penumbra

      На верхних этажах Вавилонской башни нет окон.       Очевидно, за таким выбором стояла некая цель. Зачем цепляться за то, что находится в твоей руке, если ты надеешься подняться? Взобраться ещё выше к облакам, взять в руки каждую звезду, словно это золотые самородки, которые нужно переплавить и превратить в прекрасные украшения. Пообщаться с самим Богом, ведь он создал людей по своему образу и подобию, и Навуходоносор, несомненно, был его самым любимым.       Именно так он говорил много лет назад, когда впервые надел корону, и бремя правления королевством легло на его плечи. Оглядываясь назад, можно сказать, что он никак не мог предсказать восхождения Утренней Звезды.       «Утренняя Звезда», что за ужасная шутка. Хелель действительно хотел запятнать даже его титул грязью из-под сапог, не так ли? Он был более чем рад попробовать. Навуходоносор родился, чтобы стать королём, и, как таковой, должен был вести себя хорошо и терпеть. Сейчас он мог быть во власти Хелеля, но он не сломается. Не сломается.       Солнце делает глубокий вдох, выпрямляясь, чтобы справиться с болью в конечностях, отказываясь отшатнуться, даже если никто не увидит его стенаний. Возможно, Хелель перестал избивать его до потери сознания, но узорчатая керамика тверда для его плоти и костей. Кроме того, новые, порочные увлечения всё ещё сказываются на теле Навуходоносора. Сильнее, чем он хотел бы признаться самому себе.       Он стонет: фантомная боль от хватки Хелеля на его бёдрах усиливается из-за отсутствия полноценного сна и еды. В последнее время последователи, которых брат собрал для присмотра за ним, заметно отсутствуют на своих постах, и, как следствие, в золотой клетке, где он содержится, стало не хватать пищи. Измученный и усталый, он сердито смотрит на нефриты и рубины, испытывая непреодолимое желание прикоснуться к ним — то, что сделал бы любой человек, столкнувшись с чудом, — но знает, что эти усилия тщетны. Это всего лишь насмешка над его прежней властью, издевательство над ним и его прошлым положением монарха. И вот, его обломанные ногти царапают пол, делая вид, что он копает землю. Словно когда-нибудь сможет проложить себе путь вниз.       Без окон трудно отследить течение времени. Ни дня, ни ночи; только по следам Хелеля на коже и урчанию пустого желудка он понимает, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз мог ходить. Цепи наручников звенят, волочась по полу вслед за его вялыми движениями. Он мог бы встать, но ноги слишком слабы, а длина кандалов не позволяет сделать больше пары шагов. Он даже не может дотянуться до замка этой жалкой клетки, не говоря уже о пороге, который ведёт в его бывшие личные покои, и о винтовой лестнице, которая могла бы вывести на свободу.       Этот ублюдок явно продумал всё, начиная со строительства этой клетки и заканчивая базовой архитектурой и устройством его Вавилонской башни. Навуходоносор стискивает зубы и падает на пол, несмотря на содранную кожу на коленях. Побеждённый в своей собственной игре, он не может ничем другим, кроме агонии, отвлечься от кислого привкуса своего поражения.       Он ползёт, прижимаясь спиной к золотым прутьям, чтобы снять тяжесть с ног и дать своему телу столь необходимый отдых.       Так и тянет закрыть глаза. Спрятать лицо между коленей и с головой погрузиться в иллюзии страны грёз, но, как бы ему этого ни хотелось, Навуходоносор смотрит вперёд.       Он отказывается доставлять Хелелю удовольствие видеть, как склоняет голову. Хватит.       Звук цокающих по полу каблуков его брата тихий, но не незаметный для слуха. Навуходоносор понимает, что так оно и есть, потому что Хелель хочет, чтобы он услышал. Близнец проявляет милосердие, давая несколько секунд отсрочки, как будто Навуходоносору есть что скрыть. Будто бы он был никем иным, как просто привилегированным заключённым.       — Дорогой брат, — нараспев произносит Хелель, медленно открывая замок его клетки, — знаешь ли ты? С сегодняшнего дня запрет на смешанные браки отменён.       Навуходоносор внимательно следит за выражением его лица, пытаясь осмыслить информацию, которой так любезно поделился с ним близнец.       — Не знал, что тебе есть до этого дело, — выплёвывает Навуходоносор. От его дворян не ожидалось даже признания рабов, не говоря уже о том, чтобы заботиться о них с такой нежностью.       