Возьми меня в свое безумие

Ли Минхо слишком красивый — настолько, что таких как он обычно называют «не из твоей лиги» и говорят, что с ними у тебя нет шансов. Чан об этом прекрасно осведомлен, когда Минхо впервые подсаживается к нему на обеде и обворожительно улыбается своей особой маленькой улыбочкой (которая, как выясняется немного позже, предназначена только для самых сладких его жертв). Чан знает Минхо по случайным встречам в коридоре, по общим лекциям по философии, по участию в бесконечных профориентациях для школьников и, в конце концов, по слухам. Их о Минхо ходит большое множество, что неудивительно. Кроме того, что он совершенно по-неземному красив, он еще и отлично учится, пользуется популярностью у обоих полов и ни на первый, ни на второй взгляд не испытывает никаких проблем, присущих молодым людям их возраста. Его одежда всегда чистая и выглаженная, волосы аккуратно уложены, лицо свежее и без щетины, и от него наверняка всегда приятно пахнет. Минхо выглядит и ведет себя настолько идеально, будто вышедший из мечты, что Чан подсознательно чувствует здесь подвох. Их первая встреча случается спустя неделю от начала нового семестра. Это последние летние дни — конец августа, когда нужно наводить порядок в голове и опять садиться за учебу. Осень в Корее достаточно теплая, но Чан все равно скучает по каникулам и ощущению свободы, которое принес ему зной родной Австралии за время недолгого возвращения. Сейчас он потерян и пытается избавиться от слишком сильного ощущения тоски по родным. — Хэй, привет, — говорит Минхо негромко, почти мурлычет, и от звука его голоса все вокруг на мгновение словно замирает. Чан смущенно откашливается. Минхо — скульптура, сошедшая с постамента в музее, а Чан хоть и не считает себя заурядным, но все равно не привык, чтобы такие как Минхо обращали на него внимание. Тем более — подсаживались за столик в столовой и первыми начинали разговор, когда он сам сегодня едва смог проспать полтора часа и сейчас старается как можно глубже спрятать лицо со следами подушки в капюшон черного худи. — Привет, — Чан наконец соображает ответить. — Эм, чем могу помочь? Улыбка на лице Минхо тянется еще шире. — Своди меня на свидание, — обезоруживает Чана он. — Прости, нужно было не так прямо, да? Я просто видел ваш последний матч. Ну, знаешь, волейбол. Я не очень хорошо разбираюсь в играх с мячом, но ты правда заинтересовал меня, хен. Это же считается достаточной причиной? Его слова бьют прямо в цель, потому что спорт — одна из немногих вещей, в которых Чан считает себя успешным помимо музыки — своей главной страсти. Кружок плавания его отца, школьная секция по футболу, любовь к утренним пробежкам с собакой, а теперь и университетская команда по волейболу сформировали его подтянутое тело и наделили крепким здоровьем. Тем более, они действительно на днях разыграли первый приветственный матч для первокурсников, чтобы показать, на что способна их команда и привлечь новичков. Так что Чан неосознанно прихорашивается. — О, вау, спасибо, — растерянно говорит он. — Извини, просто это очень неожиданно. Можно спросить, почему я? — Пойдем на свидание — расскажу, — смеется Минхо, не сдавая позиций. — Серьезно, чего тебе стоит встретиться со мной всего лишь раз? Я займу не так много времени. Это заставляет Чана беспорядочно замахать руками. — Что ты! — бормочет он, возможно, слишком тихо для разгара обеда в университетской столовой. — Дело в том, что… Ну… — «Дело не в тебе, дело во мне»? — дразнится Минхо, вставая из-за стола. Чан не успевает запаниковать, потому что перед ним тут же опускается записка с номером телефона, записанным красной ручкой на белой бумаге. — Напиши мне, когда решишься, хен-а. Обычно я освобождаюсь после семи вечера и всегда отвечаю на сообщения в это время. Теперь дело за тобой! Чан думает ровно четыре с половиной часа перед тем, как отправить Минхо первый «привет». Несмотря на то, что Чан не самый уверенный в себе человек, он — не тот, кто любит упускать шансы. Вероятно, Минхо что-то от него нужно, так? Он бы вряд ли подошел без причины. Но это не значит, что они не могут хорошо провести друг с другом время. Появляется предчувствие, что Минхо не разочарует его и окажется одним из самых интересных людей, которых Чан встречал. Предчувствие не обманывает. Их вторая встреча происходит не совсем так, как планировалось. Чан планирует позвать Минхо на свидание в воскресенье, но встречаются они в пятницу вечером в кофейне на территории кампуса. Немного иронично, что Минхо снова одет с иголочки, а Чан только-только вывалился из спортзала, едва успев принять душ, влезть в серый спортивный костюм и добежать до кофейни на дистанционную пару. Он умудряется сделать заказ, но, к сожалению, не успевает забрать готовый лимонад со стойки — преподаватель просит включить камеры, и встать с места незамеченным уже не получается. Чан изредка бросает тоскливые взгляды на постепенно запотевающий стакан, но бариста, занятая обслуживанием еще нескольких посетителей, даже не замечает, что один из заказов не забрали. Чан уже смиряется с тем, что через полтора часа будет пить растаявший лед с легким ягодным привкусом, и полностью погружается в семинар, когда чья-то рука ставит стакан на его столик. — Не отвлекайся, — произносит знакомый певучий голос. Чан поднимает глаза на довольно щурящегося Минхо. Он одними губами проговаривает «спасибо» и поворачивается обратно к ноутбуку, краем взгляда продолжая следить за силуэтом своего спасителя. Минхо растягивает губы в улыбке, посылает кокетливый воздушный поцелуй и выходит на улицу через стеклянные двери. Чан понимает, что не видит у него в руках ни напитка, ни любой другой покупки; заходил ли Минхо в кофейню только для того, чтобы поздороваться с Чаном?.. Ближе к ночи Чан приглашает Минхо на свидание в воскресенье. В его планы входит посидеть в милой кафешке с бабл-ти и вкусными пирожными, а потом пройтись по набережной реки Хан, о чем он и сообщает Минхо, но тот разрушает все одним емким «скучно». Чан остается в растерянности. Ему важно, чтобы партнер остался доволен встречей, но разве примерно не так проходят обычные первые свидания? Если видятся малознакомые люди, лучше всего встретиться в нейтральном месте, где можно посидеть, поесть и поговорить обо всем на свете, узнать друг друга получше и решить, стоит ли продолжать общение или нет. По крайней мере, такое понятие складывается в голове Чана к двадцать третьему году его жизни. Переборов смущение, он интересуется у друзей о лучших местах для первого свидания. После потока любопытства и поддразниваний они все-таки накидывают какой-никакой список популярных мест, но Минхо отвергает любое из них. Чан глубоко задумывается. Может, Минхо входит в категорию людей, которые предпочитают экстрим и получать порцию адреналина вместо того, чтобы мирно пить чай? Чан пробует еще. Он предлагает парк аттракционов с американскими горками и комнатой страха; затем натыкается на афишу кинотеатра, где целый день крутят только ужастики, которые Чан сам не особо жалует, но готов потерпеть ради одного свидания; потом немного раздражается, расписывая подряд все варианты от котокафе и до картинга, но все бестолку. Минхо говорит, что это «банально», или «слишком ванильно», или «в прошлый раз не понравилось». Чан готов рвать волосы на голове и умывать руки. Вечером в субботу, когда варианты заканчиваются и в переписке уже долго висит тишина, Минхо скидывает геопозицию с подписью «завтра здесь в одиннадцать». Он ожидаемо не отвечает ни на один вопрос, поэтому несправедливо ранним для воскресенья утром Чан с тяжелым сердцем, не зная, чего ожидать, направляется в стрелковый клуб. Без десяти минут от назначенного времени Минхо встречает его на пороге сомнительного подвального помещения, практически возбужденно подпрыгивающий и одетый довольно просто для свидания — белая футболка и черные джинсы. Чан чувствует себя неудобно в кожанке, с серебряной цепью на шее и сережками в ушах, но Минхо оглядывает его внезапно довольным взглядом и, мазнув губами по щеке вместо приветствия, открывает дверь. Он первым спускается по узким бетонным ступеням, и Чану остается только не отставать. — Стрелял когда-нибудь, красавчик? — тянет Минхо, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. — М-м, пару раз из пневмата по банкам, когда учился в старшей школе, — неуверенно отвечает Чан. — Из настоящего оружия никогда. Минхо останавливается неожиданно — впрочем, Чану кажется, что пора к этому привыкать — и протягивает ему руку. Чужая ладонь сухая, сжимает пусть недолго, но крепко. — Значит, я всему тебя научу. Пойдем, сегодня здесь не будет никого, кроме нас, — он обворожительно улыбается. — Даже инструктора? — удивляется Чан. Минхо просто качает головой, не утруждая себя объяснениями. Они проходят через вторую дверь, ведущую сперва к стойке регистрации, сейчас пустующей, а потом и к самому тиру. Пока Чан оглядывается, изучая место, Минхо отходит к единственному стоящему перед стрельбищем столику, на котором друг за другом разложены защитные очки, двое наушников, несколько пистолетов, дополнительные магазины для каждого и винтовка. — Иди сюда, — зовет он, звуча слегка нетерпеливо. Чан беспрекословно слушается. Минхо сам надевает на него желтые защитные очки, хмыкает, передумывает и пока что водружает их Чану на голову. От близости чужого тела чешутся руки: хочется обнять Минхо, явно намеренно подошедшего слишком близко, и притянуть к себе, но он отстраняется быстрее, чем Чан решается. В конце концов, это всего лишь их первое — если не последнее — свидание, пока еще слишком рано. — А теперь немного о правилах, — Чан настолько утопает в мыслях о Минхо, что не сразу соображает, что они говорят о правилах в тире. — Я знаю, что… — начинает он, но Минхо на него шикает. — Первое правило стрелкового клуба, — максимально серьезно начинает он, хотя губы заметно тянутся в улыбке, — это никому не рассказывать, что ты был в стрелковом клубе. Чан невольно прыскает; Минхо выглядит довольным своей шуткой и его реакцией. Все-таки иногда он ведет себя как самый обычный человек, без этих его странностей и закидонов. Пока Чан отсмеивается, чувствуя, как напряжение покидает его тело, Минхо придирчиво оглядывает оружие и, наконец, поднимает со стола винтовку. Он возвращается к деловому тону. — Второе правило — не направляй оружие никуда, кроме мишени, — произносит Минхо, резким движением вскидывая винтовку и прицеливаясь прямо в грудь замершего Чана. — Как ты себя сейчас чувствуешь, хен? Так, будто еще одна подобная выходка, и Чан никуда больше с Минхо не пойдет. Он не любит шутки, выходящие за грань, и молниеносная смена эмоций Минхо его пугает, особенно когда полминуты назад он так легко потерял бдительность. Прямо сейчас Чана пронзает ощущение, что живым он из этого подвала не выберется — и он не знает, кричат ли это в нем обычные инстинкты или проснулось шестое чувство. Тело цепенеет, словно не способное двигаться, и про себя Чан надеется, что у Минхо просто странный юмор, а не маниакальное желание убивать людей. — Как добыча, — сипит он. — Минхо-я, убери, пожалуйста. Это не смешно. На удивление, тот его слушается и на мгновение даже выглядит виноватым. — Извини, — он мило пожимает плечами, опуская дуло в пол. — С чего ты бы хотел начать? Пистолет или винтовка? Чан косится на оружие, которое только что могло его убить. — С пистолета, пожалуй. Мыча, Минхо опускает винтовку на стол и поднимает два пистолета — один для себя, один для Чана. — С ними все и проще, и сложнее одновременно, — комментирует он, вкладывая пистолет Чану в руку. — Правила все те же самые. Не забывай ставить на предохранитель и не трогай спусковой крючок до последнего момента, пока не соберешься стрелять. Он встает позади Чана, чтобы поправить его стойку. Ловкие пальцы немного разворачивают его корпус, поправляют наклон головы и примеряют к мишени вытянутую руку только для того, чтобы понять и зафиксировать рядом вторую. — Расслабься и не выпрямляй руки полностью, немного согни в локтях, — шепчет Минхо ему на ухо, одним движением роняя защитные очки Чана с головы на нос. — Можешь целиться одним глазом, можешь двумя, как удобнее. Мы с тобой будем стрелять не как в фильмах, а как практичнее. А теперь сними предохранитель и верни руки на место. Как маленький зверек, завороженный перед удавом, Чан делает то, что ему сказано. — Смотри на мишень, — продолжает Минхо. Чан с трудом фокусирует взгляд на черных кругах с цифрами вдалеке. Его голову будто заполняет туман, и это очень, очень подозрительное ощущение. — Когда я надену на тебя наушники, стреляй. Если сегодня ты хоть раз попадешь в восьмерку, то я тебя поцелую. Если в девятку — так и быть, схожу на одно из тех скучных свиданий, которые ты предлагал. На любое. — А если попаду в десятку? — нервно спрашивает Чан, пока Минхо отходит, чтобы забрать наушники для них обоих. Минхо хитро улыбается. — Тогда я тебе отсосу прямо здесь, — и плотная мягкая преграда на ушах отрезает его от звуков внешнего мира. Конечно, после такого заявления руки Чана дрожат, и он промахивается первые два раза, не попадая даже в самый большой круг. Краем глаза он видит, как плечи стоящего рядом Минхо трясутся от смеха, но не решается сдвинуться с места, чтобы не потерять правильную стойку. Чан глубоко вздыхает, стараясь абстрагироваться и настроиться на нужный лад, и у него вроде даже получается: следующими выстрелами он уверенно попадает в четверку, пятерку и снова четверку. С непривычки руки затекают, и их все-таки приходится ненадолго опустить. Чан вопросительно кивает Минхо — мол, почему сам стоишь просто так? — на что Минхо закатывает глаза, расслабленно поднимает пистолет одной рукой и без видимых усилий трижды выстреливает в середину соседней мишени. Больше Чан к нему сам не пристает и спускает оставшиеся патроны, ни разу не попадая ближе шестерки. Ненадолго сняв наушники, Минхо учит его правильно менять магазин, снова исправляет его стойку. Спустя некоторое время у Чана начинает получаться намного лучше, и он безмерно удивляется, когда за первую восьмерку Минхо целует его сразу же — прямо так, будто ему не мешают громоздкие очки на Чане, а в их руках не зажаты заряженные, не поставленные на предохранители пистолеты. — Сумасшедший, — шепчет Чан, отрываясь от чужих губ, но Минхо только показательно стучит пальцем по наушнику и протягивает ему новый магазин, что-то говоря. «Последний», — умудряется Чан разобрать его слова. В каждом магазине, который Минхо ему выдает, по десять патронов. Если Чан постарается, он может получить нормальное свидание, без вот этих