Лан Ин

В небольшой деревушке Лицзян, что славилась своими крутыми скалами и ледяными озёрами, отражающими лазурный небосвод, поселился чудной мальчишка — тихий и незаметный, словно призрачный огонёк. Никто ничего о нём не знал, да и, честно говоря, знать не хотел. Он скрывал своё лицо за простой деревянной маской, видавшей лучшие дни, и никогда её не снимал. Лишь выразительные обсидиановые глаза мерцали сквозь прорези, смотря на мир измучено и недоверчиво. В деревне его сторонились: слишком уж выделялась его слабая, тощая фигура в обносках. Тем не менее, беднягу жалели, оттого время от времени и подкармливали: кто-то подаст немного варёного риса, кто-то капустки, а кто-то яблочком угостит. Мальчишка брал всё, что дают, тихо бормоча слова благодарности, и убегал в лес. Где уж он там жил, никто не знал: заброшенных домов в Лицзяне отродясь не наблюдалось — но раз жив до сих пор, значит, было, где спрятаться. Время шло. Селяне жили с мальчиком бок о бок и никогда его не обижали, иногда могли даже парой слов переброситься, если тот не спрячется. Но мирные деньки закончились, когда сын главы деревни, Чу Хун, подгоняемый клеветой друзей, нарушил покой своими истошными воплями. Он орал и возмущался не то что на всю улицу — на весь Линцзян! — и не стыдился. Его крики всегда были узнаваемы и до дрожи противны, чем-то напоминали визг ишака: — Ты! Гадкое, протухшее яйцо! Пылая гневом, рослый Чу Хун налетел на мальчишку с кулаками, сорвал маску и разбил о землю. Он неистово топтал её, стремясь сломать в щепки. В его глупых глазах отчётливо читались злоба и обида. — Как смеешь ты смотреть на меня свысока?! Пришёл в мою деревню и решил, что всё дозволено?! Пальцы Чу Хуна подрагивали от ярости. Несчастный мальчишка, не понимающий, что сделал не так, отшатнулся и спрятал лицо в руках, пытаясь оправдаться: — Я… Я ничего не… Однако ему не давали и слова вставить: — Чего ты там бормочешь?! Смотри мне в глаза! Думаешь, раз грамоте обучен, к тебе будет иное отношение? Считаешь себя лучше меня? Кого ты посмел назвать дураком?! Чу Хун не слышал и не слушал чужака, упиваясь его страхом и восхищением друзей. Мальчишка лишь сильнее сжался и, отступая, повторял из раза в раз: — Я ничего такого не говорил… Несправедливые обвинения беспрерывно сыпались на бедную голову, а он не переставал дрожать. Люди шли мимо, останавливались, жалели — но ни единая душа не вмешалась. В деревне каждый знал о непростом характере Чу Хуна. Он был единственным сыном главы деревни, оттого и лелеемым всей семьёй. Воображал о себе он много, а любил себя ещё больше. С детства, чувствуя безнаказанность и вседозволенность, он создавал неприятности не только родителям, но и всей деревне. Однако, несмотря ни на что, почти никто его не одёргивал и не пытался спустить с небес на землю. Кому нужны проблемы с главой? Только глупец пойдёт против человека выше по положению — или тот, кому нечего терять; в Лицзяне таких можно сосчитать по пальцам одной руки. Вот так и получилось, что к пятнадцати годам Чу Хун, будучи обычной курицей, мнил себя благородным фениксом. Он кичился заслугами отца так, словно они его собственные, и не видел в этом ничего зазорного. — Шань Ю и Му Янь всё расска… — Чу Хун замолк на полуслове, когда один из его дружков схватил костлявую руку бедняги, заводя её за спину, — а затем вся деревня услышала пронзительный крик: — Урод! Какой же ты урод! Конечно, сорвав маску с чужака, хулиганы ожидали увидеть шрамы или неприглядные черты, но никак не поветрие ликов. Люди начали с любопытством оглядываться на них, а, увидев обезображенное болезнью лицо, бледнели и тут же отводили взгляд. И хотя Лицзян был далёкой окраиной прославленного королевства Сяньлэ — ныне Юнъани — и прятался среди высоких гор и изумрудных елей, даже здесь люди были знакомы со страшной хворью, постигшей жителей столицы пятнадцать лет назад. До них доходили слухи, что люди, на чьих телах вылезали странные, отвратительные наросты, со временем напоминающие человеческие лица, умирали жуткой смертью и других за собой тащили. Кто-то говорил, что эту болезнь сотворил Наследный принц Сяньлэ, а кто-то — что это дело рук юнъаньцев. Люди из Лицзяна не знали правды, а потому боялись всех. Такова уж человеческая природа — опасаться того, чего не ведаешь. Вот и на мальчишку они теперь смотрели с ужасом и отвращением. — Эй, чего вы тут устроили! — прервал издевательства грубый старческий голос. — Нашли место! Чу Хун, не позорь отца. Иди делом займись, а не дурака валяй! Уже взрослый парень, а всё наиграться не можешь. — Опять вмешиваешься не в своё дело, старик Ша! — раздражённо воскликнул Чу Хун. Его глаза заблестели от тревоги и негодования, а губы скривились в презрительной ухмылке. От такой гадкой рожи любому стало бы не по себе. — Ладно, — обернулся он к дружкам, — пошлите, а то ещё заразимся этой мерзостью. Стоило ему скрыться за поворотом, старик дал волю эмоциям, от всего сердца сплюнув: — Избалованное отродье. И поглядел на мальчишку: он, дрожа от ужаса, пытался собрать осколки маски, разбросанные по земле. Толку-то? Чинить её гиблое дело. — Эй… Мальчик вздрогнул и, не поднимая головы, едва слышно пробормотал: — Спасибо. А после, резко вскочив на ноги, сбежал от своего благодетеля обратно в лес, прежде чем услышал ответ.

