на колени

Он говорит себе. Мне надо расслабиться. Он говорит себе. Все будет хорошо. Он говорит себе. Приключение на пять минут, зашли и вышли. Табу он прописал на сайте, тонкая белая змейка браслета украшает запястье. Тематический клуб по интересам то, что необходимо ему сейчас. Сёко загадочно проронила, что некоторых отпускает выброс адреналина и физической нагрузки. Вероятнее всего, она имела ввиду прыжок с парашютом или что-то в этом роде, а не еблю в БДСМ клубе в центре города, но… Сатору сам разберется, чего ему хочется от этой жизни и клуба в целом. Девушка… или это был парень? — на ресепшене строго уточнила, помнит ли Годжо стоп слово, еще раз попросила пройтись его по всем отмеченным ранее табу. — Чтобы не было проблем, — низкий голос, усталый взгляд фиалковых глаз. Белое каре касалось острого подбородка. — Ваша комната забронирована на два часа, в любой момент вы можете остановить сессию. Жалко, что его сессии в университете нельзя было остановить. — Никаких имен, никакой личной информации, вы не спрашиваете контакты доминанта, так же, как он не имеет никакого права интересоваться вашими. В договоре это прописано, — усталый голос и легкие мешки под глазами. Сатору теребит ткань штанов и борется с тем, чтобы не начать покачиваться на мысках вперед назад. Концентрация внимания не его суперсила. — Комната номер двадцать дробь тридцать один. Ключи легли в раскрытую ладонь. // Очарование клуба, неоновые вспышки света и приятная музыка. Он ожидал увидеть оргию, когда по факту жизнь столкнула его с… ладно, это не оргия, но парочки и даже тройки, которые зажимают и ласкают друг друга по укромным уголкам, цепляют взгляд. Сатору не ханжа и никогда ею не был, он знает, что его привлекает определенный типаж, так же, как знает, что с Химе они разошлись по причине того, что им обоим нужен крепкий хер в дырке. Малышка Иори такого дать не могла, а Годжо устал видеть ее грустные глазки олененка Бэмби. Высокая, шумная, в алой юбке хакама и белой традиционной юкате, она манила и принимала его таким, как он есть. Когда сам Сатору никогда принять самого себя не мог. (И вот сломался, поэтому он здесь, но это такая дурацкая лирика). Второй этаж клуба ведет его в тесный коридор с мягким алым освещением, как в лучшем порно. Годжо рассматривает абстрактные картины на стенах и всматривается в цифры на плотных дубовых дверях. Музыка с танцпола и бара клуба, все еще доносится до его ушей. Номер двадцать дробь тридцать один — будто подсвечены адским пламенем. Ключ попадает в замок с третьего раза, за дверью никого нет, так что его позор и потуги вряд ли кто-то слышал. Пальцы, будто на прощание обводят резьбу цифр, прежде чем ладонь жмет на прохладную ручку двери. Напоминает прыжок в холодную воду. // После полумрака коридора, яркий теплый свет комнаты ощущается болью в чувствительных глазах. Сатору смаргивает выступившие слезы и неспешно обводит пространство взглядом. Мозг перед началом подкидывал вариант с дыбой, глори холом, стремными секс-качелями, прочими извращениями. Обязательно с кучей хуев по периметру, которые запихнут ему в задницу. По факту, все стандартно даже как-то. На кровати обнаруживается темная плотная лента (он настоял на сенсорной депривации, в надежде на то, что слезы не будут так заметны, если что, когда он спрячет глаза под повязкой). Стек. Веревки. Красные, мягкие, но плотные. Кляп… Лишнее, как по его мнению, на первый раз. Годжо думает, что еще что-то сможет обговорить со своим домом прежде, чем… прежде чем с ним сделают что-нибудь. Он завязывает глаза, крепко стягивает в узел концы на затылке. Кровать мягко проседает под его весом. Под пальцами тонкая простынь, Годжо нащупывает стек и вертит, изучает его слепо в ладонях, хлопает по запястьям проверяя насколько это больно. До веревки он не дотягивается. Нервное напряжение — канаты и крепкие линии электропередач. От