вот адреналиновых всплесков от направленного на него дула винтовки. Эта мысль достаточно мотивирует, чтобы еще трижды попасть в восьмерку, и дважды — в девятку. В десятку Чан, честно говоря, боится целиться, поэтому остается вполне довольным своим результатом. Особенно когда Минхо, забрав у него снаряжение и отложив в сторону, обнимает Чана за шею и целует снова. На этот раз с языком, мокро и головокружительно. — Ты мне очень интересен, Чани-хен, — выдыхает Минхо ему в губы, будто зная, что Чан очень падок на словесное подтверждение чужих чувств. — Поэтому теперь с тебя точно, — он быстро оборачивается на мишень, — два твоих скучных свидания. Только, пожалуйста, не в парке аттракционов, я боюсь высоты. И не в аквапарке, я не умею плавать. На это Чан только смеется — и все-таки, даже со всеми странностями Минхо удивительный. Ему точно что-то нужно — к такому выводу приходит Чан, со стороны наблюдая за тем, как Минхо убирает на место снаряжение и заменяет бумажные мишени. Сегодняшний день и его поведение это только подтвердили. И пока Чан сам не поймет, чем же именно заинтересовал такого, как Минхо, он просто будет наслаждаться. Когда они выходят на улицу, дожидаясь каждый своего такси, Чан тянется к Минхо за еще одним поцелуем — но тот быстро реагирует, преграждая губы Чана пальцем. — Мы договаривались, что это я тебя целую, а не ты меня, — самодовольно ухмыляется он. — Я помню, что есть еще два. Но что же мне придется делать, если я захочу поцеловать тебя в университете, а твоих поцелуев не останется? На это заявление Чан приподнимает брови. — В университете? — переспрашивает он. — М-м, — беззаботно улыбается Минхо. — Как еще я смогу показать всем, что ты теперь мой? Чан не успевает ничего добавить — к ним подъезжает машина, и по иронии судьбы оказывается, что это такси Минхо. Вместо нормального поцелуя Чан получает только воздушный, когда открывает для Минхо заднюю дверь и ждет, когда тот пристегнется. Его собственное такси приезжает только через шесть минут. Остаток воскресенья Чан проводит за ленивым выполнением домашек и в мыслях о Минхо. В понедельник они не пересекаются: пар много, преподаватели как всегда сверх меры требовательные, да и они не договаривались увидеться. Чан допоздна зависает в маленькой музыкальной студии в корпусе факультета изящных искусств, которую можно арендовать по часам, если там не занимаются сами студенты этого факультета. Иногда к нему присоединяются его друзья, Чанбин и Джисон, тоже увлеченные музыкой и страдающие на своих учебных специальностях, но сегодня они заняты, поэтому Чан торчит в студии до полуночи в одиночестве. Вторник тоже ничем не отличается: у него всего один факультатив после пар и давно запланированный вечер написания эссе по философии для первокурсников, потому что за это ему немного, но платят, а нормальную подработку Чан со своим графиком так и не нашел. А вот вечер среды… преподносит свои сюрпризы. По средам, пятницам и субботам у Чана стоят тренировки по волейболу в университетской сборной. Обычно они с командой занимают половину огромного спортивного зала и часа два бегают мокрые, уставшие и злые, пытаясь выполнить указания тренера и подготовиться к ближайшим соревнованиям. На их тренировки нередко приходит посмотреть кто попало — «фанаты» (ценители потных мужских тел), вторые половинки игроков, спортсмены из следующих секций, — поэтому никто не удивляется, когда на трибунах в какой-то момент появляется и так и застывает чья-то одинокая фигура. Чан на каждой тренировке выкладывается по полной, но сегодня он, кажется, превосходит себя — об этом ему в один голос твердят сокомандники и тренер, гордо хлопающий по плечу. Разбор косяков Чану разрешают пропустить, и поэтому он сразу отходит к своей спортивной сумке, чтобы попить и промокнуть полотенцем лицо. Дышится тяжело, перед глазами слегка плывет от большой физической нагрузки, и Чан понимает, что около его сумки уже кто-то стоит, только когда этот кто-то перекидывает через его шею махровое полотенце и мягко притягивает к себе. — Привет, хен-а, — мурлычет Минхо, появляясь перед его лицом из ниоткуда. По крайней мере, Чану так кажется, потому что его мозг все еще с трудом осознает происходящее вокруг. — Привет, Минхо-я, — растерянно отвечает он, но губы сами по себе растягиваются в улыбке. — Что ты здесь делаешь? Минхо притворно дуется. — Пришел посмотреть на моего Чани-хена, — тянет он слащаво и добавляет уже нормальным тоном: — Ты не писал мне после воскресенья. Все хорошо? На лице Чана проступает сожаление. — Прости, я немного потерялся в учебе, — он только сейчас понимает, что действительно не написал ни слова. — М, что насчет воскресенья? Снова? Ну или можно завтра после пар, но я не уверен, что планировать меньше, чем за сутки, это удобно… — Не тараторь, — цыкает на него Минхо, слегка натягивая полотенце за кончики. Чан медленно моргает, начиная осознавать, в каком положении они находятся. — Я и так знаю, что ты зубрила, я здесь не за этим. Как придумаешь, что там ты хочешь делать в воскресенье, напишешь. Шестеренки в его голове наконец запускают мыслительный процесс, и Чан догадывается, за чем Минхо сюда пришел, но слишком поздно. Потому что Минхо все берет в свои руки — маленькие, но загребущие руки, и целует так, что его уставшие колени подгибаются как по команде. Приходится уцепиться за чужую талию, чтобы не пошатнуться — Чану хотелось сделать это еще в воскресенье, и сегодня он себе не отказывает. Они целуются с таким рвением, с каким не должен проходить всего лишь третий поцелуй у нормальных людей, но когда Минхо вылизывает его рот и едва слышно стонет, становится так плевать. — Ты хочешь свести меня с ума, да? — интересуется Чан, когда Минхо, довольно облизнувшись, отрывается от его рта. У него только слегка покраснели губы, когда как Чан прекрасно чувствует, что к его лицу и ушам прилила кровь, выдавая его смущенно-возбужденное состояние. — Может быть, — Минхо пожимает плечами и на быстро заглядывает ему за спину, чтобы через мгновение прижаться к его уху. — Я думаю, у тебя есть еще минут десять, прежде чем эти раздолбаи закончат. Ну, знаешь, чтобы спокойно подрочить в душе. С этими словами он накидывает полотенце пораженному Чану на голову и, снова послав воздушный поцелуй, взбегает вверх по лестнице на трибунах. Чан шумно вздыхает и хватает спортивную сумку, направляясь в противоположную сторону. Возможно, пока его сокомандники действительно заняты, ему и стоит прислушаться к совету Минхо. А потом, когда они сами зайдут мыться, по-тихому сбежать и не отвечать ни на какие вопросы. В четверг Чан получает недолгую, но необходимую передышку от потрясений. Даже несмотря на то, что их центральный блокирующий Хенджин все-таки докапывается до него по поводу Минхо на одной из перемен, Чан держится стойко и даже не лжет о том, что между ними пока все неопределенно. Ему все-таки стоит перестать удивляться тому, как легко Минхо находит его в кампусе. По крайней мере, в этот раз его появление в кофейне, которой Чан всегда отсиживает пятничный семинар, оправдано точно такой же встречей на прошлой неделе. Проходит всего два дня с момента, когда Минхо поймал его на тренировке, и Чан уже скинул ему кое-какую информацию о свидании в воскресенье, поэтому он не ждет случайных встреч и напрасно забывает о том, что все встречи с Минхо — не случайны. Когда Чан вбегает в кофейню после пятничной тренировки, он уже сидит на том же самом месте и со стаканчиком лимонада для Чана и айс-американо для себя. — Я не буду тебе мешать учиться, — Минхо делает честные-честные глаза и в защитном жесте поднимает руки, закутанные в длинные рукава пастельно-голубого кардигана — на улице прохладно. — Просто посижу рядом и поделаю что-нибудь свое, идет? Чан не может спорить с ним, потому что пара начнется через минуту, а ему еще надо подключить ноутбук к местному вай-фаю и открыть зум. Ну и потому что сегодня Минхо выглядит особенно мило. — Конечно, — он вздыхает и отпивает заботливо подсунутый под руку лимонад. — Спасибо, Минхо-я. — Пожалуйста, дорогой, — тянет тот за секунду до того, как Чан подключается к паре. Чан ожидаемо давится и следующие две минуты пытается не умереть от смущения и от лимонада, пошедшего не в то горло. И, конечно, Минхо делает все, но только не «не мешает» учиться. Сначала все безобидно: он и правда достает какой-то учебник, открывает тетрадь, раскрывает милый пенал с принтом из маленьких Тоторо и принимается усердно писать конспект. Чан расслабляется, даже вслушиваясь в (не очень-то интересную) пару, рисует в блокноте каракули и в целом чувствует себя комфортно. Кофейня полупустая, препод бормочет что-то на ухо, и рядом с Чаном сидит парень, который ему, кажется, симпатичен. Но потом этому симпатичному парню становится скучно, и Чан не улавливает момент, когда на его бедро опускается шаловливая рука; ему вообще казалось, что этой рукой Минхо писал. Но вот он, все так же безучастно выводящий в тетради слова, совершенно собственнически сжимает бедро Чана под столом, принимаясь едва ощутимо царапать его через плотную ткань спортивных штанов. Чан пытается убрать руку, но та упрямо возвращается обратно, нанося серию предупреждающих щипков — не лезь, иначе будет хуже. Чан смиряется, страдальчески наблюдая на камере за тем, как его уши становятся все краснее и краснее. «Хватить меня лапать!!!!!!» — пишет он в блокноте и настойчиво сует Минхо под нос. Тот впивается в бедро Чана ногтями, кажется, изо всех сил, пока пишет ответ. «Учеба вызывает у меня стресс. Мне нужно трогать что-то мягкое и упругое, чтобы не перенапрягаться» — значится на бумаге. Классно, его назвали антистресс-игрушкой. Чан не знает, обижаться ему или гордиться. Упругое — это же комплимент? «Трогай не так активно!» — наконец, выдает он и возвращается мыслями на пару, потому что преподаватель начинает задавать вопросы по домашнему заданию. Минхо сжаливается над ним и дает спокойно ответить, просто оставляя руку неподвижной и не отвлекая. Остаток пары проходит как обычно нудно; Чан даже почти засыпает, начиная клевать носом, но Минхо будит его ласковыми поглаживаниями по плечу и подсовывает свой кофе вместо закончившегося лимонада. Чан благодарно делает глоток, несмотря на то, что все-таки не очень любит кофе. Самое противное — то, что препод решает задержать их на лишние пятнадцать минут, потому что несколько человек опоздало с подключением на пару, а наказаны оказываются все. Минхо вопросительно стучит по времени на телефоне, но Чан может только страдальчески заломить брови в ответ. За эти пятнадцать минут кофейня наполняется студентами, которые после своих нормальных пар решили забежать за порцией кофеина и помчаться дальше по делам. Чан тоскливо наблюдает за разрастающейся очередью — он хотел взять себе сэндвич на перекус, но сейчас витрина мигом опустеет с такой-то толпой. Минхо поднимается с места. Он оставляет на столе свои вещи, но дальше Чан не следит, потому что препод наконец-то решает завершить пару и теперь проставляет посещаемость. Минхо возвращается подозрительно быстро и подозрительно вовремя, ровно когда Чан с тихим недовольным стоном захлопывает ноутбук, и ставит перед ним стаканчик чая и упаковку — невероятно — с сэндвичем с курицей. — Еще чуть-чуть, и я позову тебя замуж, — ляпает Чан не подумав. — Спасибо тебе. — Сначала нам нужно начать встречаться, — отбивает Минхо, но щурится довольно. — Устал? — Безумно, — Чан потягивается. — Чем я это заслужил? Почему ты уже ведешь себя как самый заботливый в мире бойфренд? Минхо совершенно очаровательно смеется. — Может быть, потому что я хочу по-настоящему стать твоим бойфрендом, — интимным шепотом произносит он, все еще стоя около столика. — М? Что думаешь? — Посмотрим, что ты скажешь о нашем очень скучном свидании послезавтра, — усмехается Чан. — Ты так и не расскажешь, куда мы пойдем? — выразительно изгибает бровь Минхо. — Ни за что. Не только Минхо имеет право дразниться в этих отношениях — так думает Чан до тех пор, пока Минхо не приподнимает его голову за подбородок и не целует медленно и ласково, как еще ни разу до этого не целовал. Это ровно то, что нужно Чану сейчас; после сложного дня, полного пар и тренировок, когда все, что хочется — это лечь и проспать двое суток, нежность плавит его окончательно. — Прости, милый, у меня больше не хватит ни на что сил сегодня, — признается Чан вполголоса, не замечая, как легко «милый» срывается с его губ. Он так давно никого так не называл — удивительно, что Минхо потребовалось всего лишь одно безумно странное свидание и четыре короткие встречи, чтобы этого добиться. — Я ничего от тебя не требую, — тихо возражает Минхо. — Иди домой и отоспись. Ты бы заснул прямо на паре, если бы я тебя постоянно не тыкал. И это правда. Даже полусонным, вялым мозгом Чан это осознает. Может, это не Минхо нужен был антистресс. — Да, сейчас, — с тяжелым вздохом Чан принимается собирать вещи. Они вместе выходят из кофейни, и свежий воздух после тепла приятно бодрит. Минхо мягко прижимается к нему, обнимая напоследок и оставляя за собой шлейф приятного запаха. — Не поцелуешь напоследок? — усмехается Чан, слегка придерживая его за рукав. — Поцелуи закончились, милый, — возвращает ему Минхо, удаляясь. — Придется заслужить, прежде чем получить новые. Чан наигранно ахает, хватаясь за сердце. — Я чувствую себя преданным. Слухи разлетаются по кампусу быстрее, чем Чан предполагает. Их поцелуи не остаются незамеченными, и если ребята с волейбола вряд ли бы стали трепаться, то вот студенты из очереди в кофейне, ставшие свидетелями их нежностей, точно не держали языки за зубами. Чан не может сказать, что за одну ночь становится звездой сплетен их университета или не может пройти по коридору без косых взглядов, но в субботу он все равно замечает на себе внимание более повышенное, чем обычно. Один из одногруппников даже специально подсаживается к нему на одной из субботних пар; если бы это был кто-то другой, то Чан бы точно разозлился на вмешательство в собственную личную жизнь, но Феликс — милая, безвредная душа, да еще и его австралийский соотечественник, поэтому Чан в целом не против неожиданной компании. Феликса прорывает к середине пары, когда преподавательница отвлекается на электронную почту и позволяет им побездельничать несколько минут. Он явно волнуется, лезя не в свое дело, но не может остаться в стороне. — О Минхо говорят, что он сердцеед кампуса, ты же знаешь? — спрашивает Феликс осторожно. — Ты уверен, что он не собирается использовать тебя для чего-то? Ты ведь слишком добрый, хен. Чан пересиливает вспышку необоснованной агрессии и