***

С тех пор тревожные слухи охватили весь Лицзян, и люди в деревне стали смотреть на чужака иначе. Каждое его появление, каждое слово сопровождалось проклятиями и побоями. Его опасались и ненавидели, забрасывали тухлыми овощами и яблоками — а он их собирал и ел. ...Сгорбившийся мальчик с ниспадающей чёлкой сидел на окраине деревни под высокой елью возле хлипкого забора. Его чёрные волосы были собраны в неряшливый хвост, а старая, изорванная одежда была слишком короткой — мальчишка явно из неё вырос; убогий — и никак иначе о нём не скажешь. В его руках прятались огрызки редиса и гниющий картофель, но он не спешил их есть. Мальчишка смотрел на свою добычу пустым взглядом и разочарованно вздыхал. На самом деле его давно мучал один вопрос: почему даже после смерти его преследовал нескончаемый голод? Разве это не глупо? В конце концов, для существования демонам даже не нужна еда. Тогда почему же у него постоянно сводит желудок? — Эй, чего расселся тут? Мальчишка поднял голову и столкнулся взглядом со стариком. Его цепкие карие глаза скользили по жалкой костлявой фигуре, но в них не было ни тени отвращения и злобы — словно изуродованное лицо его совсем не смущало. — Держи, — он протянул горячую маньтоу. — Поешь немного. — С-спасибо… — удивлённо выдавил мальчишка; словно зверёк, выхватил еду из рук и запихнул в рот едва ли не полностью. Старик покачал головой не то снисходительно, не то неодобрительно, но ничего не сказал. Люди судачили о страшном демоне, насылающем болезни и горести, а он видел лишь глубоко несчастного ребёнка, отвергнутого, покинутого всеми. Коль насылал мальчишка болезни, уже бы вся деревня слегла. А так, всего-то глаза всем мозолит… Воистину, у страха глаза велики, а путь глупости нескончаем; чего люди только не придумают, чтобы оправдать свою гниль и трусость. — Хочешь ещё? — усмехнулся старик. Неуверенный кивок стал ему ответом. — Пошли. — К-куда? — Куда-куда. Работать. Куда же ещё? Просто так в этой жизни ничего не даётся, запомни… Старый я уже стал. Поможешь мне грядки полоть, а я тебя накормлю взамен. Мальчик ошеломлённо распахнул глаза, но после недолгого молчания с неожиданной прытью вскочил на ноги. Терять было уже нечего, а так могло хоть что-то перепасть. Чего ему теперь-то бояться? Хуже уже точно не станет. — Как тебя зовут? — ворчливо спросил старик, неспешно шагая к себе домой. Хотя покосившуюся и обветшалую хижину, огороженную хлипким бамбуковым забором, едва ли можно было назвать домом. — Лан… — растерянно начал мальчишка, но вдруг резко замолк, словно чего-то испугавшись. — Как-как? — Просто Лан. — Ну что же, сяо Лан, этот Ша Фань, — с лёгкой улыбкой представился старик. — А теперь иди-ка, посиди на скамейке, я сейчас… С этими словами Ша Фань вошёл в дом, а спустя пару минут вышел обратно и поманил сяо Лана к себе. В его руках лежала чистая белая ткань. Сяо Лан осторожно приблизился к нему, но, когда старик протянул руку, инстинктивно отпрянул, крепко зажмурившись в ожидании удара. Однако единственное, что он почувствовал — это нежное прикосновение к щеке. Сяо Лан неуверенно приоткрыл один глаз, а затем второй: Ша Фань аккуратно перевязывал его лицо, тихо бормоча: — Внешность у тебя не ахти. Слишком выделяешься, люди такое не любят. Тебе самому будет легче, если спрячешь свои шрамы. — Д-да… Спасибо, шушу. Ша Фань тихо хмыкнул и покачал головой: — А теперь за работу, солнце ещё высоко. — Мгм, — сяо Лан кивнул, потрясённо щупая ткань на лице. Впервые за долгие годы, зная его истинный облик, к нему отнеслись с искренней добротой, а не с презрением и страхом. Это было подобно ясному небу после долгого шторма; словно глоток чистой прохладной воды посреди нескончаемой пустыни. Так приятно… Пока Ша Фань давал указания, сяо Лан то робко поглядывал на него, то отводил