Ухмылка его брата становится всё более резкой; дикая, дразнящая, она и по сей день не даёт покоя Навуходоносору.       — Мне — нет, — признание легко слетает с языка Хелеля, сопровождаемое лёгким пожатием плеч, когда он подходит ближе. — Но если бы именно ты сделал это, то твоя Избранная не открыла бы ворота твоей башни с такой готовностью. Всё, что от меня потребовалось, — это обещание.       Хелель указывает на его пренебрежение с насмешкой, от которой у Навуходоносора перехватывает дыхание. Ему горько, но он отказывается сдаваться, яростно сжимая кулаки, пока ногти не впиваются в и без того ободранную кожу на ладонях.       Однако Хелель быстро замечает это, нарушая его личное пространство и насильно разводя его пальцы в стороны, прежде чем переплести их со своими.       — Хорошо ли я справился? — Вслух задаётся вопросом Утренняя Звезда, прекрасно зная, что Навуходоносор не признает своего поражения. — Заставил твоих дрессированных собак кусать руку, которая их кормила. Ты, должно быть, уже понял, что Избранная была не единственной, кто плёл интриги.       Навуходоносор помнит имена и несколько лиц, но не в состоянии перечислить их все вместе, чтобы сделать достаточный вывод. Чёрт бы побрал харизму этого человека — его единственное достоинство. Навуходоносор понимает, что, если бы их традиции были хоть чуть-чуть более гибкими и основывались на заслугах, а не на старшинстве, именно Хелель унаследовал бы корону вместо него. Обладать властью, позволяющей приглашать низших людей на прогулку по аду, и чтобы они благодарили за это, — он должен был бы принять во внимание такую ​​пугающую вещь, и всё же…       «Тогда это, должно быть, проверка», — понимает Навуходоносор. Он хочет услышать свою рассудительность, как и десять лет назад, когда они с Хелелем были друг с другом близки. Что за грёбаная шутка.       — Избранная, да, её самым выдающимся качеством, помимо чистого таланта, было сострадание, — он вспоминает, с какой яростью она много раз просила аудиенции по поводу порабощённых. — Вероятно, она также просила не убивать меня и отдать под суд.       Хелель хмыкает, довольный своим результатом. Пальцы поглаживают тыльную сторону ладоней Навуходоносора успокаивающими кругами, которые вместо успокоения вызывают у него тошноту.       — Она так и сделала. Хотя, если бы тебя судили, то наверняка приговорили бы к смерти, моё дорогое Солнце.       Логично. Если бы толпа порабощённых мятежников Хелеля имела право голоса, тогда да — суд отправил бы его в могилу без лишнего шума. Навуходоносор с презрением обдумывает этот факт в своей голове, прекрасно понимая, почему в суде вообще не было необходимости.       — Они думают, что я уже мёртв, — говорит он, подыгрывая Хелелю в его маленькой игре в угадайку. — Все, кроме тех двоих, которым ты позволяешь бродить по верхним залам в своё отсутствие.       Грубый смех его брата раздражает чувствительные уши, и Хелель пользуется случаем, чтобы усадить Навуходоносора к себе на колени, словно тот был лёгким, как пёрышко. Он повторяет себе, как сильно ненавидит это, чтобы возместить отсутствие сопротивления, потому что борьба того не стоит. Терпеть — его единственным честным шансом было терпеть и надеяться сохранить рассудок.       — Мой дорогой брат, ты такой умный, — шепчет ласково Хелель, приближая своё лицо так близко, до соприкосновения их губ, и по спине Навуходоносора пробегает дрожь. — Ты почти всё понял, правда, ты упускаешь самую важную деталь.       Он всё больше отвлекается на предательскую потребность своего тела в тепле. На руки Хелеля, которые обманчиво нежны, поглаживают его бока и обхватывают худую талию. Губы следуют по гладкому изгибу его скулы, пока не достигают виска, чтобы быстро чмокнуть. Навуходоносор, изголодавшийся по прикосновениям и такой совершенно глупый, вздыхает, несмотря на то, как сильно он это презирает.       — Ну же, скажи мне, — подбадривает шёпотом его брат, прежде чем нежно прикусить мочку уха, прижимая его слишком близко — эти чёртовы пальцы сжимают тело так, словно Хелель может чувствовать следы от прикосновений под одеждой, окрасившие бледную кожу Навуходоносора, — свои же собственные отметины. — А что станет с опозоренным королём?       