Преследуемый дьяволом

Англия. Лондон.

Дом Уинфилд.

15 января 1889 г.

      Шум холодного ветра нерадиво трепал старинные однослойные шторы бордового оттенка, проникая в глубину мрачного жилища. Тьма яростно поглощала все на своём пути, заглатывая целиком и полностью жилые здания, яркие разнообразные прилавки, магазины и незначительные зимние ярмарки. Ослепительный ночной лунный свет беспризорно проникал в полуоткрытые старенькие окна, обрамляя невысокие пыльные антикварные комоды, деревянный пол и давно выцвевшие перламутровые шторы. Прохладный ветер проникал в самую глубину темной комнаты, небрежно играя с качающейся на вешалке одеждой, неряшливо развешанной в ряд слева на право. Светло-голубые простыни с узорами в крапинку неистово поднимались вверх и так же неприметно опускались вниз. На потрепанном сером столе явственно шелестели пожелтевшие от старости листы дневника, в котором хранились все детские тайны, открывая полный обзор на исписанный прописными буквами английский алфавит. Вдоль пыльного стола располагалась детская кровать. Она была услана жесткими протертыми простынями желтого цвета, изображение которых выглядело весьма неприметно и заурядно. Слишком уныло. Подушка располагалась ближе к краю полуторной кровати, ярко-розового цвета, рисунок которой был представлен пурпурным оттенком в длинную полоску. На расправленной кровати сладко-сладко дремал маленький мальчишка, который относительно недавно отпраздновал свой седьмой день рождения. Ослепительный ночной свет плавно проникал через полуоткрытое окно, ярко освещая рыжие, волнистые волосы, которые лежали прямо на середине подушки. Силуэт маленького мальчика размеренно вдыхал вязкий кислород в полную грудь. Он мирно посапывал своим маленьким кукольным носиком, постоянно ворочаясь и что-то бормоча в мягкие тёплые простыни. Ночь была неспокойная. За пределами дома раздавался оглушающий вой бродячих собак, который увлекал за собой целую свору бездомных дворняг. С покрытого мглой небоскреба сыпались огромные белоснежные хлопья, окутывая белой пеленой все жилые крыши домов. Внутри помещения было необычайно тихо. Эта необъятная тишь не была похожа на обычное умиротворение. Было в этом нечто глубокое и гнетущее, что пожирало маленькую детскую комнату, не давая ни намёка на спасение. Словно твое тело и разум не подчиняются тебе, опускаясь все ниже и ниже — прямо в зловещий треклятый омут. И нет спасения в этом темном мире иллюзорных надежд и грез. Вокруг царила могильная тишина. Жуткое, пронизывающее до хруста костей — безмолвие, которое забегало прямо под кожу, просачиваясь глубоко в алую, бордовую кровь, поступая в самое уязвимое человеческое место — сердце. Тишина беспрепятственно распространялась глубоко в ушах, и словно не намеренно расхаживала там, навевая нехорошую обстановку на душе. Было невыносимо холодно. Тонкие слои умеренной простыни совершенно не согревали холодное детское тело в лютые январские вечера. На полу, слегка похрапывая, лежал мальчик. Его взлохмаченные черные волосы взбились в кучу, изображая запутанное воронье гнездо. Мальчик мирно посапывал, постоянно ворочаясь на расправленной серой простыни возле кровати, выказывая при этом свое недовольство в неудобном положении. Его длинные черные ресницы обрамляли полузакрытые веки, размеренно вздымаясь и опускаясь при выдохе мальчика. Приятная детская наружность, ровные черты лица и чуть приподнятый маленький нос. Однако худоба была ему близким другом: тонкие запястья, впалые щеки, не в меру долговязый рост, — все это свидетельствовало о холодной зиме, которая лишала бедную семью годовалых запасов пищи. Жили они, несомненно, бедно. Эта бедность сказывалась, в основном, в холодное время года, однако это не мешало им радоваться январским праздникам и любоваться колючей темно-зеленой елкой, что стояла возле их небольшой