира с судорожным выдохом назад откидывается, губами пытается коснуться его острой линии челюсти, шумно, прерывисто дышит, и Эйгон отпускает ей короткий, глубокий поцелуй, пальцами погружаясь во влажное, пульсирующее лоно старшей, страшной чужой сестры. Рейнира ладонью сзади нашаривает его чресла и сжимает пальцы, пока Эйгон бусину набухшего клитора расслабленно задевает. Эйгон мычит ей в рот, задыхается, стоном давится, руку с пальцами вязкими назад возвращает и торопится платье с Рейниры содрать. Чёрная расшитая кожа драконья собирается у Рейнириных ног, и Эйгон наконец видит всё её тело целиком. Добротное, дородное из-за нескольких родов, налитое из-за бремени, оно пышет жизнью, плодородием, всего мира естеством. Эйгон замирает, когда Рейнира к нему лицом поворачивается, белая, в полосках растянутой кожи, вся в колыхании от нетерпения. Эйгон перестаёт дышать, будто богиня к нему снисходит, но не та сухая и каменная из многочисленных септ, а старая, древняя, истинная — та, что Валирию их создала и разрушила в один миг. Эйгон не сводит с Рейниры глаз, помогает ей выступить из платья, не знает, чего хочет больше — смотреть на Рейниру или бесконечно её касаться. Рейнира довольно ему улыбается, подходя ближе. Ей нравится этот его взгляд, поражённый, полный обожания и первозданного перед ней, сладкого ужаса. Она телом своим голым, тягучим к Эйгону плотно прижимается, и камзол его кожу ей приятно трёт. — Пекло, — выдыхает Эйгон, голое тело Рейниры целиком обнимая, в чреслах своих ощущая тяготу и жар. Рейнира пальцами своими в кольцах ловко справляется с его ремнём, расстёгивает камзольные пуговицы, протяжно, урывками целуя его по губам. Ладони разочарованно натыкаются на рубашку нижнюю с расшитой тонко горловиной. У Рейниры недовольная рябь пробегает по лицу и Эйгон удовлетворённо улыбается, полной грудью остаток воздуха набирая. Ему нравится, до приятной щекотки по телу нравится видеть, как голодна, как жадна, как ненасытна его чужая старшая сестра, и сегодня — не до власти, сегодня — до тела его. Рейнира камзол с плеч Эйгона скатывает, рубашку нижнюю нетерпеливо сдирает, плотоядно тело Эйгона оголившееся осматривая. Плечи опущенные, скруглённые, ключицы — тонкие и острые, грудь — худая, но живот подтянут, с продольной впадиной и прочерченными мышцами. Молодое белое тело Эйгона ещё не разрушено, не растравлено, но уже не священно. Рейнира руками горячими, наконец, его касается, кожей утопая в этом сладком парном Эйгоновом молоке. Она пальцами проводит по продольной впадине живота, глазами по ней следуя, опускаясь до штанов. — Раздевайся, юный принц, — велит она, ожерелье с шеи снимая, чтобы Эйгону там было удобнее её целовать. Эйгон торопится подчиниться, снимает с себя сапоги и остаток одежды, избавляясь от тесноты в паху. Рейнира протягивает руку, кончиками пальцев проводя по налитому члену его по всему стволу до головки. Эйгон не выдерживает, прижимает её к себе ближе, жадно целует в губы, спускается на шею, припадает, наконец, к полной, болезненно ноющей груди с твёрдыми горошинами сосков. Рейнира глаза закрывает, голову откинув, гладит его нежно по волосам, второй ладонью снова члена Эйгона касаясь вверх-вниз. Эйгон вздрагивает, сосок напряжённый из рта выпускает с тяжёлым вздохом, лбом лихорадочным прижимаясь к её колышущейся груди, на мгновение замирая, сердце заходящееся пытаясь унять. Он поцелуй опускает на светлую ореолу, спускается ниже по округлости груди, руками по телу Рейниры следуя, живот зреющий целует сбоку, торопясь в самый низ, в горнило. Рейнира ноги чуть разводит, чтобы бёдра полные разошлись, едва удерживаясь от того, чтобы в приятной судороге их сжать. Эйгон к пышущему жаром лону припадает, клитора набухшего касаясь языком, горячим и шершавым, ощущая во рту кожу и вязкую соль. Рейнира вздрагивает, дышит глубоко, колышется свечным пламенем, руку в волосы Эйгону запускает и стягивает, пока сам Эйгон, скользит меж плотных и тугих нижних губ упругим языком, пальцами в ягодицы её мягкие впиваясь. Рейнира лоном навстречу инстинктивно двигается, соком просоленным исходя, ладонью