в моём пекле ты всего лишь кости

Олега ломало. Стоя в ванной и смотря в зеркало над раковиной, он тратит остатки силы воли на то, чтобы не позволить себе разбить стекло, тем самым остужая разум и уменьшая растущее в геометрической прогрессии маниакальное желание причинить себе боль. И о том, что тот маленький мальчик, в детстве задувавший на пару с Серёжей свечки на кривом торте, подаренном на день рождения воспитательницами из детдома, мечтал явно не об этом.  Ещё с армии, с контрактов, с далёкой военной жизни у Волкова начала проявляться тяга к самоповреждению. Боль отрезвляла. Успокаивала, как бы говоря: «Молодец, ты себя наказал. Ты был виноват, но теперь ты поплатился за свою ошибку. Это справедливо». Каждый проёб должен быть наказан, а чувство вины — снижено за счёт появления свежих полос, блестящих кровавыми каплями, от ножа или ногтей, которые Олег специально неровно обгрызал, оставляя рваные острые концы, которыми можно было впиться в кожу, до самого мяса. Чтобы дышать стало не так больно. Чтобы стальные тиски перестали так сильно сдавливать внутренности. Чтобы он почувствовал удовлетворение от того, что поплатился за ошибку.  Время всё похерило. Олег всё испортил. Самолично растоптал то светлое, правильное, невинное, что было между ними с Серёжей с детства, с самого начала, до его ухода в армию. Чувство вины захлёстывало волнами с головой, Олег ощущал себя так, будто он дрейфовал в открытом, непредсказуемом океане, и его с головой затягивало в водяной смерч, который вот-вот выкинет его прямиком на острые скалы, удар об которые заставит воздух покинуть грудную клетку, а в глазах — потемнеть. Он понимал, что слишком поздно, что из этого торнадо не выбраться. Только не ему. Ему оставалось только ждать приближающегося мгновения крышесносного полёта и последующего удара, вышибающего воздух из лёгких. И молиться, чтобы смерть была безболезненной. Его перекрывало. Но совсем чуть-чуть. Когда Волков вернулся с горячей точки, дав клятву и себе, и Серёже, что больше ни за что-никогда-боже мой туда не сунется, он был просто очень рад возвращению в родной, промозглый Санкт-Петербург. Счастлив встрече с Серёжей и его улыбке, ради которой в палящей солнцем и пышащей жаром пустыне он каждый раз поднимался на ноги сквозь боль в сломанных от падения рёбрах. Выкарабкивался с того света, чтобы первым, что он вспомнил, как только придёт в себя, была лукавая нежная улыбка и хитрый прищур голубых омутов, россыпь веснушек на щеках и плечах и курносый носик, который Разумовский часто морщил в шутку. Уворачивался от пуль, мыслями находясь в далёкой северной столице, в их с Серёжей скромной однушке, где — он не сомневался — Разумовский днями напролёт кодил и зазубривал лекции, питаясь исключительно крепким кофе и энергетиками, банки от которых наверняка валялись на всех горизонтальных поверхностях квартиры. Вернулся Олег не в их однокомнатную убитую квартирку, находившуюся в совсем старом разваливающемся доме, а в величественную башню-небоскрёб с соответствующим логотипом социальной сети «Vmeste», разработанной и на пробу запущенной Разумовским, пока Олег мотался по Сирии по контрактам. Соцсеть Серёжи моментально взлетела в охватах, подарив Разумовскому десяток-два лишних нулей на банковском счету, популярность и возможность работать над дальнейшими крупными проектами, выйдя из тени в свет, превратившись из зашуганного и нервного детдомовского мальчишки, которого всю жизнь знал Олег, в уверенного в себе и своей правоте, кокетливого, оформившегося мужчину, выглядящего, как секс-идол. Вернулся Олег не к любимому лисёнку, а к миллиардеру и создателю социальной сети Сергею Разумовскому. К Сергею Разумовскому, теперь маниакально блестящему глазами, мечтающему о возмездии и справедливости, манерно общающемся со всеми и в том числе с Олегом. Что-то неумолимо изменилось в нём, в его образе, походке, манере общения, лице, голосе — Волков пытался и не мог разглядеть за этой новой версией Сергея старого Серёжу, с которым они вместе прятались по закуткам детдома, с которым впервые пробовали алкоголь после выпускного в 9, с которым целовались до одури, пока не было соседей по комнате.  