предвкушения почти потряхивает. Стек выпадает из рук в момент, когда раздается щелчок замка. Кто-то либо приоткрыл дверь, либо закрыл ее за собой. Сатору вскидывает голову на звук и шумно сглатывает. Он не слышит шагов, но чужое присутствие в комнате абсолютно очевидно. — Знаете, это немного жутко, вот так пялиться, — в случае чего, он же может драться? Пять лет кикбоксинга не прошли зря и все дела. Годжо давит вежливый оскал. — Ваша хостес сказала, что вы тут все ребята приветливые. Так что… Кто-то бережно поднимает стек, что упал у его ног и явно возвращает на кровать. — Ну раз Ураумэ сказала, что приветливые, — знакомый обманчиво мягкий тон и привкус лавандового лимонада на губах. — Значит так и есть. Что ты здесь делаешь, Сатору-у? // Сугуру — лживые кошачьи ужимки и смех на дне фиалковых очей, поджимает одну ногу под себя прикрывает рот ладонью. Смешно ему, а Годжо тут с ума чуть не сошел! — Три года?! — Плюс-минус, — Гето со смехом заправляет длинную темную прядь за ухо. — Раньше чаще практиковал частные сессии, но в клубе чувствую себя безопаснее. Сатору потирает пылающие щеки ладонью, мысли не укладываются в голове. Расслабиться не получается тоже. Потому что это Сугуру. Сугуру, с которым общий флирт неспешно сошел на нет, в районе последних нескольких лет. Но его было удобно любить, восхищаться, наблюдать в инстаграме и твиттере. Он отлично подходит на роль того, по кому у тебя мокнут трусы даже в двадцать восемь, и о ком фантазируешь, стоя в душе. Годжо мог представить, что между ними нет пропасти общения и молчания, а есть только… ну не знаю, общая квартира, две машины, загородный домик, барбекю и спа по выходным. И кот. Обязательно белый и пушистый. Так вот. Он не мог представить Сугуру здесь. Будто кусочек пазла, который не складывается. — Мне позвонить на ресепшен и попросить отменить твою запись? — крупные ладони осторожно сжимают руку Годжо. — Предоплату обычно, не возвращают, но я могу договориться, чтобы… — То есть пороть и связывать ты меня не будешь? Возможно, Годжо намеренно рубит сук на котором сидит. Но верные решения он принимал в своей жизни только в сфере связанной с бизнесом и никак иначе. Гето медленно моргает. — Что? — Ну, я подумал… — Сатору, тебе вредно, — знакомая мерцающая полуулыбка квазара в уголках губ. — Не думай. — Раз ты и я, уже тут. Время сессии идет… — импульс, вспышка, Годжо взмахивает руками, нелепо и широко, на манер неуклюжей цапли. — Если ты против, я могу попросить… — Другого доминанта? — причем сказано этой дурацкой нечитаемой интонацией. — О, а ты уже ревнуешь? — ветка под ним трещит, а аромат лаванды и одеколона забивается в нос сильнее. Сугуру поддается вперед и смотрит куда-то сквозь пространство время и самого Сатору, будто увидал что-то, что неизвестно ему самому. Гето не показывает зубы, лишь притягивает к себе настолько близко за ворот рубашки, что становится почти некомфортно от настолько близкого контакта. И это лишь от взгляда? Кожа покрывается мурашками. — Твое стоп-слово, Сатору-у? «Бесконечность», верно? Треск с которым обламывается иллюзорный сук, подобен выстрелу над самым ухом. Ну и кто он такой, чтобы сопротивляться этому влечению? // Это не похоже на панику, скорее на свободное падение. Мысль о том, что он зря все-таки настоял на повязке, проскальзывает в тот момент, когда Сугуру стягивает его руки в плотной паутине веревок. Те не впиваются в кожу, но надежно удерживают и не дают пошевелить хоть чем-то кроме запястий. Успокаивающие поглаживания по спине. Гето обводит выступающие бугорки позвонков, мнет спину, растирает каменные мышцы, пока Тору под его прикосновениями превращается в глупое желе. — А я думал сразу будет больно, — он вздрагивает и чуть соскальзывает куда-то вниз, когда его ловко подтягивают за плечи обратно. — Тебе не терпится быть выпоротым, как будто ты нашкодивший мальчишка? — давит ли он на