сбивчиво Эйгона за лицо ловит и отстраняет, чтобы посмотреть ему в большие, всегда влажные глаза. Она к себе наверх его властно тянет и целует в губы блестящие с привкусом своего нутра. Эйгон, кожей к коже к ней прикасаясь, едва может держаться на ногах, едва может существовать. Рейнира, поцелуй прервав, вертится в его руках, прижимаясь к нему спиной, находит его ладони и тянет их вниз, прикладывая к чреву своему. — Сделай так ещё раз, — просит Эйгона Рейнира, и Эйгон повинуется, живот её бережно приподнимая вверх, а голову свою склоняя вниз, чтобы губами к шее белой сестриной припасть. Рейнира выдыхает, Рейнира высвобождает стон, за бедро крепкое из мрамора Эйгона хватаясь, но члена больше не касаясь, чтобы не приближать конец. Она рукой свободной Эйгону в волосы вновь зарывается — витые, как у его матери, и оттягивает их назад, когда Эйгон чрево её снова выпускает из рук. Рейнира, с влажным и вязким лоном, больше не хочет и не может стоять. Ей низы все сладостно тянет и она толкает Эйгона на расправленную кровать. Эйгон за ней следит жадно, неотступно, нетерпеливо готовясь весь её вес на себя принять. Рейнира неторопливо на кровать взбирается, приближается к Эйгону, член его горячей ладонью целиком обхватывает, кольцами холодя, и помогает ему в себя войти, оказываясь верхом. Эйгон с хриплым, протяжным стоном голову откидывает, немедля в бедра её мягкие вонзаясь. У Эйгона голова идёт кругом, когда лоно сестры, узкое из-за бремени, набухшее, влажное, тёплое, приятное языку, обступает член его зыбучей теснотой — и у Эйгона смазывается весь мир и абсолютно всё перестаёт для него существовать — абсолютно всё сужается до этого проклятого, зубастого тесного лона его страшной старшей сестры. Эйгон дрожью подземельной заходится, когда Рейнира, глубоко выдохнув, медленно, томно движется, насаживаясь на него целиком. Он ладонями жадными принимается сжимать всё тело её хаотично, лихорадочно и безумно, пытаясь в себя его хоть как-то вобрать, пытаясь сплавиться с ней не только кожей верхней, но и проклятым их, чёрным с красным нутром. Эйгон глубоко под пальцами чувствует бёдра, бока, ягодицы, полную, колышущуюся с каждым движением грудь, и такое же полное, плодоносное чрево и слабеет совсем зелёным юнцом пред оголившейся шлюхой. Но Рейнира — не шлюха, Рейнира — его старшая сестра, его плоть и кровь, его чудище, кошмар ночной, его шанс на жизнь и его погибель. Рейнира смотрит на Эйгона свысока, на живот его жёсткий и бархатный опирается, совершая по одному движению на долгий судорожный вдох. Она наклоняется ниже, чтобы угол изменить, приподнимается выше, чтобы член Эйгона на долю освободить, но Эйгон, сжимая ей бёдра, требует вернуться назад. Рейнира скалится, всё ниже наклоняясь, опускается на Эйгона всем телом своим, прижимаясь грудью к нему, пальцами касаясь горла порезанного. Эйгон впивается ей в губы, чтобы выдох-стон-рык в них заглушить, пока сам в Рейнире утопает, пока сам пропадет в ней, растворяется, исчезает. Рейнира целует его, горло скребя, на члене братнином замерев, отрывается и смотрит в глаза. — Тебя готовили к трону? — жарко дышит она Эйгону в красный, припухший рот, глазами дикими сверкая. — Что? — морщится Эйгон, не разбирая слов, только чувствуя Рейниру на себе, всю, целиком, по постели её расплавляясь. — Тебя готовили к трону, Эй-гон? — повторяет Рейнира, лицо его в ладони сжимая. Она двигает тазом Эйгону навстречу, стимулируя его ответ. Эйгон лбом к ней на выдохе прижимается, сжимая ягодицы её что есть сил, окончательно пропадая от имени своего в её порочных губах. — Ты и впрямь ненасытная властолюбивая сука, — тянет Эйгон, голову назад бессильно откидывая. — Готовили? — повторяет Рейнира, снова двинувшись вперёд, глаз с него не сводя, дыша ему в скулу горячо и в нетерпении. Эйгон зло и резко выдыхает, жалея, что не может подмять сестру по себя — не в её тяжком бремени. — Меня растили те же мейстеры, что и тебя, — отвечает Эйгон, едва прикусывая ей нежную кожу на шее, — так же, как и тебя — как и всех королевских детей. Рейнира лицо своё отстраняет и внимательно смотрит Эйгону