Дуэт

Гул инструментов утихал и улетучивался, как постепенно исчезали и разноцветные головы из тесной репетиторской. Инструменты, порядком натерпевшиеся, оставались отдыхать на своих стойках. Пик, устроившись на обветшалом диване, теребил пальцами колышки на головке и так безукоризненно настроенной гитары, как будто натягивал не струны, а собственный грубый скальп обратно на тело. Крутил, крутил, дёрнул за одну — чёрт, перетянул. В установившейся тишине любой мелкий звук отскакивал от акустической отделки и небольшим эхом разносился по комнате. Не только скрипящие струны, умоляющие, чтобы от них уже наконец отстали. Прямо в противоположном углу младший треф возился с кнопочками и рычажками цифрового пианино. Только они двое не торопились уходить. — Ты знал, — Зонтик заговорил негромко, словно боялся спугнуть покой. С каждым днём молчание удавалось послушать всё реже, и уши и разум нуждались в тишине, как жаждущий в глотке свежей воды. Его лицо всё ещё хранило нежность расслабленной улыбки, — О моей боязни сцены. Я видел это по тому, как ты смотрел тогда. — Очевидно, — буркнул пиковый, — Не знаю, что должно удивлять сильнее: то, что Феликс серьёзно верил, что это хорошая идея, или то, что Куромаку не подозревал. Зонтик, казалось, тихо-тихо, только вздохом, прыснул, но с другого конца комнаты этот звук был таким далёким. Руки короля опустились и свесились с колен; медленное дыхание было усыпляющим. — …Я не знал, что ты играешь. Взгляд Пика был отрешённым. Валет закончил крутить рычажки; ладони любовно упали на клавиши, извлекая стройный ряд нот. Его лицо излучало удивительную безмятежность; все складки, появляющиеся от вечно опущенных бровей, исчезли, словно их никогда и не было, как никогда осветляя черты невинной детскостью. Ресницы благоговейно трепетали над прикрытыми глазами, улыбка была чистой, искренней, как первый луч солнца, поднимающийся из-за горизонта. Казалось, все тревоги, которые ежесекундно преследовали его разум, отступили на второй план в этот самый момент. — Я не играю на публике. Музыка для меня — это не просто ноты и аккорды. Это моё внутреннее состояние, мои эмоции, которые скачут под пальцами. Owl City — Be Brave (Acoustic) Звуки, льющиеся из-под клавиш синтезатора, заплясали, как редкие капельки летнего дождя. Когда каждая водная клякса отзывается живительной прохладой, смывая жар солнечного дня с лица. Они стекают по щекам, оставляя за собой тонкие влажные следы, целуют подбородок и с брызгами падают на землю, и мир вокруг останавливается. Пока ливень не обрушится с новой силой, заставляя сердце петь от радости. — Когда я представляю, какое это ощущение — стоять на сцене, — он безмятежно водит взглядом вдоль мягких сиреневых обоев, — как все взгляды устремляются на меня… Они ждут, требуют, надеются… Чувства, которые я выражаю, становятся доступными для каждого. Мне страшно. Страшно быть неправильно понятым, страшно оказаться уязвимым, открыв сердце перед незнакомцами. Пик с шумом втянул носом воздух. Тон раздосадован ни на кого конкретно — может, на самого себя. — …Ты хотя бы можешь выражать это словами. Восьмой глянул на глянцевое отражение на гитаре, провёл ладонью, закрывая своё лицо напротив; палец скрипнул по прохладной гладкой поверхности. Такое растерянное. Или уставшее. Он с трудом вбирал в себя слова, которые только что прозвучали. Его сердце, будто зажатое в тисках, сжималось от неопределённости и одновременно тянулось к той страсти, что выплеснулась в тихом, высоком, иногда даже до писка, голосе. Каждое произнесённое слово звучало аккомпанементом, вторило клавишам, вызывая на душе щемящую тоску. Зонтик — как летний дождь. В блестящих глазах, ледяных, но одновременно согревающе тёплых, в морских глубинах волос, в щекочущем голосе и тоске, в несдержанных слезах. А Пик — чёрный ночной шторм, грозой и молнией ударяющийся о воду. Раскатистый, но он — иллюзия, исчезающая где-то за горизонтом. Он не был уверен в своих эмоциях: он перебирал каждую интонацию, каждый взгляд, каждый вздох и понимал, что не может их разложить по полочкам — слишком запутанные, слишком живые. Внутри него бушевал поток чувств, не позволяя уловить и распознать то, что должно было быть ясным. Что обычно всегда было ясным. Пика душили. Его истощало давление стен в квартире. Отсутствие пространства и чего-то своего оставило его, как брошенного котёнка, загнанным в угол, подвешенным перед желанием жаться в свою единственную картонную коробку, как в последний закуток, претендующий на хлипкую защиту, таращась в потолок, до которого никогда бы не