память о былом – не ясно, но Сугуру знает. Знает о том, что отец иной раз так же перекидывал Сатору через колено и порол тяжелым кожаным ремнем. Знает, что на ягодицах расцветали буйными красками синяки. Он знает, что его били линейкой по запястьям. И в курсе того инцидента, когда его в четырнадцать спалили за дрочкой. Гето, вообще, знает о нем подозрительно много. Но ему можно. Ему, вообще, дозволено намного больше, чем Сёко, Нанами и Утахиме вместе взятым. Конечно, они знакомы целую вечность, что можно было назвать их престарелыми супругами и всякое такое. Но это так, в шутку и не серьезно, а сейчас… сейчас Сатору на пути к воплощению своей грязной фантазии и его собирается выпороть или… наказать как-то еще его лучший друг. Хотя… На лучших друзей не дрочат и не фантазируют темными ночами, что у них есть совместный быт и домашний кот в придачу. — Мне нужно, чтобы ты немного приподнялся, — ровным тоном информирует его Гуру, помогая неловко отстраниться и сесть на мягкий матрас. Голова кружится так, будто Годжо выпил три коктейля и пошел на понижение. От крепких напитков до сидра, на стадии дурацкого «вертолета». — Вот так. Как себя чувствуешь? Веревки не сильно давят? Сугуру и сам прощупывает свое плетение, профессионально просовывает по два пальца под шибари, убеждаясь, что все впорядке. — Сатору? — Голова немного кружится и есть ощущение, что кто-то лезет мне в штаны, — собачка молнии едет вниз, а чужие руки ласково приспускает штаны и белье, оголяя бледные ягодицы и полутвердый член. Теплый смешок щекочет взмокшие от напряжения пряди у виска. — Не волнуйся, скоро тебя будут беспокоить другие ощущения, — Сугуру возится с ним, будто запеленутым младенцем, укладывает обратно животом на собственные ноги и гладит приподнятую задницу. — Не сжимайся так, я просто разотру их пока. Обещаю быть приличным и ничего не вставлять в тебя. Без твоего согласия. — А мне казалось доминанты лупят своих сабов за все под… На ягодицы льется что-то вязкое и теплое. — Это для того, чтобы повысить твою чувствительность, — расслабленный ленивый тон. Сугуру перекатывает слоги слов на языке будто конфетку, абсолютно игнорируя любые нелепые высказывания. — Масло разогреет кожу, плюс массаж. И когда я приступлю к основной части нашей с тобой сессии, каждый удар ты будешь ощущать ярче. Кадык нервно прыгает вверх-вниз. — Вау. — Знал, что ты оценишь, Тору, — давно забытое игривое обращение. Подушечка одного из пальцев дразняще скользит меж ягодиц, чуть надавливая на сжатые края ануса с липким звуком. Годжо неосознанно приподнимает одну из ног и шумно сглатывает. Красноречие теряется под повязкой и умелыми руками, что гладят, массируют, чуть пощипывают многострадальную задницу, на которую, как из рога изобилия, обычно льются только приключения (интересно почему). Гето не спешит, задает уточняющие вопросы и все выглядит так, будто он сейчас не наминает Сатору булки перед тем, как выпороть его будто нашкодившего мальчишку, нет… все такое обыденное, на уровне обсуждения погоды. «Знаешь, уже холодает, на следующей неделе обещает зарядить сезон дождей…» — За что ты хочешь себя наказать? — вопрос больно цапает за самолюбие и бьет куда-то в район солнечного сплетения, пока горячие ладони скользят куда-то между и смазывают маслом уже явно не ягодицы. Сатору не дергается только потому что держат его чересчур крепко. Не сбежишь. Да и поздно уже. Это он развел комедию в трех актах, а теперь неловко прыгать со спущенными штанами до выхода из клуба, да и глупо как-то. — А нужна причина? — Люди наказывают себя за что-то, — шелк, за которым скрывается лезвие, способное вскрыть тебе сонную артерию. Гето можно. У него все карты на руках. — За что наказывает себя великолепный Годжо Сатору? За косяки? За непостоянство? За проебы по всем фронтам? За неоправданные родительские ожидания? Опекун он тоже, так себе. Из них двоих, мозгов