только улыбается в ответ. — Не переживай, — уверяет он приятеля. — У нас с Минхо все хорошо, и он точно, ну, не сможет съесть мое сердце или вроде того. Феликс кривится от его шутки, пихая локтем в бок; Чан тихо посмеивается. Он достаточно уверен в себе, чтобы разобраться с их отношениями самостоятельно. Тем более, что свидание в воскресенье проясняет еще кое-что. — Мы идем делать что? — стальным тоном переспрашивает Минхо, когда Чан, встретив его у порога гончарной мастерской, ненавязчиво приобнимает за талию. — Лепить кружки из глины, — повторяет Чан довольно. На лице Минхо впервые за их общение проступает что-то среднее между отвращением и неуверенностью. Он как будто обрастает маленькими колючками, призванными защитить его маленький кокон комфорта, сейчас явно потревоженный. — Ты обещал сходить со мной на скучное свидание, так что давай, — Чан старается говорить с ним мягко, почти как с трехлеткой. — Если тебе совсем не понравится, то мы уйдем, но я планировал слепить тебе в подарок какую-нибудь кружку или тарелочку. М? Минхо бросает на него недовольный взгляд исподлобья и выворачивается из объятий. — Не могу поверить, что ты хочешь заставить меня пачкать руки, — бурчит он, но в вежливо открытую Чаном дверь все же заходит. — Это будет весело, — возражает тот, снимая с себя джинсовку и вешая ее на крючок в небольшой прихожей. — Я уже ходил сюда, и это не так грязно, как тебе кажется. Мы будем лепить кружки просто руками, а не на гончарном круге, поэтому глина не будет лететь во все стороны. Ты даже не запачкаешься. — Так ты еще и опытный, и я один здесь буду позориться, — прищуривается Минхо. — Сегодня ты просто нарываешься на неприятности, хен. Чан оставляет комментарий без ответа, потому что в этот момент к ним выходит сотрудница мастерской и приглашает пройти внутрь. Минхо… не лучшим образом ведет себя на мастер-классе. Чан с трудом сдерживает порывы отчитать его, словно маленького ребенка: Минхо исподтишка тыкает пальцами в его глину, портя форму кружки; постоянно отвлекает сотрудницу, стоит ей подойти посмотреть на работу Чана; то и дело перекладывает с места на место инструменты, которые Чан откладывает буквально на секунду и теперь не может найти. С одной стороны, Минхо старается не вовлекать в представление несчастную девушку, явно чувствующую напряжение между посетителями (хотя это все равно ее задевает), но с другой — это прилично действует на нервы самому Чану. Он шикает на Минхо пару раз, что не помогает, а только наоборот его раззадоривает. Худо-бедно они справляются каждый со своей кружкой. Сотрудница предлагает им подышать свежим воздухом, пока она убирает рабочее место и подготавливает все к росписи; Чан решает использовать этот шанс, чтобы поговорить. И дать девушке хотя бы пятнадцать минут отдохнуть от их токсичности. Они выходят на улицу, и Минхо потягивается с маленькой удовлетворенной улыбочкой на лице: ни следа раздражения, одолевавшего его полтора часа назад. Будто шалости и проказы — ключ к его хорошему настроению. Чан же, напротив, чувствует себя измотанным. Он не большой любитель эмоциональных горок, и в моменты, когда Минхо зарывается, Чан начинает сомневаться в целесообразности их встреч. — Доволен? — устало интересуется он. — Вполне, — Минхо щурится от солнца, оставляя открытым только один глаз. — А ты? — Не очень, — честно отвечает Чан. — Тебя иногда заносит, и мне это не нравится. Точнее, мне нормально, когда это касается только нас двоих — я понимаю, как себя вести, но мне не нравится, когда из-за этого страдают другие. — Не так уж и страдают, — фыркает Минхо. — Но я тебя понял. Повисает некомфортная тишина, но Чан не жалеет о том, что высказал свои опасения: если Минхо не способен понять и принять его доводы, то им не по пути. Чтобы не продолжать разговор, Минхо отворачивается от него и открывает телефон, в то время как Чан рассеянно оглядывается по сторонам. И он замечает на проезжей части кое-что, чего там быть не должно. — Ты что, серьезно?! — недоверчиво восклицает Минхо, заметив, что Чан неожиданно срывается с места. — Ты оставишь меня здесь, вот так?! Чан оглядывается на него на мгновение — покрасневшие уши, недоверчиво округленные губы и негодование в глазах. «Мило», — проносится в голове. Он не обращает внимания на возмущенные возгласы, доносящиеся ему вслед, и выбегает на дорогу, активно размахивая руками, чтобы проезжающие мимо водители не посчитали его самоубийцей. Добежав до середины, он поднимает с земли пыльный грязный комок и прижимает к груди, спеша назад. — Ты что творишь! — задыхается Минхо, сложив руки на груди, но его голос становится все тише и растеряннее по мере того, как Чан к нему приближается. — Ты что, спас котенка?.. — Ага, — ласково бормочет он, поглаживая дрожащий комок. — Его бы задавили, наверное, если бы он остался там еще хоть немного. — Можно? — Минхо взволнованно протягивает руки, внезапно наплевав и на грязь, и на возможные болячки несчастного животного. Едва оказавшись на его руках, котенок начинает громко урчать. — Что же нам с ним делать, — тяжело вздыхает Чан, поджимая губы и поглаживая звереныша между ушей. — Я бы честно взял себе, но меня же постоянно дома нет. А за ним нужен глаз да глаз. — Я его заберу. — Ты его заберешь? Уверен? — Ага, — Минхо пожимает плечами и осторожно укладывает котенка в нагрудный карман рубашки, надетой на него сегодня. Котенок идеально помещается — только уши торчат. — У меня уже есть двое, Суни и Дуни, но они должны хорошо принять младшенького… Увлеченный котом Минхо выглядит умилительно, и Чан жалеет о том, что по выдуманным «правилам» их отношений не может сам сейчас его поцеловать. К счастью, Минхо словно умеет читать мысли: подняв глаза и прерывисто вздохнув, он хватает Чана за загривок, притягивая к себе и агрессивно целуя. Чан не упускает возможности предупреждающе прикусить его губу — показывая, что все еще немного злится, — и отстраняется достаточно быстро, чтобы случайно не раздавить животное между ними. — Что, за каждого спасенного кота тоже полагается поцелуй? — улыбается Чан. — Иди ты, — фыркает Минхо. Скрипит дверь мастерской; им приходится прекратить гляделки, чтобы обратить внимание на сотрудницу, которая выглядит так, будто застала чуть больше, чем хотела. — Извините, вы готовы продолжать? — неловко спрашивает она. — Да, конечно, — быстро берет себя в руки Чан. — Только у нас есть маленькая… проблема. В конце концов, им разрешают взять котенка с собой в мастерскую, и Минхо сидит с ним на коленях, пока Чан отдувается за двоих и разрисовывает обе кружки. Изначально он хочет нарисовать Минхо какие-нибудь глупые цветочки и закорючки, но, глядя на идиллию на соседнем стуле, решает остановиться на нескольких схематичных кошачьих мордочках. Долго не думая, он рисует точно такие же и на другой кружке — парные же все-таки. Минхо внимательно наблюдает за ним все это время; его глаза следят за движениями кисти, словно завороженные, и Чан в первый раз за их знакомство ловит себя на мысли, что Минхо и сам похож на кота. Спустя полчаса кропотливой работы их вежливо выпроваживают, напомнив поинтересоваться о готовности кружек через полтора месяца: из-за того, что мастерская довольно популярная, очередь на обжиг в печи всегда длинная. — Может, нам стоит сразу отвезти его к ветеринару? — спрашивает Чан, когда они снова оказываются на улице. — Ты же не повезешь его к своим котам, не обследованного? — Ты прав, — тянет Минхо. — Нам нужно свозить Дори к специалисту, но я не уверен, что мой обычный ветеринар сейчас свободен. Посмотришь ближайшую клинику с нормальными отзывами? — Ага. Значит, Дори? Как рыбка из мультика? — М-м, Дори — потому что я так хочу. Они отходят подальше от мастерской, чтобы не нервировать дальше своим присутствием бедную сотрудницу, и Чан быстро скроллит отзывы к ветеринарной клинике «Четыре лапы» в соседнем квартале, пока Минхо сюсюкается с котенком. — Повезло! Есть одна нормальная в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, — объявляет Чан спустя несколько минут поиска. — Пойдем? Минхо смотрит на него как на умалишенного. — Вызови такси? А. Он и забыл, что Минхо — это все-таки Минхо. С Дори оказывается все в порядке. У него нет блох — вероятно, был совсем недавно выброшен на улицу и не успел подхватить их, нет лишая и чуть-чуть слезятся глазки, но ветеринар объясняет это тем, что он просто еще маленький, и в первый месяц жизни для котят это совершенно нормально. Им предлагают записать Дори на прививки, но Минхо категорически отказывается, потому что он все-таки не слишком доверяет случайному месту и планирует завершить все процедуры там, где обследуются его остальные коты. Тем не менее, он с легкостью платит приличную сумму за осмотр и покидает клинику с высоко поднятой головой. — Это было не так плохо, — заключает Минхо, когда они снова ожидают каждый свое такси (Чану кажется, что так он скоро разорится). — Но на следующий раз мы исключаем все, где нужно что-то делать руками, ясно? И предупреждай меня заранее! — Один-один, — разводит руками Чан. — Ты до последнего ничего не говорил про тир. — Но тебе понравилось, — фыркает Минхо. Чан борется с желанием показать ему язык. — Что насчет пикника после пар? — неуверенно предлагает он, сомневаясь, что это придется Минхо по душе. — Или кино? Обещаю, что даже если тебе станет страшно на ужастике, я буду держать тебя за руку, — и намеренно неуклюже подмигивает. Минхо прыскает и, кажется, решает снизойти до времяпрепровождения для обычных смертных. — Можно сначала пикник, а потом кино, — кивает он. — Но ты сам сказал про ужастик, понятно? Надеюсь, ты будешь кричать громче меня, милый. В этот раз быстрее приезжает такси Чана, и как бы ему не хотелось дождаться и посадить Минхо в машину самому, счетчик бесплатного ожидания неумолимо приближается к нулю. Он обнимает Минхо одной рукой, чтобы не потревожить котенка, и внезапно заслуживает быстрого, чтобы не заметил водитель, чмока в губы. — То есть, все-таки есть за что? — он садится в машину, посмеиваясь. — Если догадаешься до следующей нашей встречи, то я прибавлю еще один, — подмигивает Минхо. Обоими глазами. Чан уезжает от него с самой широкой улыбкой на губах. Минхо… слово «странный» не описывает его в полной мере. Он из тех, кого называют «с придурью», он своевольный и свободолюбивый, а ещё — двуликий, и Чан пока что не разобрался, какую из своих личин Минхо показывает ему чаще всего. Он точно любит все контролировать и играться с людьми, и Чан рад, что хотя бы замечает это, даже если в итоге ведется и дает собой манипулировать. Все-таки предупрежден — значит, вооружен. Чан все еще не понимает, что такой, как Минхо, делает рядом с ним. Минхо очень непростой. Чан все еще не может разгадать его мотив, и это начинает напрягать, когда Чан задумывается об их отношениях в свободное время. Еще неприятнее то, что все сомнения абсолютно вылетают из его головы, как только Минхо оказывается рядом. Минхо не идеальный, как показалось Чану вначале. Но он заботливый — умеет, когда хочет, и с Чаном он отчего-то хочет быть таким часто. Он продолжает приносить ему напитки на пары; встречает после тренировок, просто чтобы перекинуться парой слов и подсунуть в сумку протеиновый батончик; приходит в библиотеку, чтобы проверить, не заснул ли Чан над очередной кипой эссе для перваков. Он внимательный — часто скидывает фотки с подрастающим на глазах Дори, зная, что они поднимают Чану настроение; желает удачи на тестах, если Чан хоть раз о них заикается; старается не переходить границы и не портить людям жизнь своим эксцентричным поведением, потому что еще в гончарной мастерской Чан настойчиво попросил его больше так не делать. Он умеет говорить о том, что чувствует — никогда не терпит того, что ему не нравится, и может открыто об этом заявить; часто делает Чану комплименты, вгоняя в краску; иногда перебарщивает с драматичностью, но делает это так заметно, что Чану легко угадать, когда он дурачится, а когда нет. И главное — Минхо не пытается быть для Чана тем, кем он не является. Он не только любит себя, но и любит быть собой. Все это Чан и находит в Минхо идеальным теперь. Чан предлагает Минхо встречаться на следующий день после свидания с пикником и кино. Минхо, конечно же, соглашается. Они начинают проводить вместе еще больше времени. В столовой — потому что Минхо не может смотреть, как Чан ест местную еду, и приносит свою, домашнюю, в милых коробочках бэнто. В студии звукозаписи на факультете искусств — потому что однажды Чан приглашает Минхо послушать свои песни, но после трех проигранных треков оказывается зажатым между стулом и оседлавшими его крепкими бедрами. В квартирах друг друга — потому что Чан живет ближе к кампусу, чем Минхо, или потому что приходит время навестить котов, к которым Минхо впервые приглашает Чана отвратительным «Хочешь посмотреть на мою киску?». Иногда Минхо оставляет ему ключи, если знает, что не успеет покормить котов сам. Если Чан забывает что-то в своей квартире, а Минхо в это время свободен, для него совершенно нормально сходить и забрать дурацкий доклад или очень важную флэшку. Они часто остаются друг у друга на ночь, особенно когда Минхо все чаще и чаще соглашается на «глупые» свидания Чана — встретить рассвет на крыше, перед этим разглядывая звезды; устроить вечер ужастиков, к которым они прикипают после свидания в кинотеатре; совместно приготовить ужин, пихаясь на небольшой кухне и брызгаясь друг в друга водой. Впрочем, когда Минхо надоедает вести себя по-нормальному, он тащит Чана куда ему самому хочется. Поэтому они еще пару раз бывают в тире (где Чан все-таки попадает в десятку и получает свой… подарок), ездят на какую-то заброшенную свалку, чтобы разгромить битами заржавевший хендай, и однажды уезжают в горы, чтобы прокатиться там на квадроциклах по самой узкой трассе, которую Чан видел в своей жизни. Они празднуют день рождения Чана на террасе ресторанчика, в который он давно хотел попасть, что особенно ценно — потому что Минхо не только слушал, но и смог организовать то, что Чану действительно нравится. Еще Минхо усыпает его постель лепестками роз и зажигает в квартире свечи, поэтому Чан в тот вечер не может не прослезиться. Их секс тоже делится на две противоположности. Чан не удивляется, что первое время Минхо ведет себя так, будто все, чего он желает — это добраться до его тела. Это даже перерастает в теорию, что все, что Минхо изначально было нужно от Чана — именно секс; но она не подтверждается, потому что вне постели Минхо становится только более ласковым и заботливым, чем раньше, и Чану становится немного стыдно за свое