Юпитер и Антиопа

      — Это пиздец, — наконец говорит Алекс. Дрим в ответ усмехается, прижимается, кажется, ещё ближе. Шепчет на ухо:       — Правда? Что именно? — Его дыхание обжигает. Его руки. Каждый дюйм его кожи шпарит с силой ебучей промышленной печи в плавильном цехе. — Разве ты никогда не хотел любви, Александр? — Голоса в голове из более-менее внятных опасений переходят на сплошной протестующий гомон. Алекс молча моргает. — Ты когда-нибудь в жизни чувствовал любовь? Ты когда-нибудь был любим?       Алекс никогда в жизни не был настолько пьяным — вот это он может сказать со стопроцентной уверенностью. Остальные вопросы сейчас не кажутся такими уж актуальными, но Дрим продолжает свой бред: «Греки выделяли множество видов любви, — неизменно сладко мурчит на ухо. — Агапэ, сторге, филаутия, мания, филия...». Алекс отключается. Он лежит на диване и смотрит в стену. Ему этого слишком много. Слишком много бесполезного пиздежа, слишком много алкоголя в крови, слишком много тепла и, чëрт подери, слишком много Дрима. Дрим везде. Всë вокруг Дрим. Как будто бы даже каждая неоформившаяся мысль в пьяной башке — один лишь Дрим. Голоса при всëм желании не способны его переорать, пока он шепчет: «Я обожаю мучения, в мучениях так много красоты. Они выразительны, бездонны, совершенны. Знаешь, а это вообще-то богословное понятие, связанное с адом. Противоположность радости и счастья, Александр. Ты и есть сама квинтэссенция...». Ладони горячие и шершавые. На стене висит какой-то пейзаж. Весеннее утро, река, туман. Все слова Дрима не больше, чем испарения воды в холодном воздухе; чем роса на продрогших за ночь листьях. Понятие эроса сливается с медицинским определением мучения; потолок плавно перетекает в стену, стена плавно перетекает в пол. Дрим говорит что-то о том, что истинное мучение — не больше, чем какая-то там квазивлюблëнность, пока стаскивает с Алекса джинсы. В эту секунду Алекс точно знает, что ему плевать на всë происходящее. В следующую уже не знает.       Слабо, почти неохотно пытается отбиться, но кожа плавно сливается с обивкой дивана, а кости плавно сливаются с ножками стола. Всплеск самосохранения подкидывает логичную мысль о том, что эта картинка в целом не очень-то напоминает симптомы алкогольного опьянения. Самый рациональный голос монотонно и нудно просчитывает вероятность того, что Дрим подсыпал в бренди что-то, чего там быть не должно. Вот так чувствует себя муха, пока хищное растение переваривает её живьëм. Ясно. Не очень-то хотелось проверять на собственной шкуре, но Алекс довольно быстро смиряется со своей судьбой. А потом передумывает. Ему не нравится ощущение невыносимо горячего члена там, где его находиться уж точно никто не просил. Попытка отползти пресекается. Алекс издаëт недовольный скулëж. Дрим отвечает на это поцелуем. Самое, блять, отстойное в этой ситуации, что телу Алекса по большому счëту безразлично мнение самого Алекса. Оно тупое и ведомое, оно откликается на всю эту физическую поебень, а голоса в голове уже даже не вопят — они протяжно траурно воют. Им мерзко за этим наблюдать. Ну, что ж, херово для них. Алексу вот мерзко быть в собственном теле, но он почему-то не жалуется. Один из голосов говорит: «А Стоило Бы».       Дрим делает приятно. Он знает, что нужно делать. Знает, когда облизывает соски, когда слегка надавливает большим пальцем на головку члена, когда попадает наконец своим «массажем» в то самое место, после которого остатки самообладания взрываются искрами и ими же оседают на коже. Алекс плачет, кажется. Не от удовольствия, разумеется, а от самой обычной безысходности. Дрим целует его. И снова целует его. И снова целует его. Потолок, минуя стену, водопадом падает на пол. Алекс зажмуривается. Всë внутри горит во всех возможных смыслах. Ему больно во всех возможных плоскостях реальности. Голоса считают овец. Белых, пушистых овец. Они прыгают через забор. И снова прыгают. И снова прыгают. Свой член в чужой ладони ноет. Каждая половая мышца ноет, дрожит в ожидании неизбежного конца. Дрим сжимает бедро до очередной боли. Оставляет после себя только кучу грязи и мерзость, медленно вытекающую на обивку дивана. Алекс матерится вслух. Просто лежит, смотрит в потолок и шепчет все маты, которые только способен вспомнить. Он не хочет здесь быть. Ему здесь не нравится. Здесь как-то отстойно, знаете? Не на это он рассчитывал. Хотя, если честно, он ни на что не рассчитывал. Вот так чувствует себя муха, пока медленно умирает на полосе липкой ленты под потолком. Алекс блюëт на пол. Дрим перед сном целует его в лоб. ***       Когда Дрим пытается коснуться или приблизиться, Алекс бьëт его по руке или молча делает шаг в сторону. Не остаëтся с ним наедине. Больше не может быть с ним наедине. Меры предосторожности, попытка обезопасить себя от повторения уже совершëнных ошибок. Доверие — ошибка. Строить взаимовыгодные отношения можно и без доверия. Коммуницировать можно и без доверия — просто передавать друг другу информацию и никогда не смотреть в глаза. Даже взглядом его не касаться. Иногда Алекс ловит себя на неправильных мыслях, и его всего передëргивает. «Что-то случилось и у этого есть последствия» — неправильная мысль. «Мне некомфортно и этому предшествовало какое-то событие» — неправильная мысль. Он не может проиграть обстоятельствам, сдаться мелочным обидам. Всë пройдëт. Это было унизительно, но не смертельно. Всë, что не смертельно, имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Однажды он просыпается в четыре часа утра от острого приступа тошноты. Весь последующий день самочувствие колеблется между «ещё тошнит» и «сейчас вырвет». И весь день, который наступает после этого дня. Ещё день. Снова день. Алекс не тупой, он только умышленно невежественный. Некоторым истинам лучше оставаться закопанными под землëй. Желательно под шестью футами земли.       Ник и Люк всë видят. И внезапный разлад в чужих отношениях, и странности в чужом поведении. Они идиоты, конечно, но не клинические. Диагноза у них не стоит. Алексу никогда в жизни не было так тяжело вставать с постели и просто держать глаза открытыми. У него болит всë, что не должно болеть. Мигрень мешает вникать в пустой разговор Люка и Ника. Аппетита нет, но Алекс упрямо сидит и ковыряется в подобии завтрака, которое лучше подошло бы на обед. Или, в крайнем случае, лучше смотрелось бы в мусорном ведре. Алекс фанатично превращает консервированный горошек в пюре, размазывает эту жижу по тарелке. Люк не очень хороший повар. Впрочем, он никогда себя таким и не называл. Скромность и реалистичность в оценке собственных способностей — пожалуй, самые приятные его качества. Хлопает входная дверь. Дрим заходит в кухню, ставит пакеты на тумбу. Разбирает. Замороженные овощи, оливковое масло, баночка каких-то специй. Моющие средства, что-то там ещё. Миленько переговаривается с Люком и Ником, смеётся. Чувство одиночества — следствие не буквального отсутствия людей в шаговой доступности. Это ощущение покинутости, ненужности, подавляющее интерес к окружающей реальности. Социальная или духовная изоляция. «Я всегда был одинок» — неправильная мысль.       