и ответственности явно больше у Мегуми и… Список можно, в целом, хоть до Вьетнама раскатать и то дальше будет. — Проебал одну сделку в фирме, — ложь легко соскальзывает с языка и разбивается о суровые камни реальности. Сугуру его всю жизнь, как открытую книгу читал… Молчание можно пощупать почти физически. Сатору шевелит пальцами в попытке нащупать вату собственного пиздежа. — Число от одного до пятнадцати? — как ни в чем не бывало неожиданно переключается с темы Сугуру. Темная патока его волос щекочет загривок и оголенную кожу шеи. Как будто какой-то хищник склонился низко-низко и сейчас вопьется клыками в кожу. Все что выходит в неудобной позе на чужих коленях, это неуверенно поерзать. — Может, пятнадцать? Высокий забавный звук чужого смешка щекочет местечко за ухом. Тепло выдоха посылает мурашки по телу. — Значит пятнадцать ударов рукой, — мурча каждое слово, информирует Сугуру. — И пять стеком, лично от меня, за твое вранье. Итого, двадцать, Сатору. Считаешь вслух. И если собьешься, мы начнем сначала. // — Пять. Первые, почти пробные шлепки ладонью не такие уж и страшные? То есть, Годжо легко принимает первые пять и это даже не кажется чем-то сверхъестественным, он не чувствует стыда и не ощущает тех эмоций, как те, когда его бил отец, нет… С шестого, Сугуру в насмешку над всем мирозданием просовывает руку между ног и нагло щупает член. Ладонь умело скользит по маслу, со знакомым хлюпающим звуком. Вверх-вниз, чуть дразнит яички. — У тебя этот кинк с детства, все пытаюсь понять? — с седьмого кожа заметно начинает щипать и побаливать, но все еще терпимо. Можно ровно продолжать считать. Не важно, что он сейчас чуть язык зубами не прикусил. — Есть масса вопросов к твоей семье, но… — Я плачу психотерапевту, чтобы это… блять, восемь… обсуждать. — Сёко говорила, что ты был только на одной сессии. Сейчас почти вторая, не надо это, пожалуйста, обсуждать? Хорошо?! Иейри Сёко… откуда этот язык без костей? Трепаться о том, о чем нельзя – привилегия самого Сатору, что за крысятничество в их дружбе, ей богу? — У нее недостоверная информация, — и боги, вау. Ты интересовался мною? Что за праздник на этой улице. — Десять! Как-то мелочно именно сейчас признавать, что странное теплое чувство внизу живота он испытал именно тогда, как папаша вовсю стыдил его, херача ремнем. Но это так. Давно забытое. И на психотерапии такое не скажешь, а вдруг спец выдаст, мол, вы хотите собственного отца, и никакой кинк на стыд и телесные наказания вас на самом деле не возбуждают. Сугуру цокает языком. Где-то там, бесконечно далеко. Лицо немного печет от этого странного разговора, что явно свернул не в ту степь. Годжо глотает еще пару язвительных комментариев, когда слышит наигранно разочарованное: — Начинай сначала, Тору, — большая ладонь снова тискает ягодицы, давит именно по тем местам, где приходились шлепки. — После восьми идет «девять». Но никак не десять. Да блять. // К тому моменту, когда они добираются до стека, Сугуру благородно срезает с него веревки, укладывает животом на кровать и подкладывает под бедра подушку. — Чуть шире, — все с той же нестерпимой нежностью просит он. — Вот так, не стесняйся. Конечно, какое там смущение? Этот змей в человеческом обличье пять минут назад вытащил на свет божий его постыдную любовь к боли и унижению, а сейчас ласково помогает устроиться на кровати, бережно проводя руками по истекающему натуральной смазкой члену. — Прежде, чем мы продолжим, — менторский тон, пружины матраса скрипят под чужим весом. — Ты готов продолжить или хочешь взять паузу? Может, завершить сессию? Невесомое прикосновение к спине. Даже, можно сказать, успокаивающее. — Сатору? — Все заебись, — он поворачивается в ту сторону, где кровать проседает чуть больше. — Чувствую себя потрясающе. Главное – чтобы особо не было видно, как дрожат губы. Все остальное – глобальная хуета. И можно вынести. И