глаза, в которых теплились надежда и глубокая признательность. Уже только за тёплую маньтоу и милосердный взгляд он готов вечно благодарить этого старика. Когда Ша Фань ушёл, оставляя сяо Лана одного, мальчишка замер, озадаченно глядя на сорняк в руке. Он знал, что надо делать. В этом нет ничего сложного, просто прополкой последний раз занимался, когда были живы родители — очень давно. Странное ласковое чувство охватило его душу, а перед глазами промелькнуло забытое воспоминание: — Муцинь! Муцинь, не трогай! Дай мне! — звонкий детский голосок нарушил монотонное стрекотание цикад. Послышалось неуклюжее шуршание и недовольное пыхтение. Вскоре над худенькой, словно тростинка женщиной, копашившейся в земле, нависла маленькая тень. Она ещё не видела хозяина, но уже знала, кто он, и даже представляла выражение лица — весьма и весьма возмущённое. Глянув на хмурого сына в старом мешковатом коричневом ханьфу, всеми силами пытающегося выглядеть взрослым — он даже на носочки встал, — женщина с большим усилием сдержала смешок — такой забавный. Полный негодования и упрёка, кроха топнул ножкой и попытался забрать сорняк из её рук. — Я сам уберу! Не сиди на земле! — Но мне совершенно нечего делать, — с нарочитой грустью покачала она головой, не сопротивляясь маленьким цепким ручкам. Под её ониксовыми глазами, таившими в себе не только любовь, но и печаль прожитых лет, залегли глубокие тени. Всё её тело дышало болезнью и бессилием, однако даже в таком состоянии она была неимоверно красива. — Эрцзы, будь снисходительней к своей муцинь. Погода такая хорошая, а я давно не выходила на улицу. Палящее солнце заставляло щуриться и прятаться за ладонью. Было очень душно и навряд ли такую погоду можно назвать хорошей, но женщина последние недели не вставала с постели, и ей хотелось хотя бы немного подвигаться. Она стряхнула со лба капельки пота и встала на ноги. — Фуцинь сказал, что тебе нельзя работать! Сядь на скамейку и пей чай! — настаивал мальчик, тыкая на хлипкий бамбуковый столик, стоящий возле дома. Его глаза заблестели не то от слёз, не то от злости. По лицу было понятно — не отступит. — Пожалуйста, муцинь, отдохни! Я сделаю всё сам! Женщина тихо цокнула и рассмеялась: — Какой верный и заботливый ребёнок. Небеса ведают, как же этой женщине повезло с тобой… Она одновременно благодарила богов за такого чудесного сына и недовольно жаловалась им на него же. Что за издёвка судьбы? Как могли они дать столь прелестное дитя, но не дать возможность вырастить его и сопроводить во взрослый мир? Кроха покраснел и забавно поджал губы, пытаясь скрыть радость. Не то чтобы у него это хорошо получалось — его лицо всегда было словно развернутый свиток. — Муцинь, это мне повезло! Когда вырасту, я всегда буду помогать тебе! Обещаю! Честно-пречестно! Пылкие, идущие от сердца слова могли очаровать любого. Однако единственная, кому они предназначались, услышав, лишь опечалилась. Женщина отвела взгляд в сторону и, вздохнув, ответила: — Спасибо, милый, но не стоит… Не хотелось, конечно, расстраивать сына, но и принять такое обещание она не могла. Дыхание стало прерывистым, а уголки глаз слегка покраснели. В горле образовался ком. Ей казалось, что она уже смирилась с неминуемой смертью. Казалось, что она может принять её достойно. И всё же это не совсем так. Ей всё ещё страшно. Ей всё ещё больно. Ей всё ещё обидно. И она всё ещё хочет жить. Как глупо… Сделав глубокий вдох, женщина всё же взяла себя в руки и отстраненно пробормотала: — Лучше пообещай своей муцинь вырасти добрым и счастливым человеком. Этого более чем достаточно. — Я обещаю! — ярко улыбнулся мальчишка, не заметив в словах матери ничего странного. — Вот и умница… — нежно ответила женщина, растрепав и без того лохматые волосы сына. Тогда он был ещё совсем маленьким ребёнком и