Дыхание Навуходоносора становится тяжёлым, а слова — редкими, но он отказывается сдаваться и поднимает руки, пытаясь ухватиться за плечи Хелеля. Тем не менее, цепи были не очень длинными, и даже если бы он захотел — а он хотел, он абсолютно точно хотел, — не смог бы отстраниться. Ему позволено лишь обвиснуть под тяжестью своих оков и ждать следующего шага брата. В очередной раз он снова успешно пойман в ловушку прихотей своего надзирателя.       Однако попытка не осталась незамеченной. Очертания губ Хелеля становятся ощутимы над краем кандалов на шее — злорадная ухмылка прямо поверх точки пульса.       — Я буду держать тебя здесь вечно, вместе со всей твоей прошлой славой и злодеяниями, — и вот подозрения подтверждаются этим мягким, бархатистым голосом, и в нём столько любви, в нём столько отвращения; Навуходоносору приходится прикусить язык, чтобы проглотить горе, переполняющее грудь. — Разве это не чудесно звучит?       Он не может говорить, чтобы не выдать своих истинных чувств чуткому слуху Хелеля. Потому что позволит своему брату держать себя взаперти и издеваться над телом так, как тот сочтёт нужным, но не отдаст своё сердце. Навуходоносор никогда не отдаст свою душу.       Руки Хелеля двигаются, жадно обводя контуры тела прежде, чем задрать подол рубашки и прижать ткань к его губам. Навуходоносор выполняет безмолвный приказ быстро, даже усердно, делая всё, чтобы сохранить остатки своего достоинства. А когда его клыки впиваются в пальцы близнеца, то это тем более приятно. Навуходоносор с радостью прольёт его кровь, пытаясь поквитаться. Это почти того стоило, если бы Хелель в наказание не натянул его волосы, обжигая кожу головы.       — Дерзкий, — стонет он, выдёргивая светлые пряди с корнем, пока пелена не затуманивает его взор. — А я-то думал, ты смягчился, раз был таким послушным.       Руки Навуходоносора дрожат, в его жилах кипит ярость от того, что с ним обращаются как с непослушной шавкой. Конечно, он ошибся в своём первоначальном суждении. Для Хелеля он не был пленником. Он был домашним животным.       — Хотя, признаю, — Хелель снова тянет за волосы, наклоняя голову Навуходоносора под неестественным углом, просто чтобы показать, что может и что это был его выбор не свернуть ему шею, — тебя весело приручать.       «Весело», — говорит он и усмехается, глядя на то, какое выражение ужаса вырисовывается на лице. Конечно, Навуходоносор должен был знать — у него нет веской причины для мести. Никакого мотива вообще. Никакой справедливости, никакой ревностной праведности, потому что Хелель — зло. Чистое, неизмененное зло; он ведёт свою жизнь так, как ему заблагорассудится, совершенно не обращая внимания на своё окружение. Разрушая королевство Навуходоносора и устраивая хаос на каждом этаже его Вавилонской башни, чтобы отомстить за последствия его собственной ошибки.       Дело никогда не заключалось в том, чтобы поступать правильно, нет, он только хотел…       Хелель наклоняет голову так, что её не видно, и целует нежную кожу на его ключице, прежде чем прикоснуться к одному из сосков и пососать, обводя кончик языком так, что Навуходоносор возбуждается; его слюна стекает на хлопок рубашки, потому что это настолько приятно, что граничит с болью. Острые приступы возбуждения пронзают низ живота, притупляя всё остальное, и Навуходоносор не может удержаться, чтобы не потереться о колени брата, чтобы стало ещё лучше, сжав их собственными по бокам так, как будто хочет навсегда оставить Хелеля между них.       — Нетерпеливый, — голос Хелеля льётся, словно жидкий мёд, ловкие пальцы блуждают по изгибу его спины, создавая изысканные узоры, грозясь опуститься ниже талии. — Сам трясёшь бёдрами, как шлюха.       И Навуходоносор не может ответить, не желая сквозь свои стоны допустить риск, что в словах брата есть какое-то подобие истины. Что епитимия в качестве утешения может превратить даже компанию дьявола в нечто приятное, и что он так долго был слишком одинок. Что ему это может нравиться, и его не пугают понятия добра и зла.       «Нет, терпи, — твердит он себе, несмотря на подёргивающийся член, отчаянно нуждающийся в ласках. — Терпи, терпи, терпи»...       — Моё дорогое Солнце, — его обращение звучит почти как похвала, руки Хелеля опускаются вниз, жадно сжимая округлую задницу, прежде чем поднять бёдра вверх, притираясь своим стояком. Они подходят друг другу, как кусочки одной головоломки.       