предположение. Они часто ведут себя необузданно: как когда Минхо падает на колени перед ним прямо на стрельбище, хотя Чан еще не успел поставить пистолет на предохранитель; как когда первое, что Минхо делает, заходя в студию звукозаписи — это хватает Чана за задницу и прижимает к двери. В такие моменты их секс превращается во что-то животное, и Чан, вообще-то привыкший к активной позиции в постели, расплывается маленькой плаксивой лужей под чужим напором. И членом. Но при всей своей дикой натуре Минхо умеет быть чувствительным. Когда он изредка отпускает контроль и расслабляется, Чан, словно заполучив долгожданное сокровище, делает все, чтобы заставить Минхо рассыпаться в своих руках. В такие дни Минхо приходится набираться терпения, потому что Чан не позволяет ему слепо гнаться за разрядкой и получать все и сразу, а подолгу доводит до исступления, слезящихся глаз и дрожи в коленях. Именно поэтому Чан предпочитает уединяться с Минхо у одного из них дома, а не в общественных местах (даже если они стараются запирать за собой двери и создавать иллюзию приватности) — потому что такого Минхо может видеть только он один. В последний раз Чан влюблялся в кого-то очень, очень давно, и теперь он боится не узнать это чувство спустя столько лет. — Почему ты со мной? — спрашивает он однажды. Сейчас в Чане говорит даже не его неуверенность в себе — он просто совершенно искренне хочет узнать мнение своего парня, потому что они никогда не разговаривали об отношениях открыто, не обсуждали свои чувства, и Чану почему-то кажется, что время пришло. Минхо, готовящий им поздний ужин после марафона третьего сезона «Атаки титанов», отворачивается от плиты и смотрит на него как на идиота. — Потому что ты мне интересен, — говорит он таким тоном, будто это совершенно очевидно. Чан, готовый к такому ответу, весело усмехается. — Не засчитано, ты это говорил мне на первом свидании, — отбивает он. — Прости, мне хочется услышать что-то новое. Или за два месяца твои чувства ко мне не изменились? — он игриво подмигивает, стараясь разбавить внезапную серьезность разговора. — Так, — Минхо агрессивно стучит деревянной ложкой по краю сковородки, чтобы сбросить с нее прилипшие кусочки овощей. — Я не знаю, что ты сейчас ожидаешь услышать. Я могу сказать, что мне нравится проводить с тобой время. Могу сказать, что ты безумно хорошо меня трахаешь. Могу сказать, что ты красивый, и мне нравится держать при себе такого мужчину, и называть тебя своим. Что из этого тебя устроит? Его мочки ушей ярко окрашиваются в красный; Чан хмыкает, откидываясь на спинку стула и широко расставляя ноги. Взгляд Минхо ожидаемо скользит к его паху и быстро возвращается к лицу. — Мне было бы достаточно, если бы ты просто был искренним, — улыбается он неловко, поджав губы, и торопится закончить мысль, пока вспыхнувший гневом Минхо не прибил его этой самой лопаткой для овощей. — Я имею в виду, просто почаще будь искренним! Я не хочу выспрашивать тебя каждый раз как сейчас. Я не хочу тебя потерять, если что-то вдруг пойдет не так, или… Минхо в два шага пересекает расстояние между ними, чтобы все тем же оружием массового поражения шлепнуть Чана по голове — спасибо, что ручкой, а не испачканным концом. Потом лопатка отлетает на стол, а Минхо усаживается к Чану на колени, чтобы прижаться лбом ко лбу и тихо, вкрадчиво произнести: — Я — последний, в ком тебе нужно сомневаться, милый, — шепчет он голосом, похожим на сладкий яд. — Не переживай, ты так легко от меня не отделаешься. И затем, в контраст своему тону, Минхо легко чмокает Чана в губы и возвращается к плите. Он мурлычет себе под нос незатейливую мелодию, нарезая на разделочной доске несколько кусков сырой курицы, когда коты вбегают в кухню и принимаются громко требовать еду; на лице играет умиротворенная улыбка. Чана не покидает ощущение, что Минхо чего-то ему не договаривает. Осень вступает в свои права все сильнее. Деревья в городе пестрят разноцветными красками, и к концу октября в парке Ханыль зацветает мюленбергия — розовая трава, заполонившая несколько полей и выглядящая как огромные облака розовой сладкой ваты, опустившейся на землю. Конечно, Чан тащит их туда на первых же свободных выходных, когда видит пост какого-то знакомого в инстаграме. Минхо привычно ворчит, но в целом выглядит очарованным, когда Чан за руку вытягивает его с тропинки на поле и просит прохожих сделать им пару совместных фотографий на полароид (Чан «старомодно», как утверждает Минхо, ставит их дома в рамочки, но эта тоже обязательно отправится на полку ко всем остальным). После недолгой прогулки они заглядывают в ресторанчик с морепродуктами, для которых сейчас самый сезон, и уже к вечеру выходят на красиво освещенные улочки оживленного ночного Сеула. Какой-то подросток всовывает Чану в руки листовку и тут же исчезает в толпе. «Присоединяйтесь к празднованию Дня Всех Святых в нашем клубе…» — гласит ярко-оранжевая надпись на темно-фиолетовом фоне. — Неужели скоро Хэллоуин? — удивляется он. — Время так быстро пролетело… Минхо улыбается краешками губ. — Ты в это веришь? — спрашивает он, слегка наклонив голову. — В праздник, я имею в виду? Чан на мгновение задумывается. — Ну, не особо. Дома, в Австралии, раньше не было традиции праздновать Хэллоуин. Это же в том числе праздник перехода от осени к зиме, а у нас сезоны сменяются не так, как, например, в Европе или в Америке. И еще у нас приличная часть населения христиане, самые фанатики вообще боятся всего, что связано с духами и потусторонним миром. Конечно, у нас все равно украшают улицы, вешают фонарики, некоторые дети ходят по соседям и собирают конфеты, кто-то устраивает вечеринки. Вроде, когда я был маленький, мама даже покупала мне костюмы и все такое. Но сейчас… иногда мне кажется, что я сталкиваюсь с чем-то потусторонним, но рациональный взрослый во мне считает, что это просто впечатлительность. — Ого, какой полный ответ! — смеется Минхо, шутливо пихая его в бок. — Садитесь, ученик Бан, отлично. Чан закатывает глаза. — Ну вот и как с тобой говорить… А что насчет тебя? Ты веришь в Хэллоуин? — интересуется он, уже примерно представляя, что именно Минхо скажет. Однако Минхо сильно удивляет его. — Я верю, что праздник возник не просто так, и в чем-то люди, создавшие его, были правы. Но сейчас все перебарщивают с маскарадом, поэтому мне не нравится. Ожесточенный взгляд отбивает у Чана желание расспросить его подробнее. — Поня-ятно, — кивает он напряженно и решает немного сдвинуть тему разговора. — А что ты планируешь делать тридцать первого? Это уже через неделю. Может быть, переночуем у меня или у тебя, посмотрим какой-нибудь глупый хоррор про Хэллоуин… — Я подумаю, — отзывается Минхо. — Посмотрю, запланированы ли у меня какие-то дела, и напишу тебе. К приходу в его квартиру легкое напряжение между ними превращается в сексуальное. Настроение Минхо перевешивает в сторону необузданности с легкой звериной ноткой, поэтому Чан не удивляется, что в конце концов оказывается со вздернутой над кроватью задницей, скулящим от растягивающих его пальцев и пускающим слюни в простыню. От каждого грубого толчка Чан проезжается по кровати чувствительными сосками, коротко стонет и в целом теряет связь с реальностью. Этой ночью Минхо не жалеет его, но проблема в том, что Чану нравится его грубая животная сила, и после ошеломительного оргазма это затуманивает его разум. — Мне кажется, я в тебя влюблен, — мечтательно бормочет он, устроившись у Минхо на груди. Они отдыхают после первого захода, но интуиция подсказывает, что это еще не конец ночи. Чан не видит выражения лица Минхо, но ему, честно говоря, плевать — ему просто хочется поделиться переполняющими его чувствами. — И я, — шепчет Минхо ему в макушку. Чану хватает этого, чтобы расслабиться и отдать себя на сладкое растерзание во втором раунде. Минхо не приезжает к нему в Хэллоуин, ссылаясь на какие-то дела — учебу, котов или что-то в этом роде, но Чан не расстраивается. В последние дни он чувствует такое необъяснимое умиротворение, что его не тревожит практически ничего: ни учеба, ни то, что он очень давно не виделся с друзьями и не звонил родителям уже больше недели. Минхо наоборот ходит встревоженный, но не называет причину. В хэллоуинский вечер Чан принимает горячую ванну, намыливаясь гелем для душа без запаха — Минхо как-то упомянул, что ему очень нравится запах кожи Чана, и когда старый гель закончился, Чан купил новый без отдушек. С тех пор Минхо полюбил утыкаться ему в сгиб шеи, дышать и игриво покусывать кожу до красноты и засосов. Чан не проверяет телефон, забывает поставить его на зарядку и просто укладывается в постель, замирая в одном положении. В комнате слишком светло из-за полной луны, заглядывающей в окно, но вставать, чтобы задернуть шторы, слишком лень. Перед тем, как заснуть, Чан даже ни о чем не думает, будто все мысли из его головы вынули и заменили блаженной пустотой. До самой полуночи его ничего не тревожит — ни сны, ни кошмары, ни звуки проезжающих мимо машин. Все вокруг удивительно тихо и безмятежно. Может быть, именно поэтому Чан теряет бдительность. Может, он сделал это уже давно. Сперва все его сомнения начали испаряться, стоило лишь взглянуть на Минхо. Потом навязчивый голосок в голове перестал твердить, что что-то тут нечисто, что это не может происходить с ним и он не заслужил такого партнера, хотя раньше не затыкался. Они не должны быть вместе — мысль, с которой Чан часто засыпал и просыпался, внезапно оставила его голову спустя два месяца их странных, подвешенных отношений, будто ее и не было. Но Чан все равно не удивляется, когда Минхо приходит за платой. Не удивляется, даже если в первые мгновения думает, что сейчас умрет.

***

Чан просыпается от того, что ему тяжело дышать. Это странное, неестественное чувство, будто кто-то лег на него всем весом и сдавил легкие, пугает его до чертиков — Чан не помнит, чтобы Минхо оставался у него на ночь. Он панически оглядывается по сторонам. Первыми в глаза бросаются яркие красные цифры на электронных часах, стоящих на тумбочке. 00:00. И лишь потом Чан обнаруживает огромную тень, нависшую над его телом и угрожающе раскачивающуюся из стороны в сторону. Он невольно вскрикивает, но из сдавленной груди вырывается только жалкий писк. О, как бы он хотел, чтобы это оказался всего лишь сонный паралич, но вот незадача — это не он. Чан уже бывал в похожей ситуации и догадывается, что это может быть. Как же иронично, что в этот раз незваный гость проник к нему в хэллоуинскую полночь. — Блять, — выдыхает Чан устало, разом смиряясь с действительностью. Сейчас от него ничего не зависит. Голова ощущается неожиданно чистой и способной на мысль, более сложную, чем «Минхо». Тем не менее, чем дольше Чан вглядывается в сгустившуюся над ним тьму, преобретающую очертания чего-то живого, тем больше убеждается в своих предположениях. Поэтому следующее, что он говорит, это все-таки: — Минхо. Сбоку от него раздается шипение. Тьма приобретает телесную форму, и теперь Чана обхватывают огромные черные кольца, как будто его взяла в тиски исполинская змея. Однако спустя мгновение над его лицом нависает голова гигантской кошки на ненормально длинной шее и испускает еще одно предупреждающее шипение. Чана пробирает дрожь. — Минхо, — пытается он еще раз; говорить становится тяжелее из-за того, что кольца сдавливают его сильнее и сильнее. — Это же ты, да? Давай поговорим, умоляю. Минх-хо-о-о… От недостатка воздуха в глазах темнеет. Чан не может пошевелить даже ногами, не то что руками, но его голова несколько раз дергается в конвульсиях, прежде чем существо сжаливается над ним и слегка ослабляет хватку, посчитав, что он не несет никакой угрозы и не будет сильно сопротивляться. Когда мозг снова насыщается кислородом и Чан возвращает способность видеть, из длинной шеи вместо кошачьей головы вырастает туловище Минхо. Отвратное зрелище. — Здравствуй, Чани-хен, — улыбается существо рядом острых треугольных зубов. — Какой ты смышленый… Раньше никто не догадывался. Минхо наклоняется ближе. — Ты совсем меня не боишься, — заключает он расстроенно, и длинная шея тут же возвращает его обратно наверх, практически под потолок. — Может быть, из-за этого ты будешь меньше горчить?.. Чан ненавидит себя за то, что даже сейчас, находясь в опасности и разом лишившись налета влюбленности, он все равно находит чужие нарочно надутые губы очаровательными. — Блять, Минхо, — Чан пытается собраться с мыслями. Пазл в его голове потихонечку начинает складываться — но с учетом того, какие крохи он знает про потусторонний мир и его обитателей, он играет с огнем. — Ты совершаешь большую ошибку. — Все так говорят, — отмахивается от него Минхо, облизываясь. — А те, кто ничего не успевает сказать, так думают. — Нет, правда, — умоляет Чан. — Тебе не надо… меня есть. Там уже нечего, честное слово. Это так сильно веселит Минхо, что Чана в кольцах шеи трясет от чужого хохота. — Ну ты даешь, милый, — скалится Минхо, упираясь руками туда, где у его человеческого тела были бы бедра. — Это мне решать, что в тебе можно есть, а что нельзя. Ты — мой деликатес на сегодня. Мое подношение. Жаль, что мне пришлось так долго держаться, я чуть не сдох от голода, пока ждал тебя. Чан чувствует, как его отрывают с кровати и поднимают в воздух, словно пушинку. Он старается не дергаться, чтобы не провоцировать Минхо сильнее, но рефлексы срабатывают против него и он напрасно ворочается в стальной хватке. — Мне немного жаль, что тебя все-таки приходится есть, — вздыхает существо, наблюдая за нелепыми потугами своей жертвы. — Ты нравился мне намного больше всех остальных, и ты понравился моим котам. Это и правда потеря. Чан хватается за спасительную соломинку. — Тогда отпусти меня, — снова пробует он. — Прошу тебя, я никому ничего не скажу. Ты можешь бросить меня, или я вообще вернусь в Австралию и никогда не потревожу тебя снова. Пожалуйста, это правда не то, что тебе нужно. Его болтовня ожидаемо раздражает Минхо. — Глупый человечишка, — шипит он, встряхивая Чана как куклу. — У тебя не выйдет надавить мне на жалость. Я никогда не любил тебя, чтобы сейчас у тебя был хоть один шанс. Минхо не знает об этом, но он бьет прямо по больному месту. Чан хватает ртом воздух — а потом его решимость потухает, словно спичка. Он и забыл, когда ему говорили это в последний раз. Забыл, что его и правда невозможно любить. — Понятно, — ровно говорит Чан, обмякая. — Можешь начать с сердца. Не чувствуя подвоха, Минхо смеется. Чем больше он смеется этим демоническим смехом, тем больше Чан невольно хочет услышать другой, человеческий. Хотя теперь он и не уверен, какой из них