Неправильная, но такая приятная. «Истина где-то рядом» — заставка из сериала с красивой рыжей женщиной и глупой погоней за инопланетянами. Дио нравился этот сериал. Парочка голосов утешающе шепчут, что в таких мыслях, вероятно, виноваты гормоны. Ничего утешающего в этом нет. Дрим кладëт продукты в холодильник, отодвигает тарелку Алекса и вместо неё ставит ему под нос какую-то коробку. Все в комнате внезапно замолкают. Смотрят на коробку. Мигрень не способствует плавному и эффективному протеканию процессов памяти и мышления. Алекс пустым взглядом скользит по цветному картону. Картинки и буквы, которые не хотят складываться в слова. А потом складываются. Дрим встаëт за спиной, кладëт ладонь на плечо. Опускается ниже, берëт коробку другой рукой. «Нужна помощь или приложенной инструкции будет достаточно?» — спрашивает совершенно спокойным тоном. Выражение на лицах Ника и Люка с шока мгновенно меняется на отвращение. Они не тупые. Хотелось бы, чтобы были тупыми, но не тупые. Алекс не хочет знать, как это выглядит со стороны, и что они там себе подумали. Они всë равно неправы. Алекс сбрасывает ладонь с плеча, хватает коробку и молча уходит. Он знает, что с этим делать. Видел в Убить Билла, который они с Дио смотрели в кинотеатре. Все знания об обычной человеческой жизни у них обоих только из книг и фильмов. Эта истина на двоих уж точно закопана под шестью футами земли. Если Сода не соврал, конечно.       Иронично розовый пластик, бумажка-инструкция, написанная крайне отвратительной лексикой. Две или одна полоски — совершенно не интрига, но ожидание всë равно убивает. Пожалуй, той сцене из Убить Билла прекрасно удалось передать это невыносимое ощущение назло замедлившегося времени. Алекс садится на бортик ванны. Видит небольшой кусочек себя, отражëнный зеркалом над раковиной. Слышит, как капает кран. Здесь слишком мало раздражителей, чтобы хоть на что-то отвлечься. У Алекса который день болит живот. Просто мерзко тянет, не по-настоящему больно, но надоедливо. Голоса говорят, что так быть не должно. Они вообще привносят в жизнь очень много всякого информационного мусора. Им стоило бы заткнуться, но они продолжают спорить между собой. Обнаружили в этой ситуации какую-то моральную дилемму, с которой Алекс уж точно не хочет разбираться. Плевать ему, что будет. Плевать, что сейчас происходит. Дрим хочет тест — Дрим получит тест. Такие уж у них отношения. В Убить Билла после того, как главная героиня знакомится с результатами теста, на неё нападают. Начинается длинная зрелищная драка. Алексу драться не с кем, хотя он искренне хотел бы сейчас подраться. Он с корнем вырывает капающий кран, бросает его в стену. Плитка трескается. Голоса наперебой вопят прекратить или взять бритву, или придушить Дрима. Алекс молча отдаëт ему тест. Никто об этом не говорит. ***       В одно прекрасное утро Алекс понимает, что не может больше встать с кровати. У него нет ни моральных, ни физических сил это сделать. Его тошнит, хотя тошнить давно уже нечем. Ему жарко и одновременно холодно. Мигрень без перерывов пытается расколоть ему череп и сожрать головной мозг. А для завершения картины идеального и абсолютно точно продуманного природного замысла не хватало, конечно же, только слабости во всëм теле. Он умирает. Он уверен, что умирает. Любой уважающий себя хищник должен уметь определять приближение смерти по запаху. Наверное, по этой причине Ник любопытствующе приоткрывает дверь. Протяжный скрип петель. Алекс морщится от звука, поворачивает голову и морщится уже от света. Мигрень не в восторге. Ник закрывает за собой дверь. Заходит несмело, едва ли не крадëтся. Понятно, что он боится Алекса, но в сложившихся обстоятельствах это кажется слишком уж отчаянной драматизацией. Что Алекс ему сделает? Тупым обзовëт? Ну да. Ставки ещё никогда не были так высоки. Ник садится на самый край кровати. Его глаза едва заметно бликуют в полутьме. Алекс вдруг осознаëт, что он... маленький. В смысле, он всегда знал, но раньше это как будто не имело такого значения. Ник всегда был ребëнком. Даже тогда, когда Алекс его обезглавил. И сейчас тоже ребёнок. И завтра будет ребëнком. Только через несколько лет перестанет им быть, превратится в уже половозрелую хищную рептилию. А пока ящерка. Маленькая, юркая и вечно напуганная. Один из голосов ехидно шепчет: «Знакомься, Это Называется Материнский Инстинкт, Александр». Алекс рад, что ему нечем сблевать.       Ник сидит и смотрит. Алекс понятия не имеет, что он там пытается разглядеть, но ему всë равно приятно, что рядом есть хоть кто-то, кто обращает на него внимание. Кто-то, кто помнит о его существовании. Люк, наверное, тоже помнит, но ему воспитание никогда не позволит просто взять и зайти в чужую комнату. А Нику вот позволяет. Дрим плохо его воспитывает. Он отвратительный родитель и это, конечно, не удивительно. Скорее даже закономерно. Голоса снова заводят шарманку про этот чëртов инстинкт, которого у людей и трикстеров нет. Как и всех остальных инстинктов. Алекса их болтовня начинает бесить, но именно этого они и добиваются. Пытаются хоть немного взбодрить, растрясти, чтобы он действительно не умер. Продуманный природный замысел посыпался, обратился в пыль. Тело не хочет сотрудничать ни с разумом, ни с этой дрянной ситуацией, в которую его засунули. Ник, кажется, понимает это. Он очень медленно и очень осторожно касается тыльной стороны ладони Алекса. Лëгонько, почти невесомо проверяет пальцами. Алекс едва сдерживает желание из исследовательского интереса спросить: «А я пахну как-нибудь по-другому?». И он бы имел в виду уж точно не приближающуюся смерть. Ника результат проверки не устраивает. Он поднимается с кровати и почти что вылетает из комнаты. Тишина. Чуть позже возвращается, но не один. Виновник торжества даже на этом празднике жизни выглядит немного скучающим. Окидывает Алекса оценивающим взглядом, жестом отправляет Ника прочь. И вот они наедине. Давно уже не были наедине. Алекс не скучал по Дриму в своëм личном пространстве. Алекс не очень-то умеет врать.       — Плохо выглядишь, — первым говорит Дрим.       — А ты наблюдательный. Горжусь, — хрипло отвечает Алекс. Во рту, предсказуемо, сухо. Процессу коммуникации не способствует. Дрим усмехается.       — Не язви, дорогой. — Он садится на кровать. Матрас ощутимо прогибается. — В эту игру должны играть двое, но из нас двоих ты сможешь задеть только самого себя.       — Ты в этом виноват. — Дрим легкомысленно пожимает плечами.       — Ну не знаю. Мне казалось, что в процессе зачатия всë-таки участвуют двое. — Алексу совершенно не нравится направление его мысли, но что он сделает? Обзовëт тупым? — Может быть, ты и сам этого хотел. В средневековой Европе мужчины-насильники использовали беременность после изнасилования в качестве аргумента в пользу своей невиновности. «Она бы не забеременела, если бы ей не понравилось». Это до сих пор распространëнное убеждение и даже аргумент против абортов после изнасилования. — Он делает паузу. — Не волнуйся, это неправда. Но сама эта мысль уже неприятна, да? — Опускает тон, тянется чуть ближе. — А что, если правда понравилось? Если правда хотел? — Улыбается, блестит зубами.       — Не хотел. — Алекс прячет руки под одеяло. Хочет отодвинуться, но двигаться некуда. Всë внутри перекручивает мясорубкой. — Не хотел, — повторяет упрямо. Голос так по-дурацки ломается. У него болит голова, болит живот, болит, чëрт подери, грудь. Болит даже всë нематериальное, что находится в этом теле. Он этого не хотел. Не хотел. Правда не хотел. — И сейчас не хочу.       — Чего ты не хочешь, дорогой? — сладко-сладко спрашивает Дрим. Игнорируя стыд и все протесты разума, по щекам Алекса текут слëзы.       — Умирать, — признаëтся почти против воли. Тоже насильственно. Тянет руку в сторону своего живота, но передумывает. Сжимает кулак. Он не будет этого касаться. Эта мерзость неприкасаема. — И этого не хочу.       — Чего, этого? — дразнит Дрим. Он бесстыдно кладëт ладонь на живот. Отвратительное тепло чувствуется даже сквозь одеяло. — Вот этого? У этого есть название, Александр. — Алекс зажмуривается и отрицательно качает головой. — Ты такой ребëнок...       — А ты насилуешь детей. — Дрим в ответ хохочет. Мразь.       — Будь ты ребëнком, таких последствий бы не было. У тебя как минимум начался пубертат, — поправляет полушуточно. — В общем, насилую подростков. Не порти мне репутацию своей клеветой.       Алекс смотрит на него. Молча. Пустым взглядом. Он искренне не понимает, что здесь ещё можно сказать. Разговор зашëл в тупик. Голоса гудят, но от их гула совершенно никакого толку. Алекс садится на постели, касается ногами пола. Перед глазами темнеет на очень неприятное количество времени. Он умирает. Он не хочет умирать. Дрим во всëм этом виноват, но Дрим вместе с тем единственный, кто может с этим разобраться. Вставать бессмысленно. Что-то ещё делать тоже бесмысленно. У Дрима понятные желания и понятные намерения. Дай ему то, чего хочет он — он даст тебе то, чего хочешь ты. Так работает энергообмен. Алекс плавно заваливается на бок, устраивается головой на коленях Дрима. Чужая рука почти нежно гладит по голове, пока другая снова ложится на живот. Давит, прощупывает, словно навязчиво напоминая, что там действительно есть это что-то, чего касался их разговор. Что-то, из-за чего тянущая боль на мгновения становится острой, когда пальцы наконец это нащупывают. Оно твëрдое. Когда-нибудь оно растолкает все кишки Алекса, потому что ему не будет хватать места. Когда-нибудь из-за него станет тяжело дышать. Будет болеть спина. Алекс всхлипывает. Он этого не хочет, но он хочет хотя бы выжить. Хотя бы выжить было бы хорошо. От ладоней Дрима исходит тепло. Не его обычное тепло, а какое-то другое. Убаюкивающее, как будто утешающее. В магии нет ничего магического. Только ловкость рук и никакого мошенничества. ***       Алекс всегда знал свои пределы. Он выяснил их опытным путëм. Он должен был их знать, если хотел выжить. Охотничья профессия халатность не прощает. Необходимо быть знакомым со всеми своими дефицитами и ресурсами, уметь компенсировать свои недостатки. Сейчас всë, что Алекс о себе знал, постепенно утрачивает актуальность. И, если не лукавить, это страшно. Страшно, когда у тебя выбивают почву из-под ног. Страшно, когда тебя лишают стабильности. Алекс не чувствует себя в безопасности. Всего одно жалкое изменение, одно мерзкое событие уродует и извращает его привычный мир. На него падают небеса, а он ничего не может с этим сделать. Чувствует себя обезглавленной курицей, по инерции продолжающей скакать по всему ранчо. Тело больше ему не принадлежит. Природный замысел заставляет его предавать своего хозяина. На людях природный замысел, очевидно, дал сбой. Как бы Алекс ни ненавидел Библию, идея о том, что это бог из вредности наказал Еву внутриутробным вынашиванием и последующими болезненными родами, с каждым днëм находит всë больше подтверждений. В природе всегда ценнее взрослые особи. Тело работает для них, изо всех сил старается сохранить им жизнь. Некоторые грызуны способны откладывать имплантацию эмбриона до тех пор, пока у матери не появится достаточно энергии для его вынашивания. Если лев погонится за беременной антилопой, то та сбросит плод, чтобы спасти собственную шкуру. В целом у многих видов животных случаются естественные аборты, если организм попадает в неблагоприятные условия. А людям суждено умереть от внутреннего кровотечения из-за отслойки плаценты, от сепсиса из-за замершей беременности, от болевого шока из-за разрывов во время родов. Ваши боги вас ненавидят.       Но Алекс не хочет проигрывать. Он не собирается сдавать позиции этой чëртовой мерзости. Этой генетически и физиологически паразитической форме жизни. Дрим такой расклад находит увлекательным. Он не боится воспользоваться гормональной нестабильностью, снова втянуть в свои игры. Не боится зайти к Алексу в душ, прижаться к спине своей горячей тушей, положить не менее горячие ладони на живот. Не боится шептать всякие гадости, гладить, целовать в шею. Повышенное либидо, пожалуй, самый странный побочный эффект, биологический смысл которого Алекс так и не смог понять. На кой чëрт ему возбуждаться из-за всякой херни, если самая главная цель возбуждения уже достигнута? Репродуктивный процесс запущен, ничего нового добавить туда не получится. Правда, о выпавшей логике как-то не думается, когда Дрим так ласково мнëт разбухшую грудь. Алекс откидывает голову ему на плечо, хрипло выдыхает. Это приятно, да, без всяких сомнений. Тëплая вода, тëплый свет, тëплый запах сырости. Успокаивающе, почти медитативно. Дрим вынуждает наклониться чуть вперëд, упереться ладонями в стену. Тут-то в башке наконец загорается огромный красный знак «СТОП». Оказывается, голоса давно бьют тревогу, но осознать это получается только в этот самый момент. Одного раза для ознакомления с механизмами полового акта было вполне достаточно, спасибо, что просветил, но о дополнительных занятиях речи не заходило. В общем, Алекс выкручивается, хватает с полки бритву и угрожает вспороть ему глотку. Дрим уходит. Конфликт, можно сказать, исчерпан.       Люк, в отличие от Дрима, такой расклад увлекательным не находит. Он индивид, прошедший стандартный путь социализации в человеческом обществе и интериоризовавший вполне традиционные для него правила и взгляды на мир. Место детей и женщин в этом мире довольно понятно, также, как и место мужчин, которые должны за ними приглядывать и защищать их от неблагоприятных условий окружающей среды. Не помогает ситуации и то обстоятельство, что Люк всë-таки человек военный, следовательно, относительно благородный и явно понимающий свою роль защитника слишком уж буквально. Алексу его внимание очень быстро надоедает. Дети и женщины — с ними всë понятно, но лично Алекс не причисляет себя ни к одной из этих групп населения. Как и Люк, вероятно, его не причисляет, но из-за известного всем нюанса пытается адаптировать для него свои стандартные женско-детские стратегии поведения. Ловкости их взаимодействиям это не прибавляет. Люк хороший человек, даже если немного тупой, потому Алексу не очень нравится идея создавать конфликты на пустом месте. Он как всегда решает всë игнорировать, пока ещё есть такая возможность. Как-нибудь в будущем он с этим разберëтся, но прямо сейчас оно того не стоит.       «Прямо сейчас» при всëм желании не получается растянуть на достаточно продолжительный промежуток времени. Время в целом уже не играет в команде Алекса, теперь оно только пытается всë испортить. С каждым чëртовым днëм что-то меняется. Быстрее и быстрее, набирая всë больше оборотов. Из-за давления на позвоночник болит спина, из-за давления на мочевой пузырь приходится значительно чаще ходить в туалет, из-за давления на пищеварительные органы почти каждый день мучает изжога. И лучше не станет. Это продолжится. Это уже заметно невооружëнным глазом, даже если Алекс упрямо не хочет этого замечать. Он всë равно это чувствует. Чувствует, как чешется кожа чуть ниже пупка. Чувствует, как натягивается ткань футболки. Чувствует, как тяжело стало застëгивать джинсы и как неприятно их пояс врезается в живот, когда садишься. Люк ничего не знает об этом процессе, потому что мужчин учат только защищать женщин и детей, а не понимать, как у них всë устроено. Алекс и сам был бы рад ничего не знать, но тогда он точно погрузился бы в состояние полной паники, так что, может, и хорошо, что в раннем юношестве его примерно одинаково увлекали абсолютно все области биологии. Есть что-то успокаивающее в том, что ты точно знаешь, в какой кошмар наяву тебя ведëт эта кривая дорожка природного замысла.       Люк, собственно, ничего не знает и не понимает, но очень волнуется. Всегда напряжëнно смотрит на то, как Алекс бегает на скоростях выше среднего, как подтягивается, чтобы куда-то забраться, как по-пластунски проползает через кусты или дыру в заборе. Неизвестность пугает. Все его представления о репродуктивном процессе основаны максимум на редких встречах с какими-нибудь беременными кузинами, которые постоянно жаловались на хроническую усталость, сонливость, отекающие ноги и рассеянность внимания. Видел, как мужья завязывали им шнурки или помогали встать с дивана. Сделал вывод, что они все какие-то хрупкие и неуклюжие, но себя таким считать Алекс не позволит. Этот балласт не утянет его на дно. Плевать, чего там хочет Дрим и что он там вообще себе придумал, потому что Алекс добровольно сдаваться не собирается. Срать он хотел на природный замысел, проклятье Евы и всю прочую ерунду. Он выше этого, чëрт подери. Он так думает, пока после очередной пробежки внезапно не темнеет перед глазами, а носом не идëт кровь. Люк хватает его под руку, не позволяет рухнуть на траву. Садит в машину, садится сам, находит в бардачке салфетки. «Прямо сейчас» официально закончилось, передало эстафету проклятому «как-нибудь в будущем». Разговора и последующего конфликта уже никак не избежать. Алекс прижимает салфетки к носу, краем глаза замечает своë отражение в зеркале. Кажется, он никогда в жизни не был таким бледным.       — Вот и что ты делаешь? — требовательно произносит Люк. — Понимаю, ты весь из себя такой крутой и крепкий парень, но это нихуя не шутки. — Алекс молчит. Люк всплëскивает руками. — Я серьëзно, блять! Алекс, у тебя... — Он запинается. Ему тоже странно признавать это.       — Что у меня? — Алекс переводит на него взгляд, испытывающе смотрит прямо в глаза. Люк вздыхает. Думает, нервно сжимает руль. Смотрит куда-то в лес.       — Ребëнок, — бросает бесцветно. — Ребëнок у тебя будет, понимаешь? — Алекс закатывает глаза.       — Нет. — Люк мгновенно оборачивается на него. Всплëскивает уже одной рукой.       — В смысле «нет»? — вскрикивает. — Да, мужик. Это установленный факт, блять. — Он указывает Алексу на живот. — Там ребëнок. И не надо сейчас загонять какое-нибудь дерьмо о том, что это эмбрион и юридически слэш биологически он станет человеком только после рождения. Я знаю, окей? Я не про это вообще.       — А про что? — закономерно спрашивает Алекс. Оставляет скомканные салфетки на приборной панели.       — Про ответственность. В первую очередь за себя и за своë здоровье. — Алекс морщит нос. — Ты не можешь просто скакать по холмам и болотам как обычно, понимаешь? Это тебе навредит. Буквально сейчас навредило.       — Приятель... — начинает Алекс, но резко замирает. Люк странно на него смотрит, хочет что-то сказать, но Алекс поднимает руку. — Заткнись. — Понятно, что самая логичная реакция на это — возмущение, но Люку не дают возмутиться. Алекс хмурит брови, кладëт ладонь на живот. Кажется, впервые за всë время действительно его рассматривает. — Оно шевелится..?       — Твою мать... — выдыхает Люк. — Ахуеть, — продолжает со смесью восторга и ужаса. — И... Как это?       — Это... — Алекс задумывается, погружается в это ощущение, пытается как-то его осмыслить. — Как будто... Что-то щекочет изнутри? Я не знаю, — в тон просачивается лëгкая паника. — Я не знаю, Люк. — Он поднимает голову, сталкивается с настолько же шокированным взглядом. Они официально в дерьме. ***       — Ну вот ты выстрелишь, а дальше что? — Дрим безразлично разводит руками. — Я буду ранен или умру, а Алексу лучше от этого не станет.       — Клэй! — вдруг выкрикивает Ник. — Хватит уже быть сукой! Тебе тоже никакого прикола с того, что Алекс сдохнет!       Алексу плохо как минимум целый день. Началось всë с уже знакомой тянущей боли в животе, но он не придал этому значения. Позже тянуть начали ещё и поясничные мышцы, но волноваться об этом было уже некогда. Кто-то должен вести машину. Какое-то время дорога даже отвлекала от дискомфорта, но потом резко перестала. Стало действительно больно. Так больно, что отдавало и в виски, и в кончики пальцев. Руки затряслись, снова затошнило, голова закружилась. А потом сидение стало тëплым и неприятно мокрым. Ник начал суетиться, значит, вывод напросился неутешительный: это кровь. Алекс истекает кровью, мышцы пародируют родовую деятельность — тело отторгает плод. Он про себя облегчëнно выдыхает, но Люка такое положение дел не устраивает. Он совершает серию действий, которые опасны абсолютно для всех находящихся в машине. Алексу приходится затормозить, чтобы они не врезались в дерево или не улетели в кювет. Люк выходит из машины, открывает дверь со стороны водителя и без разговоров выдëргивает ключи из замка зажигания. Хлопает дверью. Алекс кладëт обе ладони на живот, бессмысленно давит, зажмуривается, упирается лбом в руль. Он чувствует, как, видимо, в утешающем жесте Ник осторожно гладит его по плечу. Слышит, как Люк орëт на Дрима, но не тратит силы на разбор слов. В какой-то момент Люк психует, вытаскивает из бардачка револьвер и наставляет его на Дрима.       