допрыгнул. Пат, без пути к отступлению. Всегда можно было уйти, только… Может, он и был готов к риску, но оказался недостаточно сумасшедшим, чтобы пытаться вплавь пересечь океан. Подумать было тяжело, сказать — ещё сложнее. Особенно, когда всякий раз взгляд натыкался на голубой, тревожный и испуганный. Теперь они знали. Теперь он был здесь: непреодолимые стены Пикового Короля треснули. — Ты поэтому не стал петь сам? Думал, выйдет сухо? Я бы послушал. Мне нравится твой голос. Иногда рычащий, но всегда глубокий. Богатый. Знаешь, тогда я смог сделать то, о чём ты мечтал, только потому что твой рассказ был одним из самых чувственных и восторженных, что я слышал. И я тоже впервые прыгнул выше головы. Короля словно током просекло, расползающимся мурашками по потеплевшему лицу. Мир приобрёл глубину, словно кто-то наконец-то переключил притеревшееся моно на стерео. Это не было в словах. Это было в музыке. Звук пианино тёк, как река: лёгкие трели, напоминающие певчую птицу, взмывали ввысь, чтобы затем нежно спуститься вниз, разбиваясь о настойчивость и силу редких басовых нот. И снова подхватить их обратно. Пик взял в руки гитару, её холодный корпус заземлил часть тяготящих мыслей. Пальцы осторожно зажали аккорд на грифе, пробежались по струнам, ногтями цепляясь за ноты, выскочившие и закружившиеся в воздухе, оттолкнувшиеся от стен с акустической отделкой, не способные найти выход. Без усилителя электрогитара звучала негромко, проигрывала акустике — нет резонаторного отверстия. Проблема как у самого Пика: без тока неполноценная, пусть даже функционирующая, она не могла раскрыть свой потенциал. Да и не как буря играла вовсе. Jada Facer & Jonah Baker — Fireflies (Owl City Acoustic cover) Король встал с дивана, и, сделав несколько шагов в центр комнаты, медитативно закрыл глаза — позволил сердцу биться в унисон с музыкой. Он утомился от рутинных беспорядков и напряжения, и теперь, по мере того как мелодия развивалась, вся усталость и раздражение растворялись в звуках, словно пар, поднимающийся от кожи. Мысли складывались в трезвучия, а мелодия — в освобождение. Синтезатор тихо шептал под пальцами другого клона, обволакивая пощипывания гитарных струн, выстраиваясь с ним в одну волну, медленно сплетаясь в единый ритм. Два инструмента между собой «говорили». — Ты играешь левой рукой, — Зонтик ласково замечает, — Мне казалось, ты правша. — Да… — глаза закрываются, лицо тянется к потолку, воображая, как на него фантомно ложится свет прожекторов, — Правая для контроля, правильных решений. Левая… для чувств. Он сам не до конца понимал, зачем её перевернул — с самого начала взял именно так: это казалось правильным. Возможно, это прихоть. Возможно, это вызов. Половину аккордов со струнами задом наперёд всё равно не сыграть: кисть не вывернется. Во многих культурах левая сторона — плохая. У христиан левая рука ассоциируется с дьяволом, у мусульман считается нечистой. Для Пика в порядках нормы было слышать вопросы, встал ли он с левой ноги. Потому что «не в духе» король был в основном всегда. Если они правы, то перед ним во плоти самый хитрый искуситель-дьявол с ангельскими чертами. И, кажется, из-за него он пропал. Это нельзя объяснить. Это что-то на том уровне душевной организации, который восьмой как раз и не может интерпретировать. Его правая рука рациональна. Он строит, принимает решения, она планирует, бьёт. Она прагматична, она сильна. Она грязная из-за уловок и махинаций, более грубая от крепкого сжатия рукоятки ножа. Левая… импульсивна. Она чувствует, жалит, поёт. Хранит чужое тепло под кожей. — Я так рад, что ты нам рассказал. — Ты дурно на меня влияешь. Ещё пара размашистых шагов. Раз-два-три — па из вальса. Голубые глаза засветились, как проблески солнечного света на морских волнах. Брови учтиво опустились вместе с веками, приветствуя пикового напротив себя. — Разве это плохо? Восьмой наклонился вперёд, губы их встретились в тихом дуновении, целомудренно и до гниения зубов сахарно. Это было… Исцеляюще. Словно Зонтик мог так просто забрать все беды с собой и унести далеко-далеко. Казалось, он впитывал в себя все беспокойства и тревоги словно мягкая губка. Его привкус тонкий, как послевкусие богатого свежезаваренного чая. Желать красть поцелуи, наедине, пока есть мимолётная возможность, было совершенно нормальным. То было не больше, чем лёгкое прикосновение, не требующее спешки, пьянящее и трепетное, как голубая полоска занимающегося рассвета на горизонте, растекающаяся, как акварель, пробивающаяся от земли сквозь чёрно-фиолетовую ночную вуаль. Зонтик почти захихикал с этого