И пошло по накатанной. Олег до одури любил Серёжу, а вот Разумовский, видимо, не сумел простить Волкова, при каждом удобном случае напоминая Волкову о том, что он его бросил, оставил одного. Физически он находился рядом, телом он может и ждал — а вот ментально Олег совсем не ощущал Серёжу рядом. Вообще. Куда подевалась вся их платоника, их разговоры обо всём и ни о чём до утра, тактильность с прикосновениями по поводу и без, совместные выходные, в которые они обожали вместе готовить (готовил только Олег, а Серёжа мешался под ногами)? Куда подевалось то, чем Олег так сильно дорожил, ради чего готов был собственноручно вырвать из груди сердце, бить морды обидчикам, зацеловывать веснушчатое лицо? Куда подевалось то, что, как казалось Олегу, было вшито под кожу, было вплавлено в их ДНК, то, от чего невозможно было избавиться? Куда делись голубые глаза и трепетные прикосновения к шёлковым рыжим волосам в попытках успокоить и забрать чужую боль? Куда подевались они? Они всё ещё состояли в отношениях. Серёжа всё ещё был рядом, всё ещё тёк у него по венам. Только вот теперь жизнь рядом с ним ощущалась поездкой на самых жёстких в мире американских горках с мёртвыми петлями, чередующимися через раз с ровной трассой. Теперь вместо блестящих от восхищения и любви глаз Олег видел безумный взгляд, наполненный азартом и желанием поиграться, вместо нежной улыбки наблюдал за игривым неискренним оскалом, вместо прикосновения нежных пальцев к коже ощущал руки, готовые, казалось, всадить ему в спину две тысячи ножевых собственноручно. И всаживали каждый день, куда-то дальше, чем в спину: куда-то глубже, в грудь, на уровне сердца.  Секс ощущался теперь чем-то животным, вроде игры за захват контроля, кто сильнее — тот и сверху. Теперь насаживающийся на его член Разумовский закатывал глаза от удовольствия и развязно стонал, прося жёстче и сильнее, теперь не было никакого: «Олеж, пожалуйста» и «Волче-е-е, я тебя…». Нынешний Серёжа начал увлекаться связыванием рук и сибари, в их прикроватной тумбочке теперь всегда на всякий случай лежали наручники; плеть, кляп и воск стали неразлучными спутниками их низменных утех, а Олег, глядя на всё это, медленно умирал. В кромешной темноте тело Разумовского было красиво до неприличия, каждый такой их раз Олег думал: «Это в последний раз. Сейчас всё закончится и я уйду». И круг замыкался вновь, заключая Олега в ловушку собственных чувств и страхов, а этот «последний» их раз повторялся снова и снова. Теперь разгон Серёжи от истерики и криков до эмоциональной отстранённости и абсолютного холода достигал пару секунд, и каждый раз Разумовский бил этот рекорд. Теперь Олег задыхался, наблюдая за тем, как Сергей на светских мероприятиях, не скрываясь, флиртовал с малознакомыми Олегу — да и самому Разумовскому — людьми, выискивая в толпе силуэт Волкова и смотря ему прямо в глаза, пока сокровенным, интимным тоном нашёптывал пошлости другим. Теперь Волков был вынужден наблюдать за тем, как Серёжа утягивал в сторону туалета вслед за собой очередного мужчину, так похожего со спины на Олега, напоследок кидая дразнящий взгляд на Волкова. А Олег смотрел. Не мог не смотреть. Олег не мог уйти. Каждый раз, когда он задумывался об уходе от Серёжи, внутренности скручивало тугим жгутом, а тело начинало подбрасывать в приступе паники за счёт вырабатываемого адреналина. Олега крутило, ломало и перемалывало изнутри всякий раз, стоило ему посмотреть в больше не голубые глаза и осознать, что он не может сказать нет. Что он не может отказать Разумовскому в очередном его поручении, в очередной его просьбе, сопровождающейся ласковым взглядом из под ресниц, так похожим на взгляд того, другого, старого Серёжи.  Олег сто раз говорил себе, что в этот раз он точно уйдёт, что он будет отпускать Серёжу, ведь это правда конец. И каждый раз оставался, думая: «Этот раз точно последний» — и смотря на то, как Разумовский заигрывает с очередным высоким мускулистым мужчиной с карими глазами. Думал каждый раз: «Да, это конец. Мне нужно просто уйти» — и снова сидел на полу их спальни, успокаивая рыдающего и судорожно шепчущего «Прости, прости, прости меня, пожалуйста, прости» Серёжу, а после запирался в ванной и, сползая по двери и хватая лезвие от бритвы, чётко выверенными движениями проходился по запястьям, вспарывая едва зажившую, нежную кожу, наказывая себя за эту слабость. Серёжа Разумовский всегда был ей. Олегу так хотелось, чтобы Серёжа хоть на одну десятую смог прочувствовать то, что ощущает Волков в отношениях с ним. Олегу было до невозможности больно вспоминать то, что было когда-то между ними, невообразимо тоскливо мечтать по ночам, после очередного грубого секса, что Серёжа тоже думает об этом, что тоже хочет этого, что Олег не один в этом, вспоминать его родного рыжеволосого мальчика, тихонько утыкавшегося ему в плечо по ночам и крепко-крепко обнимающего, как бы безмолвно прося не бросать. «Не брошу, Серёж, ни за что не брошу» — думал Олег тогда. «Как я мог» — думал Олег сейчас. Олег хотел только его. Ему так хотелось знать, что он не один в этом дерьме, что Серёжа тоже это чувствует, что его тоже вот так выворачивает в ванной от происходящего, что ему противно от того, во что они превратили самое искреннее, что у них когда-то давно было. Хотелось, но он не знал, от чего ему станет больнее: знания того, что его Серёжа мучается, страдает и тоже очень жалеет, или того, что его Серёже нет дела до происходящего. От происходящего сейчас вштыривало не хуже, чем от наркотиков, всё казалось не взаправду, всё ощущалось слишком ярко, мелькая перед глазами калейдоскопом из цветов радуги. Кидало за край, когда он чувствовал на себе изучающий, хищный взгляд жёлтых глаз, который как бы бросал вызов: «Что, всё ещё любишь меня? Совсем скоро ты начнёшь меня ненавидеть».  