ничего не знал о жизни. Ему просто хотелось всегда быть рядом с родителями: слышать ласковый голос отца, видеть улыбку матери, играть с кошкой Баобао, чувствовать запах домашних специй. «Интересно, смогу ли я когда-нибудь выполнить своё обещание?» — отстранённо подумал сяо Лан и тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Какой от них сейчас толк? Провозившись с сорняками ни много ни мало два часа, он разогнул спину и почувствовал приятный запах наваристого бульона и пряностей. Желудок резко заныл, напоминая о себе. — Конжи готово, иди, поешь! — прокричал Ша Фань, стоя возле двери. На его лице сияла довольная улыбка, а в глазах читалось одобрение. — Посмотри-ка, ни одной лишней травинки, ты весьма трудолюбив. Очень хорошо. Молодец. Сяо Лан смущённо выдохнул: — Мгм… Спасибо… — Ну-ну, это мне впору благодарить такого работящего юношу. С тех пор так и повелось: сяо Лан помогал по огороду, а Ша Фань кормил его и давал ночлег. Ша Фань давно жил один: его жена умерла десять лет назад, а детей у них не было, оттого и помогать некому. Огород был небольшим, но в его возрасте полоть землю было уже тяжело — без помощника Ша Фань был как без рук. Сяо Лан же был рад даже временному дому и исполнял все просьбы своего благодетеля. Это нетрудно, и на самом деле, сяо Лану даже нравилось возиться в огороде и помогать старику с мелкими поручениями. Это чем-то напоминало детство.

***

Так прошло несколько лет. Иногда сяо Лан вместе с Ша Фанем ходили в горы, а иногда спускались в деревни ниже по склону. Природа здесь была дивной, но холодной, в отличие от жаркой засушливой Юнъани или приятно тёплой бывшей столицы Сяньлэ. Да и люди куда строже и аскетичнее. Лицзян очень отличался от родных краёв сяо Лана, но ему это нравилось. Чем меньше напоминаний, тем меньше печалей. Обветшалый, истерзанный временем дом уже не казался таким страшным и некрасивым. На самом деле его можно было даже назвать милым. Прознав, что старина Ша приютил чужака, люди в деревне перестали его задирать. Несмотря на свой возраст Ша Фань был меток, сварлив, и рука у него была тяжелая — никто не хотел получить палкой в спину. Ругаться с ним — себе дороже. Однажды кто-то в деревне толкнул его случайно — так бедняга потом ходил, оглядывался, как бы в него случайно не прилетели огрызки или трость — или вовсе не окатили грязной водой. Честно говоря, некоторые даже начали сочувствовать мальчишке. Поди ж ты, попробуй вытерпеть такого старика! Однако ни сяо Лан, ни Ша Фань блаженно не ведали, что говорили о них в деревне, и жили душа в душу. — Сяо Лан, — пропыхтел Ша Фань, пытаясь поднять мешок риса, лежащий возле забора. Мальчишка отвлёкся от рубки дров и поспешил на помощь, закидывая ношу себе на спину. — Я сам. — Угх, — ворчливо кивнул Ша Фань. — Совсем на старости лет сил не осталось. Тьфу! Сяо Лан тихо пробормотал: — Надо было сразу звать меня. Спина у Ша Фаня в последнее время ныла сильнее обычного. Сгибаться было в тягость, а потому сяо Лан был особенно заботлив. Он ухаживал за стариком, словно за родным дедушкой, не давая тревожить боли лишний раз. — Так я всего-то домой хотел занести. В молодости я и по пять мешков за раз таскал… — хвастался Ша Фань, еле разгибаясь. — Ты ведь мне веришь? — Конечно, шушу. Ша Фань усмехнулся и довольно пробормотал: — Умница. Не то что эти негодники. Всю душу из меня вытрясли. Он так говорил лишь о Чу Хуне и его друзьях. Один их вид раздражал старика! В последние месяцы Чу Хун и его компания даже не смотрели в сторону сяо Лана, но каждый раз, когда Ша Фань видел их, он беспрерывно ворчал, а его рука вечно дёргалась, и как будто бы случайно трость попадала по ногам неугодных мальчишек. — Ах, как славно, что ты ни капли не похож на этих разгильдяев! Никогда не бери пример с этих болванов. Оставайся