Только после слов Ника Дрим решает сменить стратегию поведения. Нехотя выходит из машины, тоже открывает дверь со стороны водителя. Опускается на корточки, пытается заглянуть Алексу в лицо. Шепчет: «Дорогой, запомни, что сейчас я не хотел этого делать». Как будто это что-то меняет. Как будто раньше он этого не хотел, как будто только его желание не привело их всех именно в эту точку пространства и времени. Дрим отнимает ладони Алекса от живота, кладëт свои. Тепло. Обволакивающее, всепоглощающее. Все спазмирующие мышцы резко расслабляются, боль уходит. Алекс отключается. Просыпается сидящим на заднем сидении рядом с Ником. Дрим с Люком обсуждают какое-то сексистское ток-шоу Джимми Фэллона, по радио играет лëгкое кантри, за окнами проплывают низкие пригородные домики. Больше ничего не болит, мерзость спокойно ворочается где-то в кишках. Алекс проваливается в бездну разочарования. Закрывает лицо руками, прислоняется к двери. Ник подсаживается ближе. Не трогает, ничего не говорит, лишь обозначает своë присутствие. Он, в отличие от Люка, не собирается быть защитником. Он, в отличие от Дрима, не собирается ни к чему принуждать. Он всего лишь ребëнок, который всего лишь не хочет, чтобы Алексу было плохо. Спасибо, что хоть кто-то из них не хочет. ***       Дрим решает, что им пора где-нибудь осесть, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля. Нику по большому счëту всë равно, где быть и что делать, лишь бы Дрим его не бросил. Люка такое решение удовлетворило, подарило ему хотя бы иллюзию общей безопасности. Алекс в ту самую секунду, как был оглашëн этот приговор, понял, что, вероятно, сойдëт с ума. Он хотел бы, чтобы это было драматизацией, но они с голосами, посовещавшись, дружно и поразительно единодушно сошлись именно на этом мнении. Это жестоко. Это абсолютно бесчеловечно. Его нельзя запирать в каком-то чëртовом доме. Жаль, что никого его мнение не интересует. Если бы Алекс мог, то он бы просто ушëл, но он не может. Он умрëт, если уйдëт. Он проиграл. Ему ни дня не позволяют об этом забыть. Мерзость растëт, смещает привычный центр тяжести, никакими ухищрениями не позволяет носить привычные футболку и джинсы. Однажды Дрим привозит из магазина новую одежду: парочку больших футболок, мягкие штаны на резинке и какое-то грëбаное платье-мешок. Алекс режет его ножницами до состояния горки тканевых лоскутов, но, тем же вечером заглянув в зеркало в ванной, понимает что это, пусть и жестокий, но небезосновательный намëк. Это платье было не таким уж и неправильным выбором.       Всë в теле человека подчиняется гормонам: работа органов, терморегуляция, даже банальное настроение. Половые гормоны — одни из самых главных гормонов. От них зависит стандартный эмоциональный фон, форма проявления агрессии, то, как в целом выглядит тело. Алекс всë это время забывал бриться просто из-за того, что постепенно у него пропала такая необходимость. Остатки щетины светлые, мягкие и едва заметные. В целом на теле оволосенение теперь скорее по женскому типу, чем по мужскому. Распределение жира тоже скорее по женскому типу — его явно раздало в области бëдер. Груди, конечно, до полноценной женской очень далеко, но и мужской её назвать проблематично. Это отвратительно. Никакая расчленëнка никогда в жизни его так не пугала, как собственное отражение в зеркале. Он включает воду в душе, садится на пол и смотрит в стену. Если серьëзно задумается об этом — точно спровоцирует что-то катастрофическое. Лучше уж молча потупить, чем создавать опасную ситуацию с непредсказуемым исходом. Он понятия не имеет, чем может обернуться какая-нибудь элементарная истерика. Он вообще больше ничего о себе не знает, ничего больше не контролирует. Может только сидеть на полу и реветь, пока мерзость недовольно барахтается внутри. Этой штуке не нравится стресс, хотя за столько времени она должна была уже к нему привыкнуть. Алекс, не сдержавшись, хлопает себя по животу. Это неприятно. Лучше так не делать, если он не хочет случайно спровоцировать какую-нибудь отслойку плаценты или разрыв плодных оболочек. Он хлопает ещё раз.       Дрим с Люком имеют возможность спокойно покидать дом в любое время, когда того захотят. Алекс такой возможности, конечно же, не имеет. Он затворник. Он может только лежать на диване, подложив под живот подушку, и смотреть телевизор. Или читать, но нормальные книги ему покупать никто не хочет. Остаëтся только недостаточно медленно сходить с ума под аккомпанемент какой-то идиотской мыльной оперы. Впрочем, Ник тоже не обладает возможностью спокойно покидать дом. Что забавно, его проблемы, как и проблемы Алекса, глубоко физиологичны: в конце концов, половое созревание — кризисный период для абсолютно всех разумных существ. Из-за всë тех же половых гормонов происходит скачкообразное и неравномерное развитие всех систем, к которому нервная система зачастую адаптируется с некоторым опозданием. Его органы чувств в целом более чутки, чем стандартные человеческие, но в этот период его, кажется, навязчиво преследует состояние сенсорной перегрузки. Несчастный замкнутый подросток, которого два взрослых мужика зачем-то пытаются вытащить в люди, хотя сейчас это для него самая настоящая пытка. Естественно, Люк этого не понимает, а Ник никак не сможет ему этого объяснить, потому что и сам ничего не понимает, но Дрим-то должен об этом знать, разве нет? На кой чëрт мучить бедное создание?       В один из дней решают всë-таки не мучить. Оставляют ребëнка в покое, уезжают куда-то по своим делам. Так вот Алекс и Ник остаются только вдвоëм. Занимают гостиную, молча смотрят мультики. Алекс несколько раз засыпает в процессе, но на впечатлениях от мультика это особо не сказывается. Потом он неуклюже садится на диване, говорит: «Пойдëм. Я пожарю мясо». Ник корчит гримасу. Алекс поправляет себя: «Я пожарю мясо, а ты пока поешь сырое». Ник вполне невинно спрашивает: «А тебе разве можно жареное?». Алекс в ответ смотрит на него таким взглядом, что бедняга весь съëживается. «Ладно. Проехали. По рукам». Алекс шлëпает охлаждëнный стейк на тарелку, ставит перед Ником. Тот не ест, говорит, что так неприлично. Все в семье должны есть одновременно. Алекс приподнимает бровь, но решает ничего не отвечать. Жарит себе стейк. Когда стейк дожаривается, Ник тоже не ест. На этот раз также невинно спрашивает: «А ты уверен, что хочешь это видеть? Люка обычно ахуеть как перекашивает». Алекс морщит нос, отвечает: «Я видел вещи и похуже. Ешь давай, ящерица». И он ест. С аппетитом, естественно. Алекс в этот момент думает, что сытый ребëнок — лучший ребëнок, пока его собственная мерзость опять не решает заявить о себе. Бьëт куда-то в печень, Алекс аж замирает и морщится. Ник говорит: «Ну вот. Противно, да?». Алекс покрепче сжимает нож в руке, отвечает: «Нет. Это не твоя вина».       