хижины круглый год. К сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается. В самом конце хижины раздался невразумительный звук падающего стекла. Послышались невнятные отголоски чьих-то яростных и довольно громких споров: — Это больше не может продолжаться так, Дэвид! Мы должны что-то сделать. Нам сейчас же нужно его. — раздался отчетливый голос женщины, но в самом конце источник звука убавил громкость. Натаниэль распахнул отяжелевшие веки. Пот стекал ручьями по бледной коже, вызывая при этом не самые лучшие ощущения. Мальчик вытянул свои маленькие ладошки в поисках небольшой порции таблеток от простуды, которые располагались на крохотном прозрачном столике. Взяв таблетки в руки, Натаниэль проглотил два вида лекарств, не удосужившись даже запить стаканом с водой. Мама говорила принимать их два раза в день, в одно и то же время. Хорошо, что мальчик прекрасно это помнил. — Жан! — встревоженный голос рыжеволосого раздался где-то над ухом сонного мальчишки, заставляя того съежиться от столь громкого, как казалось ему, говора. Натаниэль даже не успел ничего сказать, как разгневанный мальчишка тотчас пришел в себя. — Натаниэль Веснински, что ты творишь? — спросил старший брат, уверенно теребя подол холодной простыни. В его серых глазах мерцал настоящий огонь, который исходил изнутри, наполняя комнату мрачной аурой. Жан приподнялся на локтях, стараясь привести в порядок свои лохматые черные волосы. Однако все же решил сдаться в бесполезных попытках вычесть самостоятельно этот ужасный колтун, и уставился на своего соседа в оба глаза. Мальчишка, замешкавшись, перевел уверенный взгляд на Жана. — Жан, не разговаривай со мной в таком тоне! Он вспыхнул, показывая свой огненный нрав, однако тут же затих. Сейчас была проблема куда интереснее. — Ты слышал это? Сероглазый мальчишка деловито уставился на сводного младшего брата, показывая всем своим нутром, что очень сильно обижен и ждёт извинений, но увидев серьёзность и неподдельный страх в глазах Натаниэля, все же поинтересовался: — О чем ты? Я тебя не совсем понимаю. Жан был в замешательстве. Ещё несколько минут назад мальчишка спал в своей уютной «кровати» и совершенно не хотел просыпаться. На Дне Рождения Натаниэля они очень долго спорили, и все никак не могли решить, кто же будет спать в тёплой и удобной кровати, а кто мёрзнуть, лежа на холодном полу. В итоге Жан решил уступить своему младшему брату в честь Дня Рождения, но позже сильно пожалел об этом благородном поступке. — Если это ещё одна твоя очередная детская шалость, я все расскажу матушке! — Мальчик почесал перегородку носа, встав в обвинительную стойку, в которую становился всегда, когда Натаниэль Веснински переходил всевозможные границы их связи. Жан был очень зол. А на улице все отчетливее слышался громкий лай. — Прошу, братец, приди в себя. Я не шучу. Я слышал, как наша мама спорила о чем-то чрезмерно громко. Мне показалось это очень важным, поэтому я и разбудил тебя! — ответил мальчик, отчаянно следя за отчужденным взглядом своего старшего брата. Неожиданно раздался звук быстрых шагов, которые направлялись в сторону маленькой детской комнаты. Жан напрягся, а Натаниэль победно хмыкнул, что на ее языке означало «я же говорил». Но страх в его льдисто-голубых глазах все же промелькнул. Веснински все думал и думал о том, что же они с братом могли такого сделать? Матушка поднималась по лестнице слишком быстро, и это сильно нервировало маленького мальчика. По крайней мере, звук лёгкого шарканья и портативная плавность свидетельствовали об этом. Рыжеволосый взглянул на Жана и подошел ближе. Он стоял неподвижно и вслушивался в скорость решительных шагов, поднимающихся по лестнице. На его бледном лице промелькнула растерянность и минутное замешательство. Ручейки мокрого пота были ясно заметны на его сонном детском лице. Жан Моро боялся