собой. — Да, шушу. — Молодец. Славный ребёнок. Я очень горжусь тобой, сяо Лан. Ша Фань всё нахваливал и нахваливал мальчишку и бранил Чу Хуна на все лады, из-за чего сяо Лан уже просто не знал, куда себя деть. Он лишь растерянно кивал, не находя слов. Да и что тут можно было сказать? В итоге неразборчиво поблагодарив, он сбежал в дом вместе с мешком. Сяо Лану всегда было тяжело принимать искреннюю похвалу. Ему отчего-то казалось, словно это было незаслуженно, словно он этого недостоин или того хуже — над ним просто потешаются. Навязали или сяо Лан сам себе надумал, трудно сказать. Он с малых лет был скромным и послушным ребёнком, лишь изредка позволял себе упрямство. И то, последнее было следствием — отец пропадал на полях, а сяо Лан ухаживал за больной матерью и вел быт. К сожалению, его детство выпало на тяжёлое время засухи, голода, а следом и гражданской войны, очевидно, в столь непростые годы выжить было сродни чуду. Матери не стало задолго до падения Сяньлэ, и сердце отца не выдержало разлуки. Сяо Лан остался совсем один. Дядюшки и тётушки родных детей не могли прокормить, что уж говорить о нём? Сяо Лан стал для них обузой, и заботиться было некому, да никто особо и не хотел. С ним обращались, как с прокажённым, а каждое доброе слово таило в себе раздражение и желчь. В общем, выжить-то он выжил, вот только чудом это не считал — скорее уж проклятьем! Лишь дядя Лан Ин, потерявший жену и сына, сжалился и взял сяо Лана к себе. И пускай горе съедало его сердце и разум, со своим племянником он обращался исключительно ласково: не бил, не кричал, кормил и одевал. Словно герой из сказок — сильный, добрый, благородный, он сиял подобно солнцу, и даже Небесам пришлось признать его силу. Он бросал вызовы богу Войны, проигрывал, снова бросал — и однажды победил. Дядя сверг жестокого императора и спас простой народ. Как и в любой сказке, воздаянием за пережитые несчастья стала коронация. Сколько песен и легенд было сложено о нём и его подвигах, одна другой краше, и всё заканчивалось тем, что с восхождением Лан Ина на престол все жили счастливо. Но жизнь не добрая сказка. В реальности может статься так, что отважный герой, преодолев все страдания и трудности, остается несчастным, одиноким человеком — тенью самого себя. Лан Ин стал таким. Он не смог отпустить прошлое и вырваться из пучины отчаянья. Любовь к почившим сыну и супруге была настолько сильна, что начала сводить с ума, и даже смерть ему казалась утешением, что стало началом их совсем не сказочного конца. Поначалу Лан Ин искренне старался быть хорошим, справедливым правителем. Но как справиться с таким грузом простолюдину, которого никогда не готовили к такой ответственности? Это как надеть уздечку на свинью и ожидать, что она обратится лошадью. Спустя пару месяцев правления Лан Ин стал замкнутым и начал запираться один в своих покоях. Он никого не хотел видеть. Только сяо Лан, как его наследник, мог беспрепятственно к нему входить. Однако с каждым его появлением дяде становилось всё хуже и хуже. Лан Ин и раньше говорил вслух с покойными женой и сыном, однако после становления императором его тон и слова как-то изменились, отчего становилось немного жутко. Иногда он нежно гладил свою грудь, тихо бормоча слова утешения, а иногда, словно безумец кричал, что скоро его жена и сын вернутся. Сяо Лан, будучи ребёнком, слишком любил дядю, чтобы опасаться его ненормальной одержимости и перепадов настроения. Вскоре ко всему этому добавились странные звуки, похожие на плач младенца. Они исходили от дяди, но его губы не шевелились. Во дворце начали ходить разные слухи. Слуги и придворные не переставали шептаться о том, что император теряет рассудок. Но сяо Лан верил в дядю и искренне любил его, ожидая того же самого от других. Он был так наивен... И в день смерти Лан Ина