Переводит взгляд на нож. Он может прямо здесь и сейчас всë закончить. Дрим же не станет возвращать всë на место, правда? Или... станет? Или может даже начать всë заново, но на этот раз отыметь в полном сознании. Привязать к кровати или ткнуть мордой в стол, выебать на сухую и даже без рассказов о великой любви. Что ему стоит? Мерзость бьëт по рëбрам. Алекс вскакивает, бросает нож на стол, словно он какой-то проклятый. Стул заваливается на пол, Алекс, сделав слишком резкий рывок и потеряв равновесие, заваливается вслед за ним. Бедняга Ник из самых альтруистичных побуждений вскакивает из-за стола, падает на колени рядом с Алексом, пытается понять, что такого страшного случилось. Алекс вцепляется в его толстовку, тянет ближе к себе. Маниакально шепчет прямо на ухо: «Я вот сейчас эту тварь вырежу, а ты её съешь». Ник вырывается, округляет глаза в чистейшем первобытном ужасе. Отползает к тумбочке, смотрит неверяще. Алекс смеётся, смех плавно перетекает в рыдания. Он судорожно лезет пальцами под футболку, царапает кожу ногтями. Ник хватает его за руки, вопит что-то нечленораздельное. Алекс вцепляется зубами ему в предплечье. Теперь Ник орëт, хватает Алекса за волосы и пытается оттащить от себя. Снова вырывается, подрывается на ноги. Отшатывается на безопасное расстояние. Стоит, дрожит, плачет. Боится подходить, но уходить, наверное, боится ещё больше. Ничего страшного, с его-то регенерацией укус заживëт уже завтра. А вот впечатления вряд ли заживут. ***       — Что ты сделаешь с этим, когда оно появится на свет? — Они лежат в темноте. Алексу уже ни в какой позе существовать не комфортно, но он до сих пор делает вид, что ощущает хотя бы приемлемый дискомфорт. Дрим чуть лениво поглаживает его по животу.       — Убью, — бросает буднично. — Он нравится мне не больше, чем тебе.       — М-м. — Алекс вздыхает. — Ясно.       Внутри плавает паразит. Убивает его, жрëт его ресурсы. Дриму, видимо, банально не нравится конкуренция. На этой территории только одна тварь имеет право жрать Алекса живьëм. Люк расстроится, если об этом узнает. Он по какой-то непонятной причине основательно так прикипел к идее естественного прибавления в их дружной семье. Ника от этой идеи передëргивает. Алекс ждëт, когда это всë закончится. Конечно же, он знает точную дату полового акта, следовательно, способен хотя бы примерно рассчитать дату родов, но не может заставить себя это сделать. Это приводит его в по-настоящему животный ужас. Со многим можно смириться, многое можно пережить, но некоторые вещи должны пройти незамеченными. Некоторые вещи нужно проигнорировать ради сохранности своей собственной психики. Тëплая ладонь Дрима поглаживает кругами. Мерзости нравятся его ласки, нравится тепло его рук. Может, оно просто слепо и доверчиво тянется к своему обманчиво любящему родителю, который только и ждëт момента, когда наконец сможет свернуть ему шею. Дрим спрашивает, говорит ли Алекс с этой дрянью. Естественно, ответ отрицательный. Тогда он садится на кровати, устраивается поближе к животу. Нежно чмокает натянутую кожу. Поëт ему. До Алекса доносятся только отрывки. «I'm the ruler of everything in the end». Тëплое дыхание обдаëт кожу. «Do you like how my face disintegrates into chalk?». Чуть громче, чтобы Алекс точно услышал, Дрим поëт: «I have a wonderful wife, I have a powerful job. She criticizes me for being egocentric». Алекс усмехается. Закатывает глаза, запускает пальцы в его густые волосы.       — Ты сказал, что убьëшь это, — говорит, когда Дрим ложится обратно. Они лежат лицом к лицу, почти что дышат друг другу в губы.       — Убью. — Дрим кивает. — Но пока он часть тебя, что мешает мне его любить? Себя любить ты всë равно не позволишь. — Алекс от отвращения корчит гримасу. Дрим смеётся. Невесомо чмокает его в губы и встаëт с кровати. ***       Такие вещи не происходят мгновенно. Перед любыми важными событиями природный замысел считает необходимой хоть какую-то подготовку. Мерзость однажды почти перестаëт барахтаться, постепенно сходят отëки, живот опускается — становится гораздо легче дышать, но увеличивается давление на мочевой пузырь, а в одно прекрасное утро трусы пачкаются какой-то гадостью — это грëбаная слизистая пробка, которая обычно перекрывает шейку матки. Ну, очевидно, больше не перекрывает. Алекс старается не паниковать, но затылком ощущает приближение тотального пиздеца. Он, конечно, знает теорию этого процесса, и в этом знании должно быть хоть что-то утешающее, только его охотничий опыт, полный выдвижения гипотез и проверки их экспериментальным путëм, говорит лишь, что на практике всë гораздо сложнее, чем на бумаге. У Алекса очень много совсем не беспочвенных опасений, но прочитать негде, спросить не у кого, а Дрим своими планами никогда просто так не делится. Для получения информации нужно задать самый прямой вопрос, а Алекс не может себе этого позволить. Он сойдëт с ума в ту же секунду, когда узнает о том, что Дрим собирается с ним делать и собирается ли в принципе хоть что-то делать. Может, он вообще бросит его умирать в одиночестве? А что ему стоит? Убьëт, потом оживит, и всë начнëтся заново. Меньше проблем.       Алекс дремлет почти целыми днями. Ему нечего делать, да и, откровенно говоря, ничего делать в принципе не хочется. Он устал от этой паршивой жизни. Сон, поверхностный, тревожный и прерывистый, превращает всю реальность в какую-то зажëванную на катушке плëнку. Это было вчера? Это было сегодня? Это вообще было? Он в очередной раз просыпается, обнаруживает себя в гостиной. Темно — ещё темно или уже темно? — почему-то холодно, хотя март в этих местах выдался на удивление жарким. А потом он очень резко всë понимает. Сонливость рассеивается, рëбра сдавливает неконтролируемым приступом паники. Всë это время он не хотел думать, не хотел считать, не хотел спрашивать, но оно всë равно пришло, и теперь с этим невозможно ничего сделать. Только смириться. Жаль, что у него не получится смириться, что в его идиотских корке и подкорке даже опции такой нет. Алекс пытается дышать. Просто хоть как-то дышать. Половина голосов орëт и беснуется, другая старается его успокоить. Никто из них не побеждает. Алекс ставит панику на паузу, в привычной манере откладывает её на потом. Ему сейчас некогда поддаваться эмоциям, ему нужно выжить. Ему нужна безопасность. Или, по крайней мере, её иллюзия. Алекс садится на диване. Собирается с силами, рывком поднимается на ноги. Закидывает плед на плечо, хватает подушку, едва осознавая реальность бредëт в свою комнату. Выкидывает все вещи из шкафа, вытаскивает полки. Берëт с собой будильник. Кладëт вниз плед и подушку. Садится и закрывает дверцу. Он точно умрëт. Точно-точно.       Он засекает время между схватками. Пустым взглядом смотрит в циферблат. Десять минут. Между ними десять минут. Они, конечно, болезненные, но пока относительно терпимые. Он чувствовал себя и хуже. Правда, это только самое начало. Впереди ещё как минимум десять часов этого ада. Точнее, конкретно первого его этапа: раскрытия шейки матки. Потом отойдут воды. Потом начнëтся изгнание. Потом кончится. Потом время последа. У Алекс трясутся руки, волосы прилипают к потному лбу. Ему холодно и жарко, почти как в самом начале. Его тошнит, ему больно, он ощущает себя одиноким и напуганным. Столько времени прошло, а в итоге совершенно ничего не изменилось. В шкафу очень неудобно. Сидеть неприятно, но лежать тоже будет неприятно. И стоять, и ходить, и вообще существовать. Алекс снова пытается дышать. Всë нормально. Природный замысел. Эта мерзость всего лишь изуродовала его тело и его разум. Лишила права выбора, вырвала из рук контроль над собственной жизнью, запретила заниматься тем, что приносило хотя бы песчинки положительных эмоций. Всего лишь угрожала каждый день убить его и угрожает до сих пор. Если Дрим вдруг передумает, если не свернëт шею этой твари — Алекс сам это сделает. Он перегрызëт пуповину зубами, с такой силой бросит сморщенную тушу в пол, что превратит все её внутренности в кашу. Только эти мысли его и успокаивают.       