Олег не понимал, как ему отпустить, и было ли это вообще возможно. Как он мог отпустить того, кто морально убивал и следом же воскрешал его каждый день, с кем он уже привык делать тройное солнышко на эмоциональных качелях, кого он знал как облупленного? Не понимал, как он должен увидеть в Серёже манипулятора и мучителя, когда ощущал его самым прекрасным, самым красивым человеком в мире, когда дышать получалось только рядом с ним и только им, когда надежда на то, что всё изменится, никак не желала покидать его глупую, такую глупую голову. О, Олег бы мечтал его ненавидеть. Но пока он даже через скручивающую его душу почти физически осязаемую боль не мог выбросить Разумовского из головы, вырвать из себя, как сорняк, и забыть, потому что после Серёжи остались бы корни, которые со временем проросли бы вновь. Которые не позволили бы ему забыть. Потому что он был где-то слишком глубоко в Олеге, примерно на том же уровне, где находится Марианская впадина и, всё-таки избавившись от его присутствия, Волков бы тем самым убил себя. Панацеи не существовало. Он летал, пока не разобьётся, а затем наступал на одни и те же грабли, дважды, трижды и n-жды. У Олега совсем не было гордости. Олег не умел выбирать себя. Эта зависимость вспарывала душу аккуратными, хирургическими надрезами, чтобы потом так же по-медицински беспристрастно чёткими движениями вывернуть наизнанку, заставляя задыхаться от спазмов, мешающих связно мылить, не дающих вдохнуть, запирающих в этом круговороте боли. Олег так надеялся, что его огромной любви хватит на них двоих с головой. Волков искренне верил в то, что Серёжа не хотел. Не хотел такой участи для себя, для них, не хотел превращать их любовь в пепелище похлеще того, что осталось после Мамаева побоища, не хотел выжигать всё дотла. Не хотел, но делал. Не хотел, но безжалостно рвал напополам, не слушая крики Олега с мольбами остановиться. Олег искренне удивлялся тому, что у него в зоне сердца до сих пор не возник огромный синяк или кровоподтёк — боль в груди была слишком явной, чтобы никак не отразиться на теле. Олег погряз в этом с головой. Олег уже давно утонул. Стоя в клетке в ошейнике во дворце в Венеции, пока Серёжа играл партию с Громом, убирая ненужные пешки с поля и взрывая то того, то иного человека, Олег понял, что нет. Серёжа хотел. Коллекционировал шрамы на теле Олега, оставляя себе воспоминания о них в качестве трофея о блестяще проделанной работе. Горел ярко и сгорал слишком быстро, таща следом за собой в эпицентр этого пожара и Олега, потому что одного Серёжи было слишком мало на всё это. Просто Волкову не хватало смелости признать раньше: он стал для Серёжи расходным материалом. Он больше не был для него особенным. Теперь — таким же, как другие. Он подписал им приговор, когда выбрал уйти из университета в армию, становясь для Разумовского кем-то, равносильным предателю. В пекле безумия Серёжи он всего лишь кости. Олег понимает, что, да: Серёжа бы не стал размениваться и пожертвовал им, не раздумывая, в своих целях. Он уже давно ничего для него не значил, не тогда, когда он привык крутить жизнями людей, как марионетками в кукольном театре. Когда Разумовский жмёт на кнопку, отвечающую за активацию взрывчатки в ошейнике, Олег думает лишь о том, что, будь у него ещё один шанс, он бы непременно выбрал себя. А пока он только надеется, что на Серёжу не брызнет его кровь, пачкая красивый, облегающий фигуру пиджак. Когда ошейник не взрывается, Олег неверяще смотрит на свою шею, а следом поднимает взгляд на Серёжу.  — Прости, Олег, но правила есть правила. Олег почти не ощущает, как грудь пронзают пять пуль и как следом кровь начинает вытекать из образовавшихся ран. Жжение и поверхностное дыхание стало для него нормой с момента возвращения из Сирии к Разумовскому, разница между болью душевной и физической теперь была невелика. Волков оседает на пол, закашливаясь кровью и прижимая руку к груди, чувствуя необъяснимое удовлетворение вперемешку с болью от того, что его внутреннее и внешнее состояния наконец совпадают. Он лежит на полу, смотря на лепнину на потолке роскошного дворца, чувствуя, как сознание постепенно уплывает, и с удивлением смотрит в кристально голубые, как тогда, примерно три жизни назад, глаза, наполненные слезами. Серёжа всё-таки разрушил его. Олег должен был выбрать себя. Слегка улыбаясь, Олег закрывает глаза и хрипит: — Спасибо. Это была достаточная боль за его проёб.