по гордости не ударит. Хотя, когда такое было и вообще… Сатору сглатывает, утыкаясь лбом в свободные руки. Все отлично. Он это вынесет. Всего пять ударов стеком. Гето позволяет себе еще минуту посидеть рядом, погладить по спине, по волосам. Он ничего не говорит, но чудится, что хочет сказать слишком многое. — Хорошо, значит, мы продолжаем. // Он старается дышать глубже и не слишком сильно переживать все… все, что подкидывает его дурная голова. Сатору моргает слишком часто, пытаясь убедить себя, что позорно не разревелся на последних пяти ударах, и точно не испугался того, что стек пару раз слишком близко опустился рядом с его членом. /то, с каким свистящим звуком игрушка разрезала воздух и опустилась у члена. Или когда мягкая кожаная часть едва коснулась поджавшихся яичек, надавливая на них. — Может, выпороть тебя прямо по твоей красивой розовой дырке? ‐ шепот режет не хуже серпа. — Заставить тебя развести половинки руками и бить только по промежности? М? / Возбуждение никуда не делось, а все тело будто напряженная струна. Повязка в ладонях вся влажная. Лучше б было заткнуть себе рот. — Попей, — Сугуру осторожно подменяет повязку на стакан с водой. Капля стекает по прозрачному стеклу и попадает на разгоряченные ладони. — Сатору Годжо. Он вскидывает голову, будто бы и вправду откликнулся на имя, а не на эту интонацию. Будто кто-то за поводок дернул. — Я в порядке! — выходит несколько выше и не натуральнее, чем планировалось. Сатору подносит стакан к губам. Рука заметно трясется. — Надеюсь, там водка. Гуру пододвигается ближе, обхватывает саторовы плечи, поглаживает, осторожно тянет к себе, помогая удобнее усесться на коленях. Сидеть, откровенно-говоря больно. Годжо морщится, и в два глотка допивает воду. — После сессии лучше обойтись без алкоголя, — Гето укачивает его в объятьях, будто малое дитя. Целует в затылок. — Хочешь что-то обсудить? Или, может, помочь довести тебя до душа? Лучше до оргазма, потому что пока только ближе до депрессии. Ладони не скользят ниже торса, Сугуру — теплый, монументальный, абсолютно спокойный, готов ждать его ответа целую вечность. В идеале бы додрочить себе в туалете и свалить отсюда, не натворив большего позорища, потому что пока он только может усугубить положение. Сложно понять, в какую сторону, но Годжо обязательно постарается. Его бестолковая часть, хочет остаться навечно, сидеть на коленях (уже точно больше), чем друга, со спущенными до колена штанами и бельем, пока тот ласково утешает его в этой комнате порока. На валяющейся с краю матраса подушке видна темная лужица предсемени и тянущаяся по постели ниточка, что теряется слишком быстро. Остатки веревок на полу и сраный стек на прикроватной тумбочке. — А до чего еще можешь довести? — неспешно возвращая привычного клоуна уточняет, его болтливый рот. Улыбка в тоне довольного хищника пробирает до костей: — В душе? Скажем, до оргазма. Саундингом, — ручей обещания. — Много смазки. Мне бы пришлось долго удерживать твой член в ладони и сантиметр за сантиметром проталкивать игрушку в твою уретру. Капля воды стекает по подбородку, до груди и теряется в районе распахнутой ткани рубашки, впитываясь в белизну офисного ужаса на нем. — Возможно, имело бы смысл попросить тебя выпить чуть больше воды, — лезвие усмешки. — Гораздо интереснее стимулировать простату, когда партнер переполнен. — А по тебе и не скажешь, что ты любитель «золотого дождя». — Я люблю давить на стыд, Сатору-у, — растягивая глассные на манер мальчика из Осаки, дразнится Гето. — А ничего не способно стыдить человека больше, чем некоторые естественные потребности. Скажем, игра с простатой во время полного мочевого пузыря. Такое очаровательное и плаксивое «пожалуйста» иной раз выдают люди, просто музыка для ушей. — Садюга. — А тебя такое заводит, — мокрый язык обводит ушную раковину. Адамово яблоко скачет вверх-вниз, а сердце тревожно