Интервал семь минут, пять минут. Боль нарастает в геометрической прогрессии, сидеть становится абсолютно невыносимо. Слишком сильно тошнит, всë тело ватное, все конечности заледенели. Алекс начинает терять самообладание. Трëт живот, ворочается, хрипло постанывает на самом пике схваток. Запрокидывает голову, до боли сжимает пальцами колени или бëдра, щипает себя, скребëт зубами стенку шкафа. Ему плохо. Ему, блять, ахуеть как плохо и лучше не станет. На самой последней схватке Алекс не сдерживается, воет протяжное: «Бля-я-ять», пару раз бьëтся затылком, чтобы хоть как-то отвлечься от этих ебучих родов. Дверца шкафа неожиданно распахивается, Дрим смотрит на него сверху вниз, пока Алекс переводит дыхание перед следующей схваткой. Немая сцена. Немая и очень тупая. Дрим говорит вылезать из шкафа. Алекс отрицательно мотает головой. Дрим берëт его за руку и тянет наружу. Алекс упирается ногой и другой рукой, громко и жалобно скулит. Схватки больше не стихают до самого нуля, они только приглушаются до назойливой ноющей боли. Алекс чувствует, как новая схватка постепенно нарастает, его дыхание сбивается. Он совершенно невменяемо орëт: «ОТПУСТИ МЕНЯ, МРАЗЬ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!». Дрим от удивления отпускает, Алекс впечатывается поясницей в стенку шкафа, шипит сквозь зубы. ЕМУ ПЛОХО, БЛЯТЬ.       На крик прибегает едва открывший глаза Люк. Дрим оборачивается на него, они о чëм-то говорят. Алекс зажмуривается, обхватывает живот, протяжно мычит. Задерживает дыхание в надежде, что это поможет, но это не помогает. Ничего уже не поможет. Схватка плавно стихает, Алекс не сдерживает рыдания. Он никогда не хотел здесь быть, он никогда не хотел этого делать, он никогда не хотел эту тварь, он никогда не хотел этого изнасилования. Ладонь Дрима ложится на плечо, Алекс дëргается, истерически вскрикивает и бьëт его по руке. Пошëл нахуй, урод ебучий. Просто идите вы все нахуй. Он так больше не может. Алекс икает и хрюкает, сопли и слюни стекают на футболку. Дрим снова берëт его за руку, на этот раз тянет уже с большей уверенностью. Алекс отбивается, цепляется ногтями за дверцу, за стыки в паркете, натурально рычит. Дрим оттаскивает его от шкафа, берëт на руки. Кладëт на кровать. Алекс пытается выдавить ему глаза или оторвать от него какой-нибудь случайный кусок мяса, но Дрим всë время остаëтся мертвецки спокойным. Делает пару шагов назад, осматривает картину целиком. Алекс сворачивается клубком, новая схватка тупым ножом вспарывает ему брюхо. Какая же это всë хуйня.       Схватка ослабевает. Алекс размазывает сопли по подушке, мечется, стараясь найти какую-нибудь приемлемую позу. Люк приносит воду и полотенца. Дрим говорит ему уйти, но тот твëрдо отказывает. Дрим вздыхает. Снова подходит к кровати, пытается стянуть с Алекса штаны, чем провоцирует новый, совершенно безумный эмоциональный взрыв. Алекс едва не срывает голос, от перенапряжения его рвëт на пол. Люк уходит за тряпкой, Дрим недовольно складывает руки на груди. Алекс смотрит в потолок, снова пытается дышать. Он точно сейчас умрëт. Вот прямо сейчас. Снова плачет. Дрим садится на кровать, осторожно кладëт ладонь на низ его живота. Алекс хочет дëрнуться, но ему не позволяют. В башке из-за воя неприятно пусто, а тело уже очень устало сопротивляться внешним раздражителям. Оно не к этой войне готовилось девять блядских месяцев. Нарастает очередная схватка, но Дрим не позволяет Алексу даже перевернуться на бок. Они становятся всë длиннее, всë мучительнее. Алекс скалится, жмурится, хнычет. Дрим держит ладонь ровно на том месте, где все мышцы в этот момент каменеют. Держит. Держит. Алекс задыхается от количества ощущений. Схватка глохнет. Дрим отнимает ладонь. Алекс смотрит на него. Время будто замирает на короткий миг между агонией и следующей за ней агонией. Алекс рассматривает рубашку Дрима, рассматривает его отвратительно тëплые руки. Миг проходит, время возобновляет ход. Дрим придвигается ближе, опускается ниже, сгребает в объятия. Шепчет: «Всë будет хорошо, дорогой. Ты молодец». Целует в висок. Алекс цепляется за его рубашку, сжимает её всë сильнее по мере нарастания боли. Как же он ненавидит этого мужика. Как же он ненавидит свою ублюдскую жизнь.       Если ход родов хоть как-то генетически предопределëн, и когда-то его мать абсолютно также страдала, то Алекс даже не винит её в том, что она от него отказалась. Он её понимает. Он переполнен сочувствием по отношению к этой бедной женщине. Адреналин бушует в крови, слегка притупляет боль. Хотя у женщин боль притупляют другие гормоны. Алекс уже не знает, что он вообще такое и что со всем этим делать. Дрим целует в щëку. Алекс дрожит в его руках. От боли, от холода, от напряжения. От страха. Дрим нежно шепчет, что нужно снять штаны. В штанах родить при всëм желании не получится, а если Алекс будет упрямиться, то их придëтся резать в какой-то момент. «Тебе, вроде, понравились эти штаны. Не будь идиотом». Алекс бьëт его по плечу. Он не хочет. Не хочет быть голым и уязвимым. Особенно не хочет быть голым и уязвимым перед Дримом и Люком. Дрим всë равно цепляется пальцами за резинку штанов. Алекс брыкается. Пытается ударить его ещё и ногой, но живот мешает. Тогда Дрим из вредности меняет планы, лезет рукой под резинку штанов. Алекс воет, вырывается. «Боже, блять, мне надо проверить раскрытие. Не драматизируй. Не буду я тебя насиловать во время родов». Алекс чувствует его тëплые пальцы внутри себя. Снова невыносимо тянет блевать. Дрим выдыхает: «Ясно». Убирает руку, отстраняется, вообще выходит из комнаты. Люк неловко мнëтся у двери. По понятным причинам ему боязно подходить ближе. Алекс и сам бы на его месте не стал подходить. Опасно для здоровья.       