его наивность разбилась о жестокую реальность. Лишь за одно мгновение сяо Лан потерял дядю, заразился поветрием ликов и познал вкус предательства. С этого момента его жизнь вновь превратилась в кошмар. Матушка всегда говорила ему: «Эрцзы, горькое иссякнет, сладкое придёт, просто не сдавайся». Сяо Лан не сдавался. Он никогда не сдавался. Даже когда его попытались убить собственные слуги. Даже когда он сбегал из столицы. И даже когда остался совсем один и был вынужден влачить жалкое существование — сяо Лан всё равно следовал наставлениям матушки, не сдавался и надеялся, что ему повезёт. Он молился всем богам, которых знал, чтобы удача повернулась к нему лицом, но… Она не повернулась. В итоге, умирая в голоде и нищете, сяо Лан так озлобился на несправедливость судьбы, что начал проклинать её. Он всего-то хотел жить. Просто жить! Разве он многого просил? Боги и люди были глухи к его мольбам. Казалось, весь мир был против него, и это вылилось в то, что после смерти он не вошёл в круг перерождений, а стал никчёмным демоном… Не в силах отпустить свою обиду, он слонялся от поселения к поселению, пока не наткнулся на Лицзян. — Ты чего застыл? — удивлённо спросил Ша Фань, заходя в дом и видя неподвижного юношу. Сяо Лан качнул головой, прогоняя наваждение, и слегка подавленно ответил: — Ничего. Задумался. Ша Фань тихо фыркнул и заметил: — А хмуришься так, словно познал все тяготы бытия. Руки-ноги есть, зрение в порядке. Чего ещё для жизни надо? А коль личиком не вышел, ну так не беда, не каждому суждено красавцем быть. У тебя и без этого полно достоинств. Мужчина должен быть надёжным, а не красивым. Запомни это, малец. — Да, шушу… — сяо Лан смущённо кивнул и поставил, наконец, мешок с рисом в углу комнаты. — Эх ты, головушка бедовая. Пошли, чаю попьём. — Мгм…

***

В Лицзяне, как и во всей Поднебесной, каждый год справляли Праздник середины осени. Из богов здесь чтили Небесного Владыку — Цзюнь У, и, когда начиналось празднование, деревня преображалась, а в храме Шэньу нескончаемо горели огни благовоний. Жители не могли позволить себе роскошь городов, но даже они в этот день надевали свои лучшие наряды, готовили множество яств, ходили друг к другу в гости, а ночью шли на озеро и запускали фонари. Сяо Лан помогал готовить Ша Фаню. Они уже почти закончили, когда к ним постучался сосед и зарокотал: — Эй, старина Ша! Я принёс два фонаря, как ты и просил! Меня слышно?! Кто-нибудь, заберите их уже! Он снова начал нетерпеливо стучать, так, словно за ним гналась стая собак. Ша Фань вздохнул и хмуро пробормотал, вставая с места: — Да иду я, иду! Вот молодежь пошла, никакого почтения к старости. Сяо Лан оторвался от посуды, с любопытством поглядывая то на дверь, то в окно. Был уже вечер, солнце ещё не зашло, но на небе выглядывали первые звёзды. Люди в деревне уже вовсю праздновали и гуляли от дома к дому, их весёлый смех можно было услышать даже на окраине деревни. Праздник середины осени хоть и был скорее семейным праздником, подразумевающим уютный вечер в кругу самых родных, тем не менее, в деревне едва ли не каждый третий был связан кровными узами, а потому справляли здесь все вместе. — Спасибо, Цю Мэнь, — поблагодарил Ша Фань, забирая два белоснежных бумажных фонаря. Цю Мэнь махнул рукой и поспешил домой, крича на прощание: — Встретимся у озера! Ша Фань отрывисто кивнул и закрыл дверь. Грубые, шершавые пальцы аккуратно прошлись по деревянному каркасу, и вдруг его лицо осветила приятная ласковая улыбка, а в глазах застыла печаль. — Шушу? — удивлённо спросил сяо Лан. — Всё в порядке? Ша Фань качнул головой и нежным тоном ответил: — Всё замечательно. Просто подумал о том, что моя драгоценная уже безоглядно бежала бы к озеру, ничуть не уступая детишкам в прыти. Знаешь, она очень любила все эти глупости. Сяо Лан слегка