бьется о переплетение костей ребер. Большая рука Сугуру гладит грудь, ведет неровную линию вниз, прямо к низу живота. — Я мог бы просто отдрочить тебе в душевой. Неспешно. С оттяжкой. Говорить, как хорошо ты справился и смотреть, как твой синдром самозванца борется с твоим непомерно большим эго, — продолжает рассуждать демон в людском обличии. Пальцы замирают почти у лобка. — Может быть минет. Ты неплохо бы поместился у меня во рту. Годжо почти готов признать, что это жалкое мяуканье вырвалось из его рта. — Что насчет того, чтобы подрочить друг дружке в душе вместе? Укус в основание шеи служит неплохим таким утвердительным ответом. // — Разве спать с сотрудниками включено в контракт? — В мой с тобой? — сокращая расстояние между ними до смешных миллиметров. Горячие струи стекают по коже. — Включено все, что ты мне сегодня позволишь с собой сделать. И если ты скажешь: «Гуру, растяни себя и дай мне тебя трахнуть. " — я это сделаю. Господи блять. Это так нечестно, а Годжо так пиздецки слаб перед этим невероятным человеком. Щелчок крышки со смазкой, она прохладная и льется на возбужденные члены тонкой вязкой струйкой. — Черт, — мозг продолжает работать со скоростью взрыва атомной бомбы. — Все думал, что ты будешь меньше. Сугуру урчит, нечто среднее между откровенным смехом и его похабным «детка», от которого подкашиваются колени и хочется негромко скулить, словно суке в течке. От кафельных стен душевой отражается знакомый липкий чавкающий звук, стоит руке Сугуру заскользить вдоль напряженной плоти. Он играется и вправду оттягивает удовольствие, нагло лапает воспаленную кожу саторовых ягодиц, пока продолжает ласково играть с их телами, распаляя до последней капли. — Хватит все контролировать, — он даже пахнет чем-то совершенным. Не только шампунем и гелем для душа. Чем-то пьянящим и горько-сладким. Годжо прячет лицо в выемке чужих ключиц, облизывая мокрую кожу и ловя губами капли стекающей воды. — Уже лучше. Хороший мальчик. Большой палец задерживается у щелочки уретры, а мозг наполняют воспоминания о том, чего не случилось, но что не дает покоя с того момента, как Гуру это озвучил. Саундинг. Сдохнуть можно. Как эта чертова палочка будет стучать по напряженной простате и дразнить ее до момента пока не случится что-то… что-то непоправимое. Пятки скользят по мокрому поддону душевой, пока Сугуру оставляет красные полосы, царапины на пояснице, придерживает, жмет к себе, а белые густые капли спермы расплескиваются по его животу. Сатору поддается бедрами вперед и позволяет себя буквально додоить, пока остатки семени не прекратят стекать по чужой смуглой ладони. — Кончишь мне на грудь? — звезды перед глазами все еще мерцают хороводом, а колени не держат. Почти целомудренный поцелуй накрывает губы Сатору. — Есть мысль получше, развернись и упрись руками в стену, — Годжо неловко выполняет просьбу, прогибается в пояснице, под аккомпанемент яркого смешка. Густой пар, поглощает реакцию Гето. — Отлично. Он трется о ягодицы мокрым членом, пока обжигающе горячие капли не разливаются по пылающей коже, где особенно четко прошелся стек. Годжо блаженно смаргивает оставшееся напряжение. // — Что насчет повторить? — вопрос застигает врасплох, кажется, даже самого Годжо. Он вытирает влагу с волос и поправляет рубашку, штаны измяты и тут уже ничего не спасет кроме тотальной глажки. — Когда ты принимаешь? Могу в любое время, знаешь, только… — Годжо, — плохой признак. Не Сатору. Пожалуйста. А можно не отфутболивать после секса? Он только почувствовал, что этот мир не такой дерьмовый. Боже блять. — У меня есть квартира, где я принимаю только особенных клиентов. Позвони мне за час или два, до того момента как собираешься приехать. А я все подготовлю. — И много у тебя особ… — Только один, — лаванда игры во взгляде и мерцание далеких звезд галактики. — Давай свой телефон. Забью тебе свой новый домашний адрес.