все-таки настоящий. — С большим удовольствием, — улыбается Минхо. — Это именно то, что мне нужно. Чан знает, что сейчас будет дальше, но все равно оказывается не готов к полузабытому ощущению: когда Минхо, приблизившись, протягивает к нему свои холодные пальцы и проходит ими грудную клетку насквозь, Чан все равно дергается. Это так странно — он видит, как в его плоти шевелится чужая рука, но не чувствует ни боли, ни запаха крови, потому что ее и нет; только пронизывающий от пят до макушки холод и безысходность. Минхо одним мощным движением вырывает из его груди огромное пульсирующее желтым сердце. Оно полупрозрачное, но живое; Чан начинает задыхаться, потому что другое сердце, оставшееся в его теле, не справляется. Но у него хватает сил сказать: — Приятного аппетита, — когда Минхо открывает пасть и погружает в нее чаново сердце целиком. Через три, два, один его всего начинает трясти. — Больно, — выдыхает Минхо, широко распахнув глаза; в них начинают скапливаться слезы. — Сукин ты сын, как же больно! Блять, да что с тобой не так?! Все его тело дергается в одной большой судороге — Чану тоже достается, потому что он до сих пор зажат в кольцах чужой шеи, но как же ему становится все равно. Он чувствует, как его руки пережимаются, как ноги выворачиваются под неестественным углом, но он не может оторвать торжествующего взгляда от своего мучителя. Минхо заходится адским криком. У него снова вырастает кошачья голова, разражающаяся диким мяуканьем; следом возвращается человеческое тело, кашляющее и держащееся за горло; а потом тьма внезапно исчезает, оставляя в залитой лунным светом комнате Чана, упавшего на свою кровать, голого Минхо, приземлившегося следом, и выплюнутые Минхо желтые осколки чанова сердца. — Ну вот, снова собирать, — ворчит Чан, неторопливо подползая к осколкам. Он подбирает один и вертит в руках. Затем берет второй и пытается соединить с первым; не выходит. Голова немного кружится, зрение мутнеет, и он ругается себе под нос. — Твою мать, Минхо, вот надо это было тебе, — тяжело вздыхает Чан, принимаясь за остальные осколки. Тихие рыдания перебивают его ворчание. — Почему мне так больно, — скулит Минхо, клубком свернувшись у изголовья. — Какого хуя, Чани-хен? Что случилось с твоим сердцем? Почему оно… Чан переводит на него взгляд и отстраненно думает о том, что будь они в другой ситуации, он бы точно возбудился от вида такого разбитого, заплаканного Минхо. Однако сейчас он только вздыхает еще раз и тянется, чтобы из жалости погладить своего парня — бывшего парня? — по волосам. Тот даже не дергается, слишком сосредоточенный на своей боли. — Потому что ты не первый, — спокойно говорит Чан. — Потому что до того, как ты решил съесть мое сердце, кое-кто другой уже пришел и разбил его. — С-сука! — несдержанно восклицает Минхо и снова закашливается. — Ты же мог бы… — он прерывает себя на половине необоснованного обвинения и неверяще распахивает глаза: — Ты же сказал мне об этом, да? Откуда ты знал?! Почему ты оставался со мной так долго, если знал?! — Блять, Минхо, не кричи, — Чан отодвигается от него, морщась, и подгребает осколки к себе поближе. — Нет, я не знал, что ты собираешься сожрать мое сердце. Я понял, только когда сегодня увидел… тебя. Если бы я знал, к чему все шло, я бы и не заговорил с тобой. Хотя меня и правда напрягали некоторые моменты в наших отношениях. Я не думал, что ты… такой. Минхо шмыгает носом. — Ты такой идиот, — ожесточенно шепчет он, все еще трясясь от боли. — Теперь мы будем страдать оба, ты, ублюдок! — Хватит, — прерывает его Чан. — Я ни в чем не виноват, и ты это знаешь. Если ты продолжишь свои оскорбления, я просто вышвырну тебя из квартиры. Не обращая внимания на чужое вытянувшееся в неверии лицо, Чан заворачивает осколки своего сердца и на нетвердых ногах поднимается с кровати. — Ты можешь остаться здесь до утра, — устало кивает он. — А потом делай, что хочешь. Прикрыв дверь, Чан позволяет себе проронить несколько слезинок. Он не хочет думать, от усталости он плачет или от осознания, что все-таки снова влюбился в монстра. Сейчас ему нужно до утра привести свое сердце в порядок, чтобы потом как ни в чем не бывало встать на пары и продолжить жить. Хорошо, что он делает это не в первый раз — было бы сложнее. Теперь из его жизни снова исчезнет любовь. И на что Чан только надеялся? Еще первый случай должен был показать, что все только и делают, что хотят извлечь из него выгоду, и больше ничего. Какой же он глупый, глупый, глупый! Он все-таки плачет, склонившись над разложенными на кухонном столе осколками. Ну и пусть: слезы — прекрасный скрепляющий материал. Дрожащими руками Чан до рассвета собирает сердце, замечая, что некоторых кусочков не хватает. Если в прошлый раз его сердце просто раскололось на множество частей, то теперь самые маленькие из них совсем отвалились без возможности вернуться на место. На часах семь утра, когда хлопает входная дверь. Чан выливает горячий кофе из второй кружки прямо в раковину.

***

Чан планирует избегать Минхо до конца своей жизни. Два часа назад его тело едва-едва приняло сердце обратно, а сейчас он трясется в автобусе по пути на первую пару, потому что идти пешком как раньше сил нет. Чан думает о том, что его отвратительный внешний вид наверняка вызовет беспокойство у друзей и знакомых — если те не забыли о его существовании так же, как он про них. Ему становится стыдно, потому что одно дело — знать, что так на него действовали чары? феромоны? Минхо, но другое — объяснить это друзьям, чтобы его не посчитали сумасшедшим. Поэтому Чан выбирает путь постепенного, незаметного сближения со всеми обратно. Он спрашивает Феликса, как у того дела, когда проходит мимо его парты, но не садится рядом, чтобы не быть слишком навязчивым. Пишет Чанбину и Джисону о том, что испытывал временные трудности, которые наконец закончились, и теперь абсолютно открыт для предложений собраться и зависнуть в студии до утра. Звонит родителям, придумывая ложь о том, что увяз в учебе и совсем не заметил, что время после его последнего звонка так быстро пролетело. Предлагает Сане погулять, пока на улице хорошая погода, если у той есть время — подруга вечно чем-то занята. Уточняет у Хенджина, не пропустил ли какую-то важную информацию с тренировок. Конечно, все замечают его внезапное оживление. Конечно, все замечает, что рядом с ним больше не вьется Ли Минхо. — Ох, хен, мне так жаль, — Феликс смотрит на него большими грустными глазами, присаживаясь рядом на перемене после пары. — Вы расстались, да? Не переживай, он не стоил твоего внимания, правда!.. Чан морщится — восклицания Феликса привлекают ненужное внимание, и теперь на них пялится половина одногруппников. — Мы… поссорились, да, — напряженно говорит он. — Но не надо кричать об этом на всю аудиторию, пожалуйста. — Поссорились и расстались — разные вещи, — с умным видом заключает Феликс, понизив голос, но его бас все равно слышен очень хорошо. — Так что все-таки случилось, хен? Постаравшись принять болезненное выражение лица, Чан вздыхает: — Прости, Ликси, я пока не могу об этом говорить, — но на самом деле он ничего не чувствует — ни боли, ни жалости к себе, ни тоски после расставания. Пока ему нужно смириться с пустотой. — Извини-извини, — тут же начинает суетиться Феликс, и Чан устало прикрывает глаза. Ему придется терпеть подобное еще пару недель, пока все не убедятся, что он в порядке. Чанбин и Джисон ничем не лучше. Один присылает сообщение с текстом «Мы готовы написать с тобой сотню песен о разбитом сердце, хен», а второй — «Не переживай, мы всегда с тобой, бро!». Чан не отвечает конкретно на эти слова, но договаривается с ними забронировать студию на ближайший свободный вечер. Они действительно пишут песню о разбитом сердце, и хотя черновики для нее полностью принадлежат Джисону, они не перестают подшучивать почему-то именно над Чаном. И на том спасибо; Чан бы не выдержал, если бы его чрезмерно жалели еще и эти двое. Родители ожидаемо переживают, но они ничего не знают о последних отношениях сына, поэтому принимают его ложь за чистую монету. Сана реагирует мягко. С ней Чану всегда спокойно, и они просто неспешно гуляют по улицам города под руку, обмениваясь ничего не значащими мелочами или даже молча. И когда Чан отказывается идти с Саной на розовое поле, посетить которое ей очень советовали подруги, девушка просто понимающе кивает и не задает никаких вопросов. Чан же напоминает себе убрать из квартиры все отжившие свое фотографии — потому что прошла уже неделя, а снимок с розового поля до сих пор стоит на тумбочке возле его кровати. Ну и все, что делает Хенджин — это дублирует в личку расписание матчей из общего чата, которое Чан конечно же не увидел, а еще зовет пропустить по стаканчику в бар. Чан соглашается и почти не жалеет, пока на следующий день не просыпается в своей кровати с похмельем и один. Он не думал, что избегать Минхо окажется так просто. Они не видятся вот уже три недели, и пусть Чана и ломает наизнанку желанием встретить его хотя бы на мгновение, он не поддается. Потому что знает, что будет хуже. Минхо делает хуже сам, когда одним прекрасным четвергом подкарауливает Чана возле корпуса и с безумным видом утаскивает его в курилку. Не самое укромное место — именно в курилке берет свое распространение большинство слухов, но Минхо выглядит таким потерянным и отчаявшимся, что Чан не находит в себе сил возразить. — Помоги мне, — хрипит Минхо, задыхаясь. Весь его привычный лоск куда-то пропал: одежда помята и явно не первой свежести, на рукавах видны коричневые пятна; на лице как минимум недельная щетина, а руки дрожат, как у зависимого. И страшнее всего — глаза. В глазах Минхо, обычно чистых и спокойных, таится голодная бездна. Чан отступает от него на шаг. — Помоги мне, — повторяет Минхо. — Кусок твоего сердца застрял во мне. Забери его, умоляю, это слишком больно, я так больше не могу. — Ты с ума сошел? — ошеломленно уточняет Чан. — И как я должен это сделать? По-твоему, я волшебник или тебе подобный? Я обычный человек, я при желании даже из себя сердце достать не смогу, — он осекается, замечая, как в курилку заворачивает несколько студентов. — Нашел, блять, место для разговора. Пошли к тебе, там продолжим. Минхо испускает мучительный стон. — Я не дойду, — он заламывает брови. — Я и так еле сюда добрался, твое… — он тоже замечает подошедших слишком близко людей. — Оно меня убьет. К тебе ведь ближе идти. — Ну и поделом будет, — сквозь зубы цедит Чан, понимая, что, во-первых, он все еще не убрал в своей квартире фоторамки, а во-вторых, просто не выдержит там вида своего бывшего. — Пошли к тебе, или я не буду помогать. Вздохнув и пошарившись в карманах, Минхо достает телефон. — Вызови такси, — тихо просит он. — Денег на карте должно хватить. Цокнув, Чан отказывается трогать чужую вещь и вызывает такси сам. Водитель неодобрительно косится на Минхо всю дорогу, но ничего не говорит. К счастью, он способен выйти из машины и подняться на этаж сам, потому что у Чана нет ни малейшего желания контактировать с ним физически. — Заходи, — шепчет Минхо, роняя ключи на пол, как только отпирает дверь. Первое, что бросается в глаза — это отсутствие Суни, Дуни и Дори, обычно всегда вьющихся у них под ногами. — Куда ты дел котов? — невольно спрашивает Чан. — Сдал в передержку, — едва слышно отвечает Минхо. — Я не могу сейчас нормально о них заботиться. — Рад, что в тебе осталась хоть капля здравого смысла, — язвит Чан, не удержавшись. Минхо оставляет его колкость без комментариев, с трудом добираясь до дивана в гостиной и падая на него. В квартире чертовски грязно: коробки из-под доставки, банки от доширака и нестиранная одежда заполонили некогда идеально чистое пространство. Чан сдерживает себя от новых подколов, зная, что это в нем на самом деле говорит обида, а не настоящий он. Подыскав себе место, более-менее свободное от мусора и грязи, он усаживается прямо на пол. — Минхо-я, — зовет Чан настолько ласково, насколько сейчас может. Минхо тут же вскидывается, в его глазах вспыхивает забытая привязанность — та, с которой он смотрел на Чана долгие два месяца их отношений, и та, которой сейчас Чан просто не может поверить. — Расскажи мне все, пожалуйста, — продолжает он со вздохом. — Кто ты на самом деле, сколько тебе лет… все такое. Я хочу знать, почему ты такой. Минхо усмехается. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я какой-то древний монстр, — начинает он, откашливаясь. — Мне правда двадцать три. Я не знаю, где и у кого родился, потому что еще в младенчестве меня подбросили в приют. Никто так меня и не усыновил — и правильно, потому что никому не нужен сын, поедающий чужие сердца. — Так ты все-таки питаешься людьми? — не сдерживается Чан. — Только их сердцами, — повторяет Минхо. — Если точнее — сердцами влюбленных в меня людей. Больше ничего не насыщает меня достаточно, чтобы прожить хотя бы пару месяцев. Я пробовал. А еще… так мне не приходится никого убивать. Они впиваются друг в друга глазами, будто играя в гляделки. Чан пытается осознать полученную информацию, пока Минхо, тяжело дыша, ждет вопросов и пытается не умереть. — То есть ты все это время был со мной, просто чтобы съесть? — заключает Чан подавлено, когда произошедшее понемногу собирается воедино в его голове. — И решил сожрать мое сердце, когда я сказал, что влюблен в тебя. Ну ты… у меня просто нет слов. Минхо издает поверженный стон. — Да не умею я существовать по-другому! — огрызается он отчаянно. — У меня не было родителей или учителя, который бы сказал мне: «Смотри, Минхо, вот эта черная хуйня, которая вылезает из тебя каждую ночь — это на самом деле часть тебя! Чтобы не сдохнуть, тебе всего лишь надо сжирать по человеку раз в полгода!». Если бы ты только знал, каково это — когда тебе тринадцать, а вместо стояка по утрам ты по ночам превращаешься в инфернальное животное?! Когда ты пытаешься не умереть от голода и от ужаса, потому что не понимаешь, что делать?! Когда ты почти убиваешь несчастную девочку, которую забирают в психушку после того, как ты вырываешь у нее сердце?.. Тишина оглушающе звенит всю ту минуту, когда никто из них ничего не говорит. — А знаешь что, иди ты нахуй, — вздыхает Минхо, не дождавшись от Чана ответа. — Я понимаю, что тебе незачем мне помогать. Захлопни за собой дверь и дай мне сдохнуть от голода в одиночестве, у меня все равно не хватит сил доползти до тебя во второй раз и опять унижаться. Он выпаливает это и все равно не слышит шагов. — Блять, да что с тобой не так?! И когда вместо взаимных оскорблений или безмолвного бегства его обнимают знакомые сильные руки, Минхо ломается. Он