Это слишком много, этого недостаточно — Навуходоносор не может определиться, потому что зубы Хелеля покусывают его соски, а пальцы наконец проникают под тонкую ткань брюк, затуманивая рассудок густым туманом желания. Игриво поглаживая влажную головку его члена большим пальцем, поддразнивая уретру указательным и средним, не торопясь; полностью подчиняясь его желаниям, но отказываясь позволить ему завершить начатое. Отказывая ему в удовольствии. Во власти отпустить.       Теперь Навуходоносор осознаёт, что это наказание. Его заслуженный приговор за то, что не смог убить Хелеля собственным мечом. За то, что зеркально отразил все его права и ошибки; его эгоизм, порождённый бескорыстием. Такой непостоянный, такой глупый, такой человечный — Бог бы не колебался.       — Встань на четвереньки, брат, — шепчет Хелель, с самодовольной усмешкой отводя руки в сторону. Уверенный в своём абсолютном контроле над ситуацией, и не без оснований: Навуходоносор проиграл.       Он сжимает зубы так сильно, что кажется, будто его челюсть вот-вот сломается, но это всё, что Навуходоносор может сделать, чтобы не дать разочарованию вырваться наружу, стекая по лицу жалкими слезами, от которых давным-давно поклялся избавиться. Он не может бороться, он не будет бороться — и это знание пронзает душу насквозь, потому что сдаться и превратиться в бесчувственную куклу звучит очень заманчиво, но, возможно, не получится этого сделать. Это было бы против его природы — позволить своему свету погаснуть.       Навуходоносор опускается на дрожащие колени, заставляя свои онемевшие конечности принять позорную позу. К этому времени он уже точно знает, чего хочет от него Хелель: наклоняется, выгибая спину дугой; выставляет себя напоказ под обжигающий взгляд брата. Притворяется — не притворяется, — что жаждет быть трахнутым его членом в полную силу. Быть наполненным его спермой. Быть доведённым до бессмысленного блаженства, облажавшимся настолько глупо, что не сможет себя жалеть.       Одежда шуршит, когда Хелель обнажается. Навуходоносору не нужно оглядываться, чтобы понять, как выглядит его брат: расширенные зрачки теряются в тёмных впадинах радужек, а розовый румянец распространяется вниз на его грудь. Эта жестокая ухмылка, обнажающая острые зубы, преследует его. Полная противоположность тёплым рукам, которые скользят по обнажённой коже, задирая остатки одежды к затылку, чтобы позволить ласкать тело от бёдер до лопаток.       Это настоящая пытка. Вся такая ласковая, вся такая нежная. Потому что, если бы только это причиняло боль, тогда Навуходоносор не сомневался бы в том, любит он это или ненавидит. Не испытывал бы желания трахаться, не хотел бы, чтобы брат прижимал его к полу. Совершенно не нуждался бы в его внимании.       — Прекрасно, — бормочет Хелель, покрывая поцелуями изгиб спины, пока умелые пальцы спускают брюки с его ног.       Член Навуходоносора высвобождается, уже мокрый и набухший, но брат не тянется к нему, сосредоточившись на местечке между ягодицами. Там Хелель раздвигает их большими пальцами, лаская плоть его задницы, просто потакая своим желаниям.       — Ты всё ещё раскрыт, как и раньше, — бормочет он восхищённым тоном, прежде чем хлопнуть ладонью по бедру. — Какая хорошая, грязная дырка.       И Навуходоносор сгорает, грязная хвала обжигает его изнутри и усиливает его унижение.       Когда Хелель — наконец-то, наконец-то — сплёвывает на его кольцо мышц и проталкивается внутрь двумя пальцами сразу, ошеломляющее удовольствие, которое следует за растяжкой, оказывается просто катастрофическим. Истинный ад из тупой боли и чистого, исступленного блаженства. Пандемониум, созданный ими самими, но Навуходоносор лишь упрямо выгибает спину, отвратительно чувствительный к грубым толчкам этих дьявольски ловких пальцев, которые, несмотря на то, что очень похожи на его собственные, умудряются проникать невероятно глубоко. Прижимаются к самым приятным местам и заставляют его чувствовать себя таким наполненным, что Навуходоносор больше не мог выносить мысли о пустоте.       