приподнял уголок губ, вспоминая свою матушку. Она тоже любила запускать в небо бумажные фонари на праздники. Говорила, будто они исполняют желания. Верила ли она в это или нет, он не знал, но, будучи ребёнком, не подвергал её слова сомнениям. Ша Фань заметил, что сяо Лан закончил с работой и весело велел: — Накрывай на стол, Лан-эр. На низком столике тут же появились готовые вонтоны, гирин, столетние яйца и чай. Они не готовили слишком много. В конце концов, их только двое, но этого было достаточно, чтобы наесться от души. Сяо Лан сел рядом с Ша Фанем и с довольным лицом принялся уплетать вонтоны за обе щеки. Будь он бесстыднее, ещё бы и стонал в придачу от наслаждения. Сочная, мелко рубленная свинина вперемешку с тёртым имбирём и чесноком, завернутая в нежнейшее тесто, таяла во рту. Каждый кусочек, посыпанный кунжутом и зелёным луком, раскрывался букетом пряностей на кончике языка, оставляя приятное послевкусие. Ша Фань покачал головой, растрепав чёрные волосы, собранные в низкий хвост, и со смешком заметил: — Сяо Лан, еду нужно жевать, а не глотать. Сяо Лан смутился, но начал есть медленнее. Ша Фань задумчиво постучал указательным пальцем по столу и подумал о том, что мальчишка за столько лет ничуть не изменился. Даже этот невыносимый Чу Хун вытянулся и возмужал, стал вести себя взрослее и тише, а сяо Лан — нет. Каким пришёл в деревню, таким же и остался. Так не должно было быть. В его-то возрасте изменения были естественны и не обходили никого стороной, но у сяо Лана даже волосы не росли… Как это было возможно? Разве ж такое у людей бывает? Конечно, нет. Если только он не был демоном? В таком случае это многое объясняло бы. Сказать честно, Ша Фань давно начал подозревать, что сяо Лан и не человек вовсе, но последние недели был в этом уверен. Тут ему следовало бы испугаться и, возможно, прогнать негодника, однако страха не было. Да и чего старику бояться-то? Он уже своё отжил, а вот мальчишку было жаль. Кто знает, что его ждёт в будущем? И кто о нём будет заботиться, когда Ша Фаня не станет? «Вот ведь… Теперь даже умереть спокойно нельзя!» Ша Фань тяжело вздохнул, ловя озадаченный взгляд, и отмахнулся: — Ничего такого, просто бессмысленные размышления. Кушай, не обращай внимания. В такой светлый праздник не стоило думать о плохом. — Шушу, ты тоже ешь, — пробормотал сяо Лан и положил в пустую тарелку парочку вонтонов и столетнее яйцо. Чёрные глаза выжидающе посмотрели на Ша Фаня, и тому ничего не оставалось кроме как повиноваться. Плотно поужинав и попив чаю, Ша Фань с сяо Ланом отправились на озеро. Там уже собралось полдеревни. Дети бегали туда-сюда, юноши и девушки строили друг другу глазки, а старшие распивали вина, любуясь серебряной луной. Радостные голоса не смолкали ни на минуту, пока не наступило время главного события — запуска бумажных фонарей в небо. Как только пробил час свиньи, все резко притихли, а тьму ночи озарили десятки маленьких огоньков, устремившихся ввысь. Сяо Лан вместе с Ша Фанем отпустили свои фонарики одни из последних, чтобы не потерять из виду. Их фонарики поначалу летели рядом, словно были единым целым, однако вскоре один фонарик неожиданно погас и начал медленно падать в озеро. — Тьфу! Вот и доверяй этим пройдохам! Даже фонарик сделать не могут, — возмутился Ша Фань, неодобрительно качая головой, а затем обратился к сяо Лану. — Загадал желание? Тот отвёл взгляд и едва заметно кивнул. — Я тоже, — лукаво ответил Ша Фань, сплетая руки за спиной. — Что загадал, шушу? — Да разве ж можно такое вслух говорить? Не сбудется же. Сяо Лан пожал плечами и невольно подумал: «Какая разница? Сбудется желание или не сбудется, никак не зависит от каких-то фонариков». Ша Фань в который раз взлохматил волосы сяо Лана и со слабой улыбкой сказал: — Пошли домой. Время уже позднее. — Мгм.