разворачивается к Чану, хватаясь пальцами за его толстовку, и выплескивает необъятное горе, накопившееся, кажется, за всю его жизнь. Слезы и сопли уродливо текут по чужому лицу, но Чану так плевать — он крепко прижимает Минхо к себе, убаюкивая как ребенка, и зачем-то обещает, что все будет хорошо. Он не знает, будет ли все хорошо у Минхо. Он не знает, будет ли все хорошо у него самого, и тем более — у них вместе, но он обещает это раз за разом, будто вбивая эти слова и в собственный мозг тоже. — Ш-ш-ш, я теперь с тобой, — шепчет Чан, не задумываясь о последствиях. — Я с тобой, а ты со мной, и если ты обещаешь больше не покушаться на мое сердце, то мы справимся, хорошо? — Минхо часто-часто кивает ему в складки ткани на животе. — Вот и хорошо. Ну как, все еще сильно болит? Минхо пытается что-то ответить, но икание и слезы не дают ему говорить внятно. Чан бы налил ему воды попить, но боится, что момент будет разрушен. — Н-не так сильно, — наконец выдыхает Минхо. Его голос надтреснутый и заплаканный, как и он сам в принципе. — Почему-то рядом с тобой ле-егче. — Я рад, — скромно улыбается Чан, однако он не знает, что делать дальше. Минхо громко шмыгает носом. Его дыхание понемногу приходит в норму. — Скажи, — нерешительно начинает он. — Почему ты сказал, что я не первый? Почему твое сердце было… — Разбито? — подсказывает Чан горько. — Потому что однажды я уже нарвался кое на кого, похожего на тебя. Только он просто разбивал сердца, а не съедал их. Я зачем-то его полюбил, а он сказал, что никогда не любил и не смог бы полюбить меня в ответ. Вот так. — Мне жаль, — шепчет Минхо. В этот момент Чан не может посмотреть ему в глаза. — Зато теперь я просто практически ничего не чувствую, — наигранно веселым тоном делится он. — Или чувствую, но только наполовину. С разбитым сердцем это сложно понять. Например, я до этих пор не понимал, был ли я все-таки в тебя влюблен, и вот где я сейчас. — Блять, Чани… Они оба молчат. Чан — потому что не знает, что еще добавить; Минхо — потому что собирается с мыслями. — Послушай, — нерешительно заговаривает он. — Может, мы с тобой просто неправильно начали? Если бы я с самого начала не хотел тебя сожрать, может, все бы вышло по-другому? Я тоже не умею любить, хен, никто никогда не любил меня и не учил меня этому, но, может, если мы начнем все заново… — Начнем все заново? — эхом отзывается Чан, продолжая раскачивать Минхо в своих руках. — М-м, — вновь всхлипывает Минхо. — Только если осколок не убьет меня, я обещаю, я найду способ его вернуть и вылечить твое сердце. Это искупит мою вину перед тобой, хен? — Я не знаю, могу ли тебе верить, — вздыхает Чан ему в волосы; пахнет давно немытой головой. — Но я бы очень, очень хотел, Минхо-я. — Давай попробуем, хен?.. — Давай… попробуем. Так они снова оказываются вместе — сначала сломавшие, а после пообещавшие друг друга спасти. Чан забирает Минхо к себе, в этот раз без отвращения неся его на руках — потому что в квартире младшего, превратившейся в свалку, просто невозможно находиться. Он помогает Минхо сходить в душ, моет волосы, как делал это, когда они еще встречались. Не решается помочь с бритьем, но Минхо сам упрямо избавляется от щетины; теперь на его шее красуются два пореза, но он все равно гордится собой. Чан готовит им ужин, потому что справедливо приходит к выводу, что Минхо уже тошнит от доставки — и попадает в точку. Минхо всегда говорил, что намного больше любит домашнюю еду. Они ложатся спать, переплетясь в один комок, потому что ни у кого из них нет сил противостоять своим внутренним желаниям. Чан уверен, что пожалеет об этом утром на свежую голову, но вот Минхо зарывается носом в его шею — и эта мысль исчезает. — Ты сейчас делаешь что-то со мной? — настороженно спрашивает Чан, мгновенно напрягаясь — в прошлый раз симптомы были абсолютно такими же. — Что? — сонно переспрашивает Минхо. — О чем ты? Он не открывает глаза. Чан долго смотрит на его нахмурившееся даже сквозь дрему лицо и осторожно пальцем массирует складку между бровей, пока она не расслабляется. — Извини, ничего. Спи. Минхо всегда очень заметно проваливается в сон: его рот приоткрывается, руки безвольно свисают вдоль тела, а ноги наоборот подбиваются под одеяло в поисках тепла. И когда Минхо засыпает, все чувства, что Чан испытывает к нему, никуда не исчезают. Он мысленно проклинает себя: если он и правда влюблен в Минхо, то что же делать дальше?.. К утру Минхо выглядит и чувствует себя лучше. Его лицо приобретает легкий румянец, руки перестают трястись. Они завтракают тем, что осталось в холодильнике, и Минхо даже не воротит нос от яичницы, к которой обычно не питает большой любви. А еще он настаивает на том, чтобы вместе с Чаном пойти в университет. — Я прогулял три недели, — он недовольно морщит нос. — Меня и так наверняка уволили с подработки, если еще и выпнут из универа — я утоплюсь в реке Хан. Чан озадаченно моргает. — Ты подрабатывал? — Конечно, — фыркает Минхо. — Я не жалуюсь, но, в отличие от тебя, у меня нет родителей, раз в месяц скидывающих денег на карту. — И кем ты работал? — впечатленно продолжает расспрашивать Чан. — И когда успевал? Я бы заметил, если бы у тебя был стабильный график. — Барменом в ночном клубе, — Минхо забирает со стола грязные тарелки и, сгрузив в раковину, принимается методично их намыливать. — Вечерние или ночные смены, в основном ночные. Иногда оставался дорабатывать посудомойщиком, если денег совсем не хватало. Но выносливость — один из немногих плюсов, которые мне достались от моей, — он запинается, — сущности, так что я стараюсь пользоваться ей, как могу. — Оу, — только и остается сказать Чану. Он одалживает Минхо свою одежду, потому что то, что было на Минхо вчера, до сих пор сушится после стирки. В черной толстовке Чана и его джинсах Минхо выглядит почти комично, но он не показывает вида — забирает с тумбочки телефон, который Чан вчера заботливо поставил на зарядку, мажет взглядом по рамке с фотографией и идет обуваться. Чан сдерживает порыв убрать рамку куда подальше, но это бессмысленно, потому что Минхо и так уже все видел. Он проверяет, что везде выключил свет, и следует за своим… бывшим парнем? — Минхо-я, — зовет Чан, пока они неловко топчутся в прихожей. — Кто мы сейчас друг другу? Я бы не торопился, но… Мы появимся вместе, и у людей будут вопросы. — А не похуй ли тебе, — начинает Минхо, но осекается, встретившись с чужим серьезным взглядом, — не похуй, понятно. Пару секунд каждый усиленно думает — или только делает вид, что думает. — Послушай, мы можем сказать, что снова встречаемся, — вздыхает Минхо, засунув руки в карманы. — Если мы сейчас будем ходить вместе в статусе разведенок, это будет странно. А если мы потом снова разбежимся — никто не удивится, все только посочувствуют тебе, что я так долго пудрил тебе мозги. Чан испускает сухой смешок. — Если мы сейчас попробуем встречаться снова как нормальные люди, а потом как нормальные люди решим, что у нас не получилось, и разойдемся, то я никому не позволю думать, что это ты запудрил мне мозги, — он легонько тыкает Минхо в лоб. — Не принижай себя. — Это твоя привилегия, да? — фыркает тот. — Пойдем, а то опоздаем. Их совместное появление не остается незамеченным; особенно когда Чан напоследок приобнимает Минхо, нашептывая что-то на ухо, а Минхо смущенно чешет нос рукавом очевидно большой ему черной толстовки. Черной, когда самым темным цветом в его гардеробе был максимум темно-синий. На первой паре Чан наслаждается тишиной, прекрасно понимая, что ко второй — совместной с Феликсом — пузырь его спокойствия лопнет. — Ты что, снова сошелся с этим… с этим! — возмущенно восклицает Феликс, врываясь в личное пространство Чана, едва он выходит в коридор спустя полтора часа. — Ты же так страдал, так переживал все это время, да ты вообще себя не уважаешь, хен, я клянусь!.. — Тише, — морщится Чан, прекрасно зная, что это не поможет. Он надеялся хотя бы зайти в аудиторию, а не выяснять отношения в коридоре, но, видимо, шило в заднице Феликса заставило его подкараулить Чана и допросить сразу, как до него дошли слухи. — Не оскорбляй моего парня, или я очень, очень сильно обижусь. Пока Феликс возмущенно хватает ртом воздух, Чан оглядывается, пытаясь вспомнить, куда им идти на следующее занятие, и натыкается взглядом на спешащего к нему с другого конца коридора бледного Минхо. Он инстинктивно идет навстречу, распахивая руки, и Минхо тут же юркает в его объятия. — Болит? — догадывается Чан без слов. — Да, — болезненно выдыхает Минхо ему в грудь. — Ебаный осколок твоего сердца со всей силой тянется обратно, как только я отхожу от тебя дальше, чем на пять метров. Чан сочувствующе поглаживает его по голове. — Мне жаль, что мы пока ничего больше не можем сделать, — шепчет он в чужую макушку. — Придется потерпеть, милый. — Я знаю, — ворчит Минхо. — Я пришел, чтобы ты меня отвлек, а не напомнил об этом. До конца перемены остается все лишь пять минут, поэтому Чан приобнимает Минхо сбоку и провожает до нужной аудитории. Он опоздает к себе на пару, но у своих преподавателей он на хорошем счету, а Минхо из-за прогулов — нет, поэтому он до самого конца стоит у дверей класса, поглаживая Минхо по спине. Потом приходится бежать на другой этаж, но вымученная благодарная улыбка Минхо этого стоила. Феликс встречает его неодобрительным взглядом. Чан не рискует садиться рядом, хотя место для него освобождено, чем заслуживает надутые губы и обиженное личико друга. Но на него действуют лишь одни надутые губы в мире, так что всю пару Чан отсиживается на соседнем ряде и игнорирует миллионы сообщений в какао. После второй пары они с Минхо снова приклеиваются друг к другу. Это время обеда, и Минхо чертыхается, понимая, что без домашней еды им снова придется есть столовские деликатесы. Чан искренне считает, что еда в столовой не так плоха, но он ни за что не оскорбит Минхо и его старания своим мнением. Они набирают себе самые нейтральные куриные наггетсы, кимчи и рис. Между третьей и четвертой парой Чана задерживают. Он неловко притопывает ногой все то время, пока профессор вещает о дополнительных заданиях и важности следования учебному плану. Чан первым вылетает из аудитории, но все, что он успевает сделать — это минуту подержать бледного Минхо за руку, пока они вместе спускаются в спортзал, потому что у Чана начинается тренировка по волейболу через пять минут, а потом нужно бежать на пятую дистанционную пару в кафе… Несмотря на то, что Минхо сидит во время тренировки на трибунах, а на паре — в полуметре от Чана, он выглядит все более и более вымотанным. — Это безумие, — делает вывод Чан, когда они, измученные бесконечным днем, падают на диван в его квартире. — Ты же загнешься, пока будешь бегать ко мне и от меня. Блять, и у нас даже нет другого варианта. Минхо сворачивается под его боком как кот, жаждущий тепла. Еще чуть-чуть и замурлычет. Сейчас, с закрытыми глазами и сведенными к переносице бровями, он выглядит особенно беспомощно. — У тебя случайно нет каких-нибудь знакомых, похожих на тебя? — продолжает вслух размышлять Чан. — Я понимаю, что маловероятно, но вдруг… Минхо недовольно мычит, качает головой и зачем-то кусается. Чан айкает, но не отстраняется. — Ну чего ты, — хмурится он. — Я помню, что ты не самый общительный человек на свете, но… Что, если ты с кем-то встретился, пока, э-э… охотился? Или вдруг ты когда-то состоял в банде для сверхъестественных существ, которая может помочь по старой дружбе. Или… — Хватит выдумывать, — шипит Минхо, вскидываясь. Стоит ему открыть глаза, и вся беззащитность тут же пропадает. — Если мы перебираем вообще все существующие варианты, то можешь написать своему бывшему. Уж он-то побольше меня знает о разбитых сердцах. Чан плотно сжимает губы, напрягаясь. Минхо смотрит на него со смесью злобы и испуга — знает, что перешел черту, но извиняться не собирается; и все равно крупно вздрагивает, когда звенящая тишина нарушается чужим голосом. — Не смей говорить со мной подобным образом, — хрипло предупреждает его Чан, поднимаясь с дивана. — Это не я здесь в уязвимом положении, это не мне здесь нужна помощь. Позволишь себе еще хоть одно подобное высказывание — пойдешь спать на коврик в подъезде. С громким хлопком он закрывается в ванной. Почему-то хочется плакать, и, сползая на пол, Чан пытается понять причину и разобраться в себе. Во-первых, он сошелся с бывшим, которого еще сутки назад просто не хотел видеть. На первый взгляд Минхо причинил ему не так много боли, чтобы убиваться месяцами: напротив, большую часть времени он был заботливым парнем, по-своему ласковым, по-своему интересным; не выставлял их отношения напоказ, но и не прятал Чана, не стыдился. Минхо показывал, что Чан ему важен, своими действиями, а не словами. В итоге — именно в этом и крылась ложь. Он предельно метко прошелся по ранам, которые Чан так и не смог залечить после последних отношений. Минхо его не любил. Ах, да, еще он пытался сожрать его сердце. Во-вторых, Чан взвалил на себя ответственность за чужую жизнь. Вчера Минхо не просил его о помощи, Минхо требовал; а у Чана были все права, чтобы не соглашаться. Даже выслушав слезоточивую историю детства Минхо, даже до сих пор испытывая к нему чувства, даже не вынося вида чужих страданий, Чан мог отказаться — Минхо бы сдох в ближайшей подворотне и никогда бы больше не показался ему на глаза. Но Чан решил поиграть в супергероя и спасти не мир, конечно, но своего возлюбленного — очень альтруистично, глупо и невыносимо для его и так пострадавшего сердца. Ну и в-третьих, даже в таком слабом, предсмертном состоянии Минхо остается задницей. Чан обратил внимание на эту его черту с самого начала и все равно позволил себе завести с ним отношения и влюбиться несмотря на то, что колючий, язвительный Минхо очень часто проверял его терпение и переступал границы дозволенного. Чан и до этого сомневался, что способен влюбиться с разбитым сердцем. Сейчас он и вовсе пытается убедить себя в том, что наверняка Минхо просто загипнотизировал его и теперь просто наслаждается вниманием и услужливостью. Он очень давно не чувствовал себя настолько униженным. Слезы все-таки начинают течь по лицу. Чан горько всхлипывает и сам же пугается громкого звука. Пытается подняться, чтобы включить кран и шумом воды заглушить плач, но тело подводит его: ноги подкашиваются, и Чан болезненно бьется коленями о кафельный пол, чудом успевая выставить руки и не пораниться еще сильнее. — Хен? — раздается глухой обеспокоенный голос снаружи. — Хен, ты в порядке? Чан зажимает ладонями рот, чтобы не издать ни звука. Копошение за дверью нисколько не помогает успокоиться, и после