ребячества, носы, покачиваясь, потёрлись друг о друга, едва не выбивая чихи. Волосы касались лбов, принося сладкое щекотание и першение в груди. Пик прикрыл глаза и наклонился ещё, наконец припечатывая шестого настоящим поцелуем, пусть и неглубоким. — Вы играете? Пространство вокруг почти физически состряс звук вставшей виниловой пластинки. Всякая мирная атмосфера в то же мгновение резко была забыта. Словно одинаково заряженные атомы, с громким удивлённым визгом они отлетели по меньшей мере на полтора метра друг от друга. Только Зонтик, не имеющий пространства для манёвра, свой путь по заданной траектории так и не проделал: впечатался в стену и больно ударился головой. А потом скатился на пол, потирая ушиб. — Габриэль?! — шестой взвизгнул что есть мочи, — Ты разве не ушёл? Зонтик, явно позаимствовавший фирменный цвет Данте, быстро-быстро задышал, его глаза нервно метнулись к единственному оплоту надёжности и стойкости, цепляясь за перспективу (и сопротивляясь реальному желанию) найти за спиной короля приют. Вот только шестой увидел в дрожащих красных глазах Пика панику, полностью отразившую его собственную. Король взревел не своим голосом; волосы распушились и встопорщились, дыбясь, а каждый новый слог, казалось, звучал с дополнительным призвуком «р» после него, когда он кричал. — ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ПОДУМАЛ! Они напоминали перепуганного шипящего кота и лань в свете фар. Вот только первый клон, кажется, выглядел абсолютно невозмутимым, и на их представление просто наклонил голову. — Что я подумал? Поза Пика немного ослабла; он взял дыхание под контроль и медленно опустил вскинутую руку, которой не хватался за гитарный гриф, словно тот мог спасти от уносящего его торнадо. Язык его тела снова стал жёстким и закрытым, и казалось, он запер его на десять решёток вместо одной. Осторожно он переглянулся с всё ещё полулежащим-полусидящим над плинтусом, наполовину на советском ковре, наполовину на полу, Зонтиком. Синтезатор в основном не пострадал: шестой разве что немного задел одну из его ножек собственной ногой, так что инструмент немного съехал с позиции, на которой он стоял. Король, всё ещё с опаской, протянул трефу руку, подозрительно косясь в сторону асиметрично моргающего на них бубнового валета. Когда шестой снова принял вертикальное положение, он отряхнул штаны, и сразу фирменно прильнул руками к своей груди, чуть поджимая коленки. Пик рядом с ним так крепко стиснул челюсти, что зубная боль передалась соседстующему с ним валету. Габриэль, кажется, вжившийся в роль уж слишком, прямо чересчур профессионально, глянул на микрофон, который всё ещё сжимал в руке мёртвой хваткой. И не задумываясь протянул его прямо к ним. Может быть, это была иллюзия, игра света и тени, всего лишь воображение, но надутые губы приподнялись в улыбке. Рот Пика слегка приоткрылся, но тут же захлопнулся обратно — слова не шли. Он перевёл взгляд на Зонтика, который смотрел куда-то в сторону обивки на стене и перебирал указательными пальцами. Он неловко теребил нижнюю губу, а на щеках всё ещё виднелся проблеск розового. Нерешительно, шестой нашёл его глаза. Наконец они встретились взглядами — и в этот момент время словно остановилось. Эмоции заискрили в воздухе, и, хотел он того или нет, но ощетинившиеся космы Пика сгладились, снова мерно укладываясь на плечи. Слабо, но уверенно, они коротко кивнули. И по воздуху вновь заструилось пение гитары. One Direction — One Thing (Acoustic) — I’ve tried playing it cool, But when I'm looking at you I can ever be brave Cause you make my heart race. Я старался сохранять спокойствие, Но, когда я смотрю на тебя, Я едва ли могу быть храбрым, Потому что из-за тебя моё сердце бьётся быстрее.

— Shot me out the sky,

You're my kryptonite.

You keep making me weak,

Get frozen and can't breathe.

Я падаю с неба,

Ты криптонит для меня.

Из-за тебя я ослаб,

Застыл и перестал дышать.

— Something gotta give now Cause I'm dying just to see you. Наступил момент, когда пора уступить, Ведь я готов умереть, лишь бы увидеть тебя.

— That I need you here with me now

Cause you've got that one thing.

Всё, что мне нужно, — ты, здесь и сейчас,

И ты можешь мне это дать.

— So, get out, get out, get out my head

And fall into my arms instead.

I don't, I don't, I don't know what is it,

But I need that one thing.

You've got that one thing.

Так уйди, уйди, уйди из моей головы;

Вместо этого в руки мои упади.

Не знаю, не знаю, не знаю, что это,

Но мне это нужно.

И ты можешь мне это дать.

И чувства пусть наши играют дуэтом.