Восприятие пространства и времени искажается, Алекс уже понятия не имеет, что с ним происходит и сколько это длится. Отходят воды, провоцируют новую волну животного ужаса. Он в полубреду бормочет: «Нет-нет-нет», зарывается лицом в подушку. Люк паникует, срывается за Дримом. Они все в дерьме. На этот раз Дрим стягивает штаны почти без сопротивления — у Алекса больше нет сил сопротивляться. Он вымотан. Ему так пиздецки больно. Мокрую кожу обдаëт прохладным воздухом, пробегают мурашки. Все, кто говорят, что дети того стоят — врут себе в первую очередь. Эволюция их обманула, и теперь они плетут заговор, чтобы втянуть в это как можно больше людей. Страдать в одиночестве никому не хочется. Всем хочется, чтобы все страдали. Люди — по-настоящему мерзкие существа. Мелочные, тупые, эгоцентричные по своей природе. Это того не стоит. Это всë того не стоит. Дрим разводит Алексу ноги, говорит, что надо тужиться. Алекс отказывается. Собирает все силы, сжимает все мышцы, которые ему ещё подчиняются. Боль достигает нового пика, его как будто выжигает изнутри. Алекс вскрикивает, но не сдаëтся. Плевать на всë. Плевать-плевать-плевать. Он сдохнет, но не позволит этой дряни появиться на свет. Убьëт её. Задушит внутри своего родового пути. Раздавит спазмирующими мышцами. Дрим шлëпает его по бедру. Говорит перестать, но это не работает. Тогда он использует приëм Кристеллера. Так давит на живот, что Алекс чувствует, как у него трескаются нижние рëбра. Вопит: «ХВАТИТ!». Умоляет прекратить, соглашается вообще на что угодно, лишь бы не эта пытка. Он и сам может. Честно.       Алекс тужится. Он правда пытается, но ничего особо не происходит. Становится только больнее. Всë больнее и больнее, внутри жжëт и ноет, а силы постепенно иссякают. Сознание рассеивается, Алекс едва способен держать глаза открытыми. Дрим ставит его, совершенно невменяемого, на четвереньки — не помогает. Стаскивает с кровати, укладывает на неё грудью, ставит на корточки — тоже не помогает. Алекс всë ещё весь дрожит, ему невыносимо холодно. Даже для страха уже слишком устал. Он умрëт. Дрим приходит к неутешительному выводу: таз слишком узкий. Люк наконец не выдерживает. Орëт, что нужно было резать, что так всем было бы спокойнее. Дрим говорит ему заткнуться нахуй. Укладывает Алекса обратно на кровать, приказывает держать его, чтобы не вырвался. Люк не задаëт никаких вопросов, пусть, очевидно, понятия не имеет, что сейчас будет происходить. Алекс тоже понятия не имеет. Он уже не может думать в любом случае. Только жалобно скулить и из последних сил продолжать рефлекторно тужиться, надеясь, что всë решится как-нибудь само собой. Дрим кладëт ладони на его тазовые кости. Треск. Алекс от этой боли даже не может закричать — только откидывает голову, распахивает глаза и открывает рот. Беспомощно хрипит, смотрит в очень виноватое лицо Люка.       Мир вокруг темнеет на пару мгновений, пока Дрим не даëт ему звонкую пощëчину. Организм снова вспоминает про существование адреналина, отчаянно выбрасывает его в кровь. Всë ниже пояса немеет от болевого шока. Алекс тужится, когда Дрим говорит ему тужиться. Чувствует, как Люк гладит его по голове, но скорее успокаивая самого себя, чем кого-то другого. Дрим напряжëнно смотрит ему между ног, суëт туда руку. Через ещё пару схваток тварь наконец выскальзывает на окровавленную простынь. Схватки затихают. В животе удивительно пусто, в голове полный вакуум. Алекс закрывает глаза. Люк хлопает его по щеке, вслух запрещает умирать. Они с Дримом бесконтрольно и бессмысленно носятся по комнате, кто-то из них кладëт мокрую и склизкую тварь Алексу на грудь. Тело не может сопротивляться, но всë нематериальное перекашивает от отвращения. От ненависти. Алекс вспоминает, что обещал это убить, но конечности его не слушаются. Он заперт в этом обессиленном куске мяса. Мерзость сама как-то присасывается к груди. Внутри снова что-то происходит, мышцы снова спазмируют. Послед, наверное, отходит, а матка пытается прекратить кровотечение. Алекс упрямо закрывает глаза. Он больше так не может. Он больше так не хочет. Лучше уж сдохнуть, чем когда-нибудь это повторить. ***       — Ну... — мальчишка заминается. Опускает взгляд в пол, весь сжимается. — Я... эм... твой сын? — Алекс молча смотрит на него сверху вниз. Так долго, что мальчишка и сам из любопытства начинает вслушиваться, пытаться уловить чужую реакцию.       — Нет, — твëрдо и холодно отвечает Алекс. Мальчишка вскидывает голову, поднимает брови. Снова несколько моментов тишины. Мимика на чужой мордашке выражает весь спектр удивления, непонимания и недоумения. — Ты этого не говорил, а я этого не слышал.       Голоса устраивают срочное собрание. Спорят, пытаются друг друга переорать. Называют Алекса тупицей, потому что это всë, оказывается, было невероятно очевидно. Стараются его утешить, потому что им вдруг очень его жаль. Мальчишка открывает рот, чтобы хоть что-то ответить, но Алекс разворачивается и уходит из гостиной. Целеустремлëнно шагает чëрт знает куда, обнаруживает себя в своей комнате. Садится на кровать. Да, пожалуй, он действительно тупица. Фантомная боль простреливает давно сросшиеся кости, голова кружится. Алекс закрывает лицо руками. У него нет детей. Никогда никаких детей не было. Это всë ложь, его просто пускают по ложному следу. С мальчишкой всегда было что-то не так — вот это точно очевидно. У него слишком много денег для обычного подростка, он слишком много врëт и недоговаривает. Это неправда. Он неправ. Да, трикстер. Да, американец. Да, голос у него такой же низкий. Это ещё ничего не значит. Дыхание сбивается, по мышцам живота пробегает лëгкая дрожь. Алекс подскакивает в ужасе, задирает рубашку. Проводит ладонью, панически прощупывает на предмет уплотнений. Пусто. Там пусто. Всë нормально. Всего лишь живот, обычная брюшная полость: кожа, мышцы, кишки, печень, почки и желудок. Ничего лишнего. Ничего нежеланного, нарушающего законы мироздания. Даже если у него был когда-то ребëнок, то он мëртв. Должен быть мëртв.       Голоса советуют поговорить с Филом. Алекс искренне не понимает этого совета. Что ему сказать? Зачем ему что-то говорить? Всë же в порядке. Пусть мальчишка остаëтся, если ему действительно некуда идти. Уиллу он нравится. Они поладили. Уиллу как раз не хватает друзей, ему это пойдëт на пользу. Алексу плевать, что этот несносный ребëнок себе придумал. Он трикстер. Трикстеры имеют склонность к манипулированию. Он просто пытается сыграть на чувствах, вывести на эмоции. Он этим питается. Глупо винить его за его природу. Алекс умывается, заправляет рубашку обратно в штаны, поправляет волосы. У него много дел сегодня, ему некогда волноваться обо всякой ерунде. Разговор не заладился, ну и ладно. В другой раз как-нибудь поговорят, когда он наконец созреет рассказать правду. Алекс спускается обратно, принимается готовить обед. Неприлично долго смотрит на мясо. Неприлично долго смотрит на все ножи. Решает сделать соте. На автомате режет овощи, обжаривает, раскладывает всë по тарелкам. При его приближении дети опасливо затихают в своей комнате. Уилл говорит, что им надо доиграть. Фил спускается первым, садится за стол. Очень долго и внимательно смотрит на стоящего у тумбочек Алекса.       — Так он тебе рассказал? — начинает нейтрально.       — А ты знал? — Фил кивает, откладывает вилку.       — Уилл проговорился. — Алекс упирается рукой в столешницу, наклоняется чуть вперëд. На мгновение темнеет перед глазами.       — Мне... Надо подышать, — хрипит. Фил снова кивает. Поднимается из-за стола, берëт под руку, выводит на улицу. Они садятся на траву. Молчат. — У меня нет детей, Фил.       — Ага, — звучит легкомысленно. — Я заметил. — Пауза. — Что с ним не так?       — С ним — ничего. — Алекс поднимает взгляд к небу. — А вот со мной всë не так.