череды коротких удушающих всхлипов его прорывает на полноценные рыдания. — Чани, — растерянно зовет Минхо с той стороны. — Блять, хен, прости, я… не хотел. Ну же, открой дверь, впусти меня! — Ты всегда т-так, — выговаривает Чан с трудом, давясь слезами и икая. Несколько судорожных вдохов помогают ему привести дыхание в норму хотя бы на пару секунд. — Ты всегда сначала говоришь, а потом пытаешься извиниться. Ты вообще знаешь, за что извиняешься? Тихие бессвязные ругательства только подтверждают его мысль. — Научись сначала думать, а потом говорить, — припечатывает Чан. Он планировал успокоиться в ванной и молча уйти к себе, но теперь, с Минхо под дверью, ему просто не хочется двигаться с места. Укладываясь прямо на пол в ванной и продолжая всхлипывать, Чан натягивает на голову капюшон. Минхо не уходит, и Чан просто из принципа решает ночевать сегодня на кафельной плитке. — Ты не выйдешь? — недоверчиво звучит из-за двери. Чан оставляет вопрос без ответа. В любой другой день это бы не сработало, но Чан знает себя: его измученное усталостью и плачем тело быстро отключится даже на холодном твердом полу. Так и выходит. Вот Чан лежит с открытыми глазами, лениво раздумывая над тем, чтобы встать и хотя бы умыться, а вот уже просыпается от того, что его кладут на мягкую постель. — Что за… — Спи, — шепчет кто-то голосом Минхо. Чан не слушается и все-таки приоткрывает сонные глаза. Первым делом он видит огромное кошачье тело, подернутое дымкой, и только потом — нависший над ним торс Минхо. — Спи, — повторяет он. Чан не успевает как следует разглядеть его — дымка заполоняет всю комнату, а когда снова растворяется, Минхо исчезает вместе с ней. Чану не остается ничего более, чем заснуть обратно. Хмурое утро встречает его звоном будильника, запахом еды и, к сожалению, диким холодом: конечно же, он не смотрел прогноз погоды и не включил отопление, несмотря на то, что приближается конец ноября. Кутаясь в одеяло, Чан выползает на кухню; Минхо, стоящий у плиты, встречает его мимолетным встревоженным взглядом и ничего не говорит. Раньше, когда они встречались по-настоящему, он любил негромко включать музыку и мурлыкать под нос песни из их общего плейлиста, поэтому сейчас тишина в любом ее виде звучит чертовски неправильно. Тяжело вздыхая, Чан мужественно решает не игнорировать слона в комнате. — Как ты вчера отпер дверь? — интересуется он, пересекая кухню по пути к холодильнику. — Я точно помню, что закрывался. С полки для напитков достаются две жестяные банки — одна с соком гуавы, другая с холодным кофе. Чан опускается на ближайший стул, кофе — напротив него, как предложение поговорить. Минхо перестает изображать бурную деятельность (гипнотизировать тостер) и осторожно присаживается с другой стороны стола. — Моя другая форма, — мнется он, — позволяет мне просачиваться через мельчайшие щели. Я просто отпер замок изнутри. Чан понимающе мычит и кивает. Неудивительно — это сразу отвечает на вопрос о том, как Минхо проник в его квартиру в ту самую ночь. — Ясно. Спасибо, не думаю, что выдержал бы всю ночь спать на полу. Недовольный блеск в глазах Минхо кричит, что он того же мнения. Но вслух Минхо говорит совсем другое: — Не стоит… благодарности. Ты там оказался из-за меня. Никто из них до сих пор не прикасается к напиткам, поэтому Чан решает сделать это первым. Он открывает банку с соком, но когда тостер громко звенит и выплевывает хлеб, Минхо тут же сдувает из-за стола. Чан почти умиротворенно наблюдает за тем, как под умелыми руками отдельно нарезанные ингредиенты складываются в симпатичные съедобные сэндвичи. — Сколько у тебя сегодня пар? — вспоминает он вопрос, беспокоящий его еще со вчерашнего дня. — Надо обдумать логистику. Вообще, лучше заранее обсудить сразу все дни, чтобы потом не возникало сюрпризов. — Не нужно, — пожимает плечами Минхо. — Сегодня я постараюсь справиться сам, не нужно подстраивать твое расписание под меня. Чан затыкается и старается вложить как можно больше осуждения в свой взгляд. — О чем ты? — осторожно интересуется он. — Минхо-я, тебе ведь будет плохо. Даже вчера… — Даже вчера что? — жестко перебивает его Минхо. — Даже вчера после того, как я снова воспользовался тобой, ты не сказал ни слова против и возмутился только тогда, когда я тебя оскорбил? Даже после этого тебе все еще хочется со мной возиться? — Почему ты так говоришь, — растерянно произносит Чан. — Да, мы вчера повздорили, но мы же… мы же решили быть снова вместе, разве нет? — Вот именно, — Минхо бросает несчастные сэндвичи по тарелкам и с грохотом ставит их на стол. — Этого я и не понимаю. Почему ты до сих пор хочешь быть со мной? Почему прощаешь каждый раз, когда я втаптываю тебя в грязь? Ты сейчас смотришь так, как будто это ты виноват во всем, а не я, — он разъяренно подлетает к Чану, тыча пальцем ему в грудь. — Вчера ты просто ушел злиться в одиночестве. Ты не накричал на меня, не выгнал, так — вякнул что-то, я и не понял, чего ты от меня хочешь. Почему ты со мной возишься? Зачем так унижаешь самого себя? От чужой тирады Чан теряет дар речи. — Я, — голос срывается. — Что ты… почему ты об этом всем говоришь? Минхо раздраженно закатывает глаза. — Ты сказал мне думать, прежде чем говорить — вот я и подумал ночью. Долго, блять, думал, поэтому не беси меня и отвечай на вопрос, хен. Чан с трудом справляется с тем, чтобы не расплакаться снова. Минхо отстраняется от него, складывая руки на груди, но Чан тянет одну из его ладоней на себя — так легче справиться с переполняющими их обоих эмоциями. Минхо дергается, но не отталкивает. — Это сложно, и ты во многом прав, — начинает Чан несмело, но с каждым словом его уверенность крепнет. — Но при этом ты во многом и ошибаешься. По крайней мере, я так думаю. Ты не был лучшим парнем на свете, Минхо-я, но ты был лучшим парнем, с которым я когда-либо встречался. Просто подумай об этом, — он шумно сглатывает. — Ты всегда был внимателен ко мне. Запоминал всякие мелочи, слушал мою болтовню, помнил, что мне нравится, а что нет. Ты был очень заботливым. Готовил нам завтраки и обеды в универ, носил мне вещи, если я забывал что-то дома. Иногда мне казалось, что я на самом деле твой четвертый кот, и ты относишься ко мне так же, как к Суни, Дуни и Дори. Ты был правда хорошим — никогда не было такого, чтобы ты только брал, ты всегда отдавал что-то взамен. Как будто… как будто тебе нравилось быть со мной. Как будто все, что ты для меня делал, для тебя было так же естественно, как дышать. Честно говоря, я с самого начала подозревал, что что-то тут нечисто, но в конце концов мне показалось, что ты был достаточно искренним, и ты никогда не пользовался мной просто потому, что я есть. Ну, не считая того раза с сердцем, конечно… — С-сука, — со свистом выдыхает Минхо, но пока он не заговорил, Чан торопится закончить. — В общем, к чему я это все, — бормочет он. — Ты просто не оставил мне шанса. Я очень сильно к тебе привязался. Даже если иногда ты перегибал палку, я очень ценил то, что ты понимал, когда мне это не нравилось, и прислушивался к моим просьбам перестать. Ты правда относился ко мне больше, чем к какой-то там добыче. Ты относился ко мне как к такому же человеку. Мне кажется, сначала ты и правда больше выделывался, но потом стал настоящим. Я просто не мог не… не полюбить тебя, понимаешь? Закончив, Чан осмеливается поднять голову. Сам Минхо смотрит куда-то в сторону, пытаясь отвернуться и скрыть подозрительно блестящие глаза, но Чану нужен ответ — он примет любой, только бы Минхо не молчал после его признания. — Я бы хотел… стать для тебя тем, кого ты только что описал, — пересиливая себя, выдавливает Минхо. — Но я никогда не видел себя таким. Мне сложно в это поверить, понимаешь? Чан издает глупый, неуместный смешок. — Вот видишь, — поясняет он свою реакцию. — Выходит, каждый из нас не ценит себя. Они недолго молчат. — Я бы хотел, чтобы ты увидел себя так, как вижу я, — мягко произносит Чан, протягивая руку и касаясь щеки Минхо. — Я услышал все, что ты говорил обо мне. Но при этом ты немного недооцениваешь мою осознанность по отношению к тебе. Даже если сейчас мы причиняем друг другу боль, уже хорошо то, что мы это признаем. И пока мы с тобой неразрывно связаны, у нас есть шанс поработать над отношениями и быть друг другу поддержкой, а не обузой, м? Кто поймет нас лучше, если не мы сами? Минхо наконец поворачивается к нему лицом и подставляется под ладонь. — Как же с тобой сложно, — ноет он протяжно, но тем тоном, которым обычно поддразнивает, а не жалуется. — Ну вот почему ты такой? — Потому что я люблю тебя, — второй раз признание выходит намного проще. Дыхание Минхо прерывается. — Я бы тоже хотел полюбить тебя, — шепчет он едва слышно. Чан ласково улыбается, и Минхо наклоняется к нему, чтобы стереть эту улыбку своими губами. Первый поцелуй спустя долгое время ощущается возвращением домой — и Чан надеется, что не одному ему. — Если мы не хотим опоздать на пары, стоит начать одеваться уже сейчас, а завтракать на ходу, — бормочет Минхо, отстраняясь. — Мне ко второй, но лучше я выйду с тобой, чем потом пойду один. — У меня первой поточная лекция, можешь посидеть со мной, — тут же отзывается Чан. — Не думаю, что кому-то будет дело до еще одного студента. — Хорошо, — улыбается Минхо. Чан так давно не видел его улыбку. Перед тем, как выйти из дома, он не удерживается и в прихожей целует Минхо еще раз. Тот ворчит, но охотно подставляется под ласку, путая пальцы в волосах Чана и короткими ногтями массируя ему голову. Чан понимает, что давно не чувствовал себя таким счастливым. В этот раз они идут друг к другу медленными шажками. Снова ходят на свидания, проводят больше времени за разговорами и практически не расстаются. Они ожидаемо решают пока жить у Чана, и разве что однажды Минхо уходит на пару часов к себе, чтобы прибраться и взять одежду и предметы личной гигиены (хотя таскать одежду Чана все равно не перестает). Еще приходится с трудом смириться с тем, что без четкого видения будущего они не могут забрать к себе Суни, Дуни и Дори. В день, когда они обсуждают это, Минхо ходит мрачнее тучи: он чувствует себя так, будто предает любимцев, оставляя их на попечение незнакомых людей в передержке, а еще тяжело принимает идею, что платить за это будет Чан — из них двоих только у него оказывается достаточно денег. — Мы обязательно заберем их, когда сможем себе это позволить, — обещает Чан, убаюкивая Минхо на руках. — Вот как только разберемся со всем, сразу же поедем за ними, хорошо? К сожалению, ни у одного из них нет ни малейшей идеи, как справиться с осколком сердца. Чан пробует уговорить осколок вернуться к нему, но чувствует себя абсолютным идиотом, пока стоит и разговаривает с животом Минхо — не важно, в человеческой или в звериной форме (они пробуют обе). Искусственно вызвать рвоту тоже не срабатывает: Минхо чертовски жаль прощаться с остатками ужина, утекающими в унитаз, и он половину вечера дуется на Чана, предложившего этот вариант. Сам Минхо подолгу сидит на подозрительных форумах, где в подростковом возрасте пытался найти хоть какую-то информацию про свой вид, но тщетно: все люди, которые отвечали ему тогда, последний раз были в онлайне как раз по девять-десять лет назад. Тем более, Минхо вообще не уверен в том, что они говорили ему правду. Минхо не говорит этого Чану, потому что знает, что тот только будет волноваться, но с каждым днем он чувствует себя все слабее и слабее. Да, целебное присутствие Чана все еще работает, и Минхо больше ни разу не испытывает ту ужасающую режущую боль, от которой страдал долгие три недели после их расставания, но его состояние не улучшается. Иногда его настигают неожиданные судороги, иногда он ни с того ни с сего начинает задыхаться, а когда он в последний раз сильно закашливается, то выплевывает в раковину сгусток крови. До этого Минхо был уверен, что такое бывает только в дорамах. Он понимает, что медленно, но верно умирает. Чан и так носится с ним как с хрустальным: Минхо, отдохни; Минхо, не поднимай тяжелое; Минхо то, Минхо се. Поэтому Минхо делает все, чтобы не беспокоить его еще больше и провести вместе столько времени, сколько они смогут. Они снова выбираются в тир — Минхо признается, что сыном местного владельца является паренек, у которого он однажды съел сердце. Чан излучает странную смесь вежливости и беспокойства, когда Минхо знакомит его с самим Сынмином — но, кажется, он впечатляет Чана флегматичной натурой и абсолютно никаким влечением к Минхо, поэтому ходить в тир они не перестают. Разве что Чан больше не разрешает ему делать глупости (отсасывать ему прямо на стрельбище). Минхо же считает, что Чан просто плохо разбирается в развлечениях. Впрочем, это не мешает ему жить как в последний раз. Может быть, это все потому что его вторая сущность — кот, а кошки чувствуют приближение своего конца, в один декабрьский день Минхо просыпается с мыслью: сегодня. Несмотря на давнюю моральную готовность, он расстраивается. Чан только на днях украсил квартиру к Рождеству: в гостиной появилась елка, на стенах — гирлянды и мишура, тут и там была подвешена омела, под которой они стали специально ловить друг друга. Минхо не успевает всем этим насладиться, но он понимает, что время пришло. Неделю назад он впервые упал в обморок — спасибо, что отключился на паре и его растолкали обеспокоенные одногруппники; Чану никто не сказал. Три дня назад у него заболела голова и так и не перестала. Гудела терпимо, но противно, и с ней не справились ни таблетки, ни массаж от озабоченного Чана — правда, его Минхо уверил, что все прошло. Позавчера, пока Чан дремал, а Минхо готовил ужин на кухне, перед глазами все расплылось и стало двоиться. Он обжегся, для опоры случайно схватившись за раскаленную сковороду вместо столешницы. Его крик разбудил Чана, тот прибежал, пожалел его, подул на ожог. Минхо стоял, слушал его причитания и понимал, что все приближается к концу. Вчера в какой-то момент он просто перестал чувствовать ноги и мешком свалился в коридоре универа, пока во время пары шел в туалет. Пришлось помучиться, доползти до стены и аккуратно, держась сначала за батарею, а потом за подоконник, встать, пока чувствительность не вернулась. А сегодня… Сегодня Минхо идет с Чаном на пары рука об руку с мыслью, что обратно домой не вернется. Когда они расходятся перед последней, четвертой парой, Минхо целует его прямо в коридоре, наплевав на все и всех. Спустя полчаса он понимает, что отключается. Из носа течет что-то горячее; во рту собирается металлических привкус. Последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в темноту, это чье-то истерическое: — Вызовите скорую!..