и скрывал это слишком неумело. Шаркающие шаги остановились в метре от детской спальни, задержавшись всего на несколько секунд, после чего дверь внезапно отворилась. Эбигейл Уинфилд стояла на пороге комнаты, не решаясь войти, но тень отчаяния и раскаяния промелькнула в темном проеме приметивного коридора. Она попыталась изобразить нечто похожее на улыбку, однако все было бесполезно. Потертые юбки, которые когда-то имели пресловутый белый цвет, окрасились в бордовое марево, — Дети, — не успев договорить, шатенка захлопнула рот рукой; в доме раздался сильный шум яростной и ожесточенной борьбы, словно зловещее природное явление появилось прямо в самом доме, и пронеслось на огромной скорости, разрушая все на своём пути. Её глаза постепенно наполнялись слезами, еще больше пугая своенравный дуэт. — Немедленно идите за мной! — взволнованно выкрикнула Эбби, хватая за руку самого младшего. — Мама, что происходит? — Жан первым решил нарушить тишину. Он был вне себя от ужаса. Его пугала неизвестность. А, как известно, самое страшное и жуткое то, о чем ты не знаешь, и можешь только догадываться, довольствуясь своей яркой фантазией. — Они вот-вот будут здесь. Быстрее! Спустя несколько секунд Натаниэль и Жан переглянулись, незаметно кивнув друг другу. На первом этаже раздавались громкие, неимоверно оглушающие звуки бойни, от чего уставшая до потемнения в глазах женщина нервно вздрагивала, но все же находила в себе силы идти дальше. Добравшись до второго этажа, Жан неосознанно задел большую стеклянную вазу с букетом засохших полевых цветов. Она с интенсивным звуком упала на пол, разлетевшись на миллионы прозрачных осколков. Как и крохотный мир Натаниэля Веснински. Мальчик был вне себя от ужаса, который с невероятной силой проникал в его изможденное тело, пуская корни в безмятежную трель нравственной души. Эбби вздохнула, и со страхом в стеклянных глазах перевела взгляд на Жана. — Осторожнее. Пройдя несколько метров, шатенка повернулась всем корпусом своего тела, и, выждав многозначительную паузу, продолжила с неимоверной грустью в глазах: — Ваш отец был достойным человеком. Он был храбрым и отважным. Я многое не успела вам рассказать, но хочу, чтобы вы помнили своего отца как героя, — голос русоволосой женщины дрогнул, в спешке сорвавшись на непомерно тихий. — Я люблю вас. Помните это, чтобы не случилось. Раздался всхлип. Натаниэль перевел взгляд голубых глаз на своего старшего брата и уставился в его покрасневшие от безудержных слез глазницы. За спиной послышался громоздкий топот тяжелых мужских ботинок. Эбигейл, обняв своего старшего сына напоследок, кивнула младшему, а затем велела спрятаться в темный погреб, который находился прямо возле ее ног. — Я задержу их на некоторое время и попробую помочь вашему папе. Ни звука! Слышали? — Замявшись на мгновение, женщина скользнула мокрым взглядом на младшего, и единственная одинокая слеза медленно стекла по её измученному лицу. Выдавив из себя нечто похожее на улыбку, Эбби продолжила, — Нил, милый, прости, что говорю тебе это при таких обстоятельствах, но прошу тебя, никому никогда не смотри никому в глаза. Никогда! Ты понял меня? Натаниэль не обратил внимания на столь значительное сокращение своего имени, а лишь с непониманием уставился на Эбигейл, сжимая в руках изношенную рубаху. Испуганно сглотнув накопившуюся слюну, мальчик отчаянно кивнул своей матери. Он не понимал, почему ему запрещенно смотреть на людей, однако был слишком мал, чтобы спорить. Натаниэль лишь спрятался за спину своего старшего брата, наивно желая, чтобы все это оказалось дурным сном. Быстро проговорив до ужаса пылкую речь, Эбби натянула на себя самую искреннюю улыбку и закрыла дверь, предварительно задвинув засов. В помещении было безмерно темно. Едкий запах сырости и затхлости непринуждённо витал в воздухе, полностью проникая в