***

Дни сменяли месяцы, а месяцы — годы. С тех пор, как сяо Лан впервые встретил Ша Фаня, минуло пять лет. За это время много всего произошло. Для человека это было долгим сроком, но для демона — мгновенье, не иначе. Ша Фаню шёл восьмой десяток лет. Старики его возраста чувствуют не только бури по болям в коленях, но и тихое приближение смерти. В его глазах, когда-то полных страсти и огня, теперь проскальзывала тень усталости. Он часто беспокойно вздыхал и сидел возле окна, любуясь рассветами и закатами. Ему всегда нравилось наблюдать за тем, как нежно-розовое пламя охватывало горы, деревья и хижины. Однажды, когда вечерняя тишина окутала ветхий дом, внутри которого тлела жизнь, Ша Фань, вздохнув, неожиданно спросил: — Как думаешь, время человеку друг? Сяо Лан удивлённо моргнул и присел рядом, отдавая горячий чай в цепкие шершавые руки. Вопрос сбивал с толку. Он предпочитал не думать о таких вещах, чтобы не расстраиваться, ведь в его случае ответ был однозначным: — Скорее враг… Оно неумолимо забирает всё, что дорого. Никого и ничего не щадит… Ша Фань печально усмехнулся и кивнул. Отчасти он был с ним согласен, но всё же не совсем. После стольких лет, ему было что сказать на этот счёт, а сяо Лан, к счастью, был отличным слушателем: — Пожалуй. Но, знаешь, мне кажется, время — это не просто враг, это учитель, порой жестокий, а порой терпеливый. Оно учит нас тому, что каждое мгновение ценно и что даже самые яркие звезды однажды погаснут. — Мне не нравятся такие уроки… Ша Фань фыркнул, дуя на гладкую поверхность чая, а затем продолжил: — А что поделать? Такова жизнь. В молодости я не слишком задумывался об этом. Жил, словно время никогда не закончится. Думал, у меня всё впереди, я всё успею. Бестолковый. Совсем его не ценил. А потом раз — и мне уже за пятьдесят, а моя драгоценная отправилась к Жёлтым источникам, оставляя меня одного. В моих глазах она сияла как звезда и погасла также. Мне было так больно и одиноко, что я обозлился на весь мир. Хотел вернуться назад в молодость и проклинал свою немощность. — Шушу… — утешающе пробормотал Сяо Лан. Ша Фань качнул головой, а затем вдруг улыбнулся и сказал: — А потом появился ты, и мир вдруг перестал казаться таким уж невыносимым. Сяо Лан слабо улыбнулся в ответ, думая о том, что тоже чувствовал нечто подобное. За эти годы, он искренне полюбил ворчливого старика, оттого и не мог сдержать горечи, видя, как близкий человек с каждым днём угасал. — Каждый миг, проведённый с тобой, стал для меня настоящим даром. — Мгм, я тоже рад, что встретил тебя. Ша Фань хотел рассмеяться, но горло неприятно запершило, и он громко закашлял, отставляя чай в сторону, нехорошо захрипел. Его лицо исказилось от боли, а руки задрожали. — Шушу! — воскликнул Лан Ин. Ша Фань махнул рукой и срывающимся голосом ответил: — Всё хорошо, всё хорошо. Сейчас пройдёт. Он сделал глубокий вдох, затем выдох. Снова пригубил чай и с тоской продолжил: — Я к чему веду… Я чувствую, что скоро и сам отправлюсь к своей драгоценной. Меня здесь больше не будет, и я не смогу защитить тебя. На этих словах сяо Лан вздрогнул, словно от пощёчины, и сжался, уткнувшись взглядом в пол. Его охватил вихрь сильных чувств, которые никак не отразились на лице. Лишь потускневшие глаза выдавали страх, смятение и безысходность. — Поэтому, как только меня не станет, уходи из Лицзяна. Такому юноше, как ты, нельзя оставаться среди людей слишком долго. Коль поймают тебя, одними пинками не отделаешься. Сяо Лан поднял на Ша Фаня ошеломленный взгляд, и тот хрипло рассмеялся: — Я старым стал, а не глупым. Соседи тоже, к сожалению, не так глупы… Сяо Лан тревожно заёрзал на месте, переживая, что Ша Фань знал, что он не человек, и всё равно относился к нему по-доброму. Сяо Лан и сам понимал, что старик прав, и всё же мысль о том, чтобы покинуть Лицзян была мучительной. Пускай поначалу он хлебнул здесь горя и несправедливости, последние годы были вполне мирными и хорошими. Это место стало ему домом, а Ша Фань стал частичкой его души. Но именно из-за этого он кивнул и безропотно согласился: — Хорошо, я уйду. — Молодец, так будет лучше для тебя. — Мгм… — Какой верный и заботливый ребёнок, — качнул головой Ша Фань. — Небеса ведают, этому старику так повезло с тобой… Сяо Лан изумлённо открыл рот, глядя на Ша Фаня огромными глазами, но тот лишь слабо улыбнулся ему и продолжил: — Нас с моей драгоценной боги детьми не одарили, но будь она ещё жива, полюбила бы тебя всем сердцем. — Ш-шушу… — пробормотал сяо Лан с покрасневшими от слёз глазами. Его душа разрывалась от боли и горечи. — Ну-ну, не делай такое лицо. Хотел бы я, чтобы в следующей жизни ты снова стал моим внуком. — Я тоже… Но они знали, что этому было не суждено сбыться. С того разговора прошло буквально три дня, и Ша Фань тихо, мирно почил во сне. Когда Сяо Лан обнаружил его, то долгое время смотрел на остывающее тело стеклянными глазами и чувствовал, как душу охватывает холодная тьма. Он больше не хотел никого любить, не хотел ни к кому привязываться, не хотел никем дорожить. Потому что время забирает всё, что даёт. Потому что потеря дорогого человека — наихудшее страдание из всего, что может быть. --------------------------------------------- «Горькое иссякнет, сладкое придёт…» Но за сладким вновь наступит горечь.