Стыдно, но он так близок к тому, чтобы достичь оргазма из-за беспорядочного ритма движений пальцев Хелеля. Бёдра двигаются взад-вперёд, словно пытаясь ввести их ещё глубже. Навуходоносор хватает ртом воздух. И тогда Хелель отстраняется, вынимая пальцы, чтобы остановить покачивание бёдер, крепко сжимая их. Сердце Навуходоносора тревожно бьётся в груди, но он не осмеливается обернуться, боясь, что брат перестанет к нему прикасаться. Это его отвратительное, нуждающееся тело.       — Тебе это так нравится, — посмеивается его брат, проводя подушечкой пальца по пульсирующему члену Навуходоносора. — Смотри, ты течёшь.       Между его ног образовалась небольшая лужица. Его смазка пачкает тот же пол, на котором ему придётся спать позже, когда Хелель сочтёт его хорошо использованным за день. Унижение сковывает его конечности, как пара новых цепей, оставляя в горячем, дрожащем состоянии во власти капризов своего близнеца, которыми Хелель с удовольствием пользуется, опуская голову Навуходоносора ещё ниже и заставляя прижиматься щекой к полу, чтобы избежать дальнейших травм.       Небольшое изменение позы заставляет Навуходоносора задержать дыхание, бёдра приподнимаются в воздухе под идеальным углом, чтобы его брат мог просунуть свой член, твёрдый и пульсирующий, между ягодиц, раздвигая и скользя вдоль них.       — Тебе не кажется, что мне следует совсем отказаться от подготовки? — Размышляет Хелель, удивляясь и звуку собственного голоса, и тому, как влажное, растянутое кольцо мышц Навуходоносора обхватывает круглую головку его члена. — В следующий раз мне следует трахнуть тебя жёстко…       Он не готов к проникновению. Навуходоносор задаётся вопросом, наступит ли время, когда будет готов, хотя предпочитает думать, что, скорее всего, такой момент просто никогда не настанет. Что он никогда, ни за что не ощутит себя оцепеневшим от горячего тела своего брата, погружающегося внутрь до самого основания.       Навуходоносор стонет, царапая щёку о пол, в то время как ритм Хелеля становится всё быстрее, и он с бездумным остервенением двигает бёдрами. Жёстко и безжалостно, совершенно не обращая внимания на заботливые притворства, потому что он уже знает, он знает…       — Солнце моё, всегда такой тугой для меня, — хрипло стонет брат, наслаждаясь его жаром. Навуходоносор, не задумываясь, сжимается ещё сильнее. — Для тебя нет ничего лучше, чем растянуться на моём члене.       Страстное признание вызывает всхлип, жалобный звук, который заставляет Хелеля немного потерять контроль, потому что он отстраняется, чтобы снова грубо войти, целясь с жестокой точностью в то место внутри Навуходоносора, которое заставляет его желать, чтобы одна из рук обхватила его член и не дала ему достигнуть раннего оргазма.       — Так хорошо, — Хелель беспощаден, наклоняется к спине Навуходоносора, чтобы оставить след от зубов на бледной коже его плеч; собственнические отметины, предназначенные только для его глаз.       «Все для меня, мои», — как бы будут шептать они позже, когда пальцы Навуходоносора проскользят по ним. И он будет делать вид, что запомнил при их появлении только боль, а не удовольствие.       — Ты хочешь кончить?       Он хочет, так чертовски сильно хочет…       — Тогда умоляй.       Навуходоносор скулит.       — Хелель, — всхлипывает он сквозь страдания, сквозь гордость, сквозь мутную волну ненависти к себе, грозящую выплеснуться наружу, — пожалуйста, я сделаю всё, что угодно!       И Хелель сталкивает их бёдра вместе, безжалостно задевает плотью его простату, пока Навуходоносор едва сдерживает крик.       — Ох, обязательно, — утомлённый голос его брата наполнен мрачным обещанием.       Это как раз то, что нужно Навуходоносору, чтобы кончить прямо на пол, когда трясущиеся руки едва удерживали его на месте. Сила его оргазма такова, что, если бы не ладони близнеца, быстро обхватившие его за талию, он был бы не в состоянии сделать больше, чем просто лежать на полу без чувств.       Хелель помогает сесть, прижимая Навуходоносора спиной к своей груди, и целует его. Медленно, любовно. Неправильно. Навуходоносор чувствует, как сперма брата вытекает из его задницы, ещё больше пачкая пол, и дрожит, перевозбужденный, виноватый и, ох, такой уставший…       — Мы всегда будем вместе, — шепчет Хелель ему на ухо так же, как в детстве делился секретом, — начиная с любящего прикосновения к его руке и заканчивая лёгким выражением ликования. Это насмешка, но в то же время и проблеск правды, проступающей сквозь тень. — Разве это не похоже на Утопию, о которой ты так мечтал?