чувствительную носовую полость. Глаза щипало от обильных слоев пыли, витающей и заполняющей все свободное и живое пространство. Темнота, казалось, просачивалась в самые потаенные и закрытые участки обнаженного тела, пытаясь поглотить его целиком и полностью. Жан Моро, почесав затылок, вложил правую руку Натаниэля в свою, и взглядом заставил того не издавать ни звука. В серых глазах взлохмаченного мальчишки просачивался испуг и застывшие от растерянности слезы. Он понимал, что бессилен и слаб для этого жестокого мира. Знал, что ничего не может сделать для защиты своего родного человека, потому что слишком слаб. Беспомощен. И это чрево разъедало его изнутри, делая глубокую кровоточащую рану все больше и больше. Маленький детский мир десятилетнего мальчика рухнул, оставляя за собой лишь разрушенные руины, призывая того построить их заново. Но он не мог. Потому что слишком слаб. Раздался скрип половиц. Наверху послышался топот скрипучих ботинок. Жан, зажмурив глаза, присел на корточки. Внутри дома послышалось заядлое рычание, которое проникало прямо под кожу, заставляя молодое тело содрогаться в канвульсиях страха и безмятежности. — Нет, Нет! Пожалуйста, пусть все это будет дурным сном, — прошептал Моро. Было страшно. До безумия. Страх подкрадывался незаметно, демонстрируя истинную сущность человеческой натуры, и заставляя неимоверно страдать в агонии раскаяния и беспомощности. Слезы стекали по разрумянившимся щекам десятилетнего мальчишки, оголяя его истинные эмоции, в которых не было фальши. Натаниэль лишь стоял рядом с ним и тихо сжимал его руку, пытаясь хоть как-то оказать немую поддержку. Он не мог плакать. Казалось, он утратил это чувство несколько лет назад. Однако он не помнил, почему именно. Не мог поддаться разъедавшему душу чувству, разбивая ее на миллиарды многочисленных осколков. Ведь если один человек слаб, другой просто не имеет право на слезы. Мальчик, взглянув на своего старшего брата, повернулся к верхней части закрытого помещения. Дверь, если её можно так назвать, располагалась в самом вверху. И для того, чтобы выбраться из душного помещения, необходимо было забраться по потертой и дряхлой лестнице, которая находилась в паре метров от него. Сделав несколько шагов вперед, Натаниэль подошел к лестнице и посмотрел вверх. Изначально ничего не было видно, но спустя некоторое время он разглядел тёмный силуэт сквозь мизерную дырочку. Тень изгибалась, издавая при этом нечленораздельные звуки, а позже рассмеялась. Раскатистый смех пронесся по всему коридору, заставляя Натаниэля присесть на корточки. Незваный гость резко выпрямился, показывая свое величие маленькому мальчику. — Брат, — пискнул Жан, поднимаясь с колен и небрежно теребя подол пыльной рубашки, — вернись обратно! Мальчик перевел яростный взгляд на черную макушку старшего брата и поднес указательный палец к губам, призывая того к молчанию. Старший намёк понял и притих, не отрывая глаз от младшего. Деревянные половицы на верхнем этаже скрипнули, а после раздался звук чего-то увесистого и тяжёлого. Только что что-то упало. Оглушительно и громко. Натаниэль бесшумно поднялся и на цыпочках подошел к жилистой лестнице. Приподняв голову вверх и слегка наступив на железную ступеньку, рыжеволосый открыл рот в немом удивлении. Крик застрял в его горле, а сердце учащенно забилось в груди. Веснински навсегда запомнил взгляд пронзительных кровавых глаз, который забирался в самую душу, выворачивая ее наизнанку. Лёгкая ухмылка на лице неизвестного исказилась и застыла в ироничной гримасе. И кровь, что капала сквозь небольшие щели внутрь душного и безмятежного погреба, вызывала лишь отвращение и распаленную ненависть к себе и существу напротив. Незнакомец дёрнулся, переключая свое внимание на дверь в погреб и заговорил приторно-сладким голосом: — Наконец-то я нашел тебя, драгоценный Нил.