в вязкие глаза. Эйгон, на бёдра её ладонями соскользнув, насаживает её на себя, сдерживаясь, чтобы не навредить, и толкается вперёд и внутрь, чтоб оказаться в ней как можно глубже, чтобы добраться до самой мякоти её. Эйгон с удовольствием наблюдает, как лицо Рейниры идёт рябью от его толчка, и толкается вновь, входя плавно, не вколачиваясь. Рейнира выпрямляется, рукой упираясь в изголовье и Эйгон губами ловит её налитую грудь, жадно обхватывая крупный набухший сосок. Он руками бёдра её сдвигает, призывая её к движению, уже не в силах терпеть её пытки. Рейнира ему подчиняется, губы распахивает и дышит ртом, тазом двигая медленно, глубоко, ощутимо. Эйгон груди её из губ не выпускает, целует, прихватывает зубами, ладонями сжимает, приподнимает, гладит. Он не обходит стороной ни один лоскут её тела, обхватывает, оглаживает всё, чего может достичь: шея, плечи, грудь, бока, полное чрево, мягкие зыбкие бёдра и ягодицы. Эйгон чутко и чувственно отзывается на любое её движение, подаётся вперёд, опадает, Эйгон сегодня податлив и лишь иногда хочет повелевать. Он позволяет Рейнире замереть, когда она выпрямляется, останавливается и задумчиво глядит на него сверху внизу. Эйгон терпеливо гладит ей чрево и грудь, ждёт, когда она продолжит, томясь у неё внутри. Рейнира ладонь его к груди своей прижимает, веля сильнее сжать, с губ спуская полустон-полувздох, лоном своим ощущая, как член его пульсирует, заполняет её целиком изнутри. Эйгон ладонью второй обхватывает её лицо, проводит по приоткрытым губами, задевает нижний ряд зубов, и Рейнира губы свои вокруг него смыкает, касаясь его языком. Лицо Эйгона в муке нетерпения дёргается, и он снова толкается вперёд, ладонь на поясницу перемещая и призывая Рейниру всем телом прильнуться к себе. Рейнира поддаётся, снова наваливаясь, отвечает на его толчки, за горло его обхватывает, там, где оставила порез, и наращивает темп, второй ладонью в изголовье кровати упираясь. Рейнира горло Эйгону едва сдавливает, растирая оставленный порез, двигаться не переставая, дышит через рот, громко, звучно и сочно постанывая, пока Эйгон хрипло стонет ей в ответ, всё глубже на себя её руками насаживая. Рейнира чувствует прилив крови, чувствует прилив жара, чувствует эту грань, и видит, как под пальцами её на горле Эйгона показывается кровь — её ли с задетых кинжалом пальцев или же Эйгона? Рейнира не знает и не хочет знать, и чувствует эту судорогу по бёдрам, по лону, и хочет Эйгона в себя всего вобрать, поглотить его, насытиться и никогда из себя не выпускать. Рейнира видит под пальцами кровь, горло Эйгона сжимает, ощущает Эйгона в себе целиком, толкается вперёд в последний раз и содрогается всем телом, издавая звучный, протяжный, глубокий стон. Рейнира опадает, лбом горячим к Эйгону прижимаясь, и Эйгон, губами в губы её впиваясь, целует её с прихватом, бёдра сжимает, чувствует, как вязкое лоно её судорогой сжимает его так тесно, будто плавится, и в глазах его становится темно. Эйгон толкается в разнеженной Рейнире напоследок и с гортанным стоном изливается в неё. Рейнира, растёкшись по Эйгону, оставляет его в себе, не торопясь освободить. Она вся бьётся от жара и неги, тихо пульсирует, как сердце мира, чувствуя такое же биение Эйгона в себе. Чрево её ненадолго каменеет, но Рейнира не беспокоится, знает, что так должно быть. Рейнира лежит у ненавистного младшего брата на груди, пока он гладит её по пояснице и позвонкам. Рейнира думает, как глупа была она, когда хотела, как и мужчина пронзать, когда отрицала ту власть, что уже была ей дана — эту страшную, незыблемую женскую власть поглощать. — Ты лишила жизни одного мужа, — произносит расплавленный Эйгон, касанием вынуждая Рейниру посмотреть себе в глаза. Он убирает её волосы от влажных щёк, большим пальцем кожу разрумянившуюся ласково растирая. — Можешь ли ты убить мужа другого? Рейнира глаза опасливо сужает. Кровь на шее у Эйгона застывает, пальцы её в ней испачканы. Рейнира смотрит Эйгону в глаза, действительно смотрит, пальцами в крови касаясь его красных губ, чувствуя их мягкое движение, когда они размыкаются вновь: — Рей-ни-ра.