***

«Ты на паре? Тут только что твоего Минхо на носилках заносили в скорую» — едва Чан получает это сообщение от Феликса, он срывается с места. Сердце стучит в груди как бешеное. Чан пробегает мимо лифтов, торопливо спускается по лестнице, едва различая ступени; с трудом вписывается в поворот, но успевает удержать себя на ногах. По дороге ему как назло встречается тренер по волейболу, напоминающий о внеплановой тренировке после пары, на что Чан кричит, что не придет. Потом за это наверняка влетит, но сейчас ему так плевать. У центрального входа в универ его ждет Феликс. — Куда его увезли?! — задыхаясь, выпаливает Чан. — Умоляю, скажи, что ты спросил! — В госпиталь Анам, — тут же выдает Феликс, сочувствующе гладя его по плечу. — Эй, успокойся, вдруг ему просто плохо стало и все переволновались, а на самом деле там ничего серьезного? Чан криво усмехается, дрожащими руками доставая телефон. — Не думаю, — шепчет он, не с первого раза попадая по иконке приложения такси. — Нет, нет, ему вряд ли там помогут… Блять! Десять минут ожидания, да чтоб вас всех… — Хочешь, я тебя подброшу? — возвращает его на землю Феликс и неловко улыбается, когда Чан с обезумевшим видом переводит на него взгляд. — Ну, то есть, не я, а мой парень. Он сегодня как раз забирает меня на машине. — Господи, да, пожалуйста!.. Они спешно бегут на парковку; вернее, бежит Чан, а Феликс едва за ним поспевает. Чан стоит, тряся ногой, пока Феликс ныряет в машину к своему парню, чтобы попросить его о помощи. Вдруг он откажется? Стоит ли Чану сразу вызвать такси? — Залезай! — Феликс вовремя опускает окно. — Навигатор пишет, что мы за пятнадцать минут домчим. — Спасибо, спасибо, — речитативом бормочет Чан, влетая в автомобиль. Отчего-то он даже не удивляется, видя за рулем Джисона. Джисон, однако, удивляется сильно и громко. — Хен?! — восклицает он, трогаясь с места. — Ты как здесь… оу, получается, это Минхо-щи увезли в больницу, да? Несмотря на его разговорчивость, Джисон прекрасно справляется с вождением и очень плавно выезжает с парковки на дорогу. Чан невольно ловит себя на мысли, что ему повезло, что парнем Феликса стал не Чанбин — кто-то, но вот он не умеет делать больше одного дела одновременно, и ему точно захотелось бы узнать все подробности. — Да, — он шумно вздыхает, откидываясь на сидение. — Сон-а, не отвлекайся от дороги, умоляю. Давайте я расскажу все, что вас интересует, как-нибудь в следующий раз? — Понял-принял, — Джисон понимающе замолкает, как и Феликс, любопытно блестящий глазами до конца поездки. — Спасибо, буду должен, пока, — скороговоркой выпаливает Чан, выпрыгивая из машины и сильнее, чем нужно, захлопывая дверь. Он кое-как дожидается, когда очередь в регистратуре дойдет до него. Отчего-то в фойе очень много людей: пожилых, молодых, матерей с детьми… Все безумно громкие, чертовски сильно раздражают, и есть ощущение, что все в жизни Чана идет не так. Он даже не удивляется, когда милая девушка за стойкой регистратуры жестко отказывает ему в просьбе увидеть Минхо или хотя бы узнать, что с ним. — Так как вы не можете подтвердить, кем приходитесь Ли Минхо, мы не вправе разглашать его личную информацию, — работница категорична. — У него нет родных, — умоляющим голосом объясняет Чан. — Он мой… мы живем вместе, и у него нет никого, кроме меня. Хотя бы запишите мои данные, если ему назначат какое-то платное лечение, я все оплачу. Пожалуйста. Со скрипом, но это срабатывает. Чан надеется на то, что у Минхо были при себе документы, и работники больницы смогут распознать, о ком он говорит, и при необходимости связаться. Пока он заполняет бланк о себе, из рации, лежащей у девушки за стойкой, вдруг раздается четкое: — Пациент из триста двадцать пятой сбежал. Повторяю, это пациент, которого привезли полчаса назад в бессознательном состоянии. Пациент из триста двадцать пятой… Округлившиеся глаза работницы, посмотревшей на Чана с испугом, каким-то образом дают ему понять, что это сообщение — о Минхо. Он напряженно смотрит в ответ и срывается с места, не обращая внимания на грозные окрики. Он бежит по указателям, ведущим к ближайшей лестнице, расталкивает попадающихся под руку людей и молится, чтобы это все было ошибкой. Но нет — триста двадцать пятую палату видно издалека: дверь распахнута, врачи и охранники глупо толпятся рядом и не сразу обращают внимание на Чана, успевшего протолкнуться так, чтобы увидеть лежащую на кровати одежду Минхо, в которой он утром ушел на пары. Его отводят в сторону, просят не путаться под ногами. Чан вымученно извиняется, говоря, что ошибся, и пока его не нашла охрана с первого этажа, быстро спускается вниз по другой лестнице. Уже на улице, на скамейке возле здания, он позволяет себе расклеиться. — Ты же не мог не знать, да, — шепчет Чан, уткнувшись в ладони. — И ты даже ничего мне не сказал, придурок. Ты просто… вот так ушел, да, Ли Минхо? Отчего-то он не может выдавить из себя ни слезинки, хотя чувствует себя так, будто одно неверное касание — и он рассыпется. — Ты решил, что так нам будет лучше? — Чан продолжает бормотать, обхватывая себя руками и принимаясь раскачиваться из стороны в сторону. — Какой же ты… — Хен! — слышится издалека голос Феликса. — Эй, ты рано! Мы думали, ты там будешь дольше… Как там Минхо-хен, тебя к нему не пустили? Что слу- Чан поднимает голову. Кажется, по его внешнему виду друг понимает, что что-то не так. — Хен, — Феликс присаживается рядом с ним, в кои-то веки звуча тихо. — Что… что произошло? Где Минхо-хен? Чан улыбается ему кончиками дрожащих губ. — Его там нет, — вряд ли кто-то поверит, даже если он попытается рассказать правду; да и сил на это нет. — Он там был, но больше нет. И не будет. Феликс непонимающе сводит брови к переносице. — Я не очень понял, — признается он. — Мы с Хани можем еще как-то тебе помочь? Если хена перевезли в другую больницу, то мы можем тебя туда отвезти, хочешь? — Хочу, — соглашается Чан, поднимаясь. Он так и не может заплакать. — Правда, мне нужно в кошачий приют. Отвезете? Феликс окончательно перестает хоть что-то понимать. Но он сострадательный и чуткий, поэтому тут же соглашается. — Конечно, хен, куда угодно, — отвечает он слегка настороженно. — А зачем? — Да так, — отмахивается Чан. — Просто забрать наших… моих котов. Квартира встречает его пустотой. Суни, Дуни и Дори с опасением вылезают из своих переносок, одичавшие за два месяца без хозяина, и Чану больно смотреть, как они шарахаются от его рук и разбегаются по разным углам квартиры, прячась. Конечно, это ведь даже не их родной дом, но Чан вряд ли в принципе сможет зайти туда в ближайшее время, не то что жить просто ради котов. Конечно, ему придется договариваться со своим арендодателем, и появление сразу трех животных в доме едва ли будет ему по карману… Но Чан просто не может больше оставлять котов в приюте. Это будет абсолютно бесчеловечно. Временно выставив котам тарелки вместо мисок и наложив в них остатки вареной курицы из холодильника, Чан достает себе бутылку австралийского рома, припасенного на черный день. — Как же я ненавижу тебя, Ли Минхо. Топить боль в алкоголе — плохая идея, но Чану кажется, что хорошие у него в принципе закончились. Как и все остальное хорошее: его отношения, его цели, его видение будущего. Чан искренне хотел верить, что они с Минхо успеют найти выход и спасти его, но Минхо снова все решил в одиночку. Он даже не дал с собой попрощаться. После нескольких рюмок в голову Чана все-таки взбредает одна идея — если бы он был трезвым, то назвал бы ее отвратительнейшей, но в пьяном состоянии эта мысль не дает ему покоя. В конце концов Чан поддается навязчивому желанию. Разблокировать телефон удается далеко не с первого раза, как и найти нужный номер, долгое время пылящийся даже не в контактах, а в самой старой заметке в приложении, которым он уже даже не пользуется. Чтобы нажать на кнопку вызова, требуется вся его решимость. С каждым новым длинным гудком сбросить звонок хочется все больше и больше. — Алло? — Чана вырывает из раздумий голос, который он не слышал уже несколько лет. — Кто это? — Привет, — хрипло отвечает он, неосознанно подбираясь. — Это Ч… Кристофер. — Крис-хен! — голос на том конце оживляется, и Чан знает, что на лице его обладателя расцветает радостная лисья улыбка. — Как давно от тебя ничего не было слышно… Я думал, ты ненавидишь меня. Чан дергает уголками губ. — Все так и есть, Чонин-а, — не отрицает он. — Но мне очень нужен твой совет. Поможешь по старой памяти? Видимо, он звучит достаточно умоляюще, чтобы Чонин рассыпался в благодушном смехе и согласился. Впрочем, он никогда и не был особо злопамятным; это всегда была прерогатива Чана. — Конечно, хен. Что же должно было случиться, чтобы ты позвонил мне? Чан тяжело вздыхает. — Видишь ли, так получилось, — мнется он, — что один человек попытался съесть мое сердце. И это вызвало проблемы. — Та-ак, — заинтересованно хмыкает Чонин. — Но ты оставил мое сердце разбитым, — продолжает Чан чуть увереннее, но все еще испытывая неловкость, — поэтому этот человек не смог съесть его целиком, но все-таки проглотил один осколок. Потом он долго… страдал, потому что осколок, кажется, пытался вернуться ко мне, но застрял в чужом теле. И сколько бы времени не прошло, боль не проходила. Ты случайно… не знаешь, что можно было сделать в такой ситуации? — Ничего, — спокойно отвечает Чонин, и разочарование вперемешку с отчаянием накрывают Чана с головой. Он почти пропускает следующие объяснения. — Вы бы ничего не смогли сделать, не вини себя, если ты сейчас этим занимаешься. Даже если это твое сердце, ты над ним не властен — к счастью или к сожалению. Ты бы не смог призвать осколок обратно или что-то в таком роде. Но расскажи мне подробнее об этом, как ты выразился, человеке. Кто он? Почему сам не знает таких простых вещей? Чан морщится, но решает, что и так достаточно унизился одним только звонком бывшему, поэтому признать, что он дважды наступил на одни и те же грабли, в целом ничего не стоит. — Это мой парень, — он задумывается только потому, что не знает, имеет ли право рассказывать историю Минхо без его разрешения. — Он вырос без родителей, поэтому мало что знает о своей сущности, поэтому мы были… в растерянности. — Почему ты позвонил только сейчас? — продолжает допытываться Чонин. — Потому что стало слишком поздно, — наконец произнеся это, Чан расклеивается. Последнее, чего он хотел бы сейчас — это чтобы Чонин снова слушал, как он рыдает из-за потерянной любви. — Ему становилось хуже и хуже с каждым днем, но он скрывал это от меня, а теперь исчез, — шепчет Чан, всхлипывая. — Я думаю, что он обратился и сбежал из больницы, в которую его привезли, когда ему стало совсем плохо. Он оставил там одежду и все вещи. Я не знаю, что мне делать и на что надеяться. А ты единственный, кто хотя бы не посчитает меня сумасшедшим, если я это расскажу. Я… — Дыши, Крис-хен, — успокаивающе бормочет Чонин. — Какой же ты все-таки глупышка. Снова переживаешь понапрасну, а? Снова из-за какого-то монстра? — Он не монстр, в отличие от тебя! — восклицает Чан, тут же прикусывая себе язык. — Зря я тебе позвонил. Завтра я об этом так сильно пожалею… – Какой была его сущность, хен? — перебивает его жалостливые страдания Чонин. — Знаешь, все мы разные. И питаемся по-разному. Ты сказал, что он ел сердца, верно? Значит, он точно не был лисом как я. Чана всего передергивает от воспоминаний — ладно, больше, чем плакать перед Чонином, он никогда не хотел бы вновь столкнуться с его сущностью. — Он был кем-то кошачьим, — вздыхает он. — Честно говоря, я не уверен, каким… Его размышления прерывает звонкий смех. — Хен, с этого и надо было начинать! — Чонину там определенно весело, судя по голосу; Чан неосознанно начинает злиться. — Ты что, не знаешь, что у всех кошек по девять жизней? Глупый-глупый хен! Радуйся, в этот раз ты оказался счастливчиком. Он вернется к тебе, если только уже не потерял где-то остальные восемь и эта была его последняя, но я сомневаюсь. — Ч-что?.. — Единственное, о чем я бы переживал — это о самом возвращении. Знаешь, если он умер в виде сущности, у него могут возникнуть проблемы с обращением в человека… — Он может ко мне вернуться? — переспрашивает Чан неверяще. — Ты правда так думаешь? — Почему я должен сомневаться, — фыркает Чонин, — если я это знаю? Удивительно, как тебе удалось отхватить такой интересный экземпляр… — Спасибо, Инни, спасибо, — всхлипывает Чан, по новой разражаясь слезами и даже не обращая внимания, что назвал бывшего по старому милому прозвищу. Чонин говорит что-то еще, но Чан, окрыленный надеждой, все пропускает мимо ушей. — Хен, не блокируй меня пока что, я пришлю тебе ссылку на одну статью, которая может тебе понравиться, — тяжело вздыхает Чонин, когда понимает, что его не слушают. — И умоляю, в следующий раз сначала протрезвей, прежде чем что-то делать. Чан не успевает отреагировать, потому что Чонин, едва договорив, кладет трубку. Он растерянно смотрит на погасший телефон, прежде чем от радости еще раз приложиться к бутылке. И еще. И еще. Утро встречает Чана похмельем, затекшей от сна без подушки шеей и любопытной мордочкой Дори, устроившегося над ним на подлокотнике дивана. Откуда-то с кухни доносятся недовольные крики двух других котов, недовольных опустевшими мисками. Несколько долгих секунд Чан смотрит на свесившуюся над ним кошачью морду. Возникает чувство дежавю, но только в этот раз кот самый обычный. Правда, такой же вредный: стоит Чану широко зевнуть, как Дори, почувствовав запах алкоголя, размашисто бьет его лапой по виску. — Понял, — автоматически выдает Чан, сползая с дивана. — Больше не буду. Первые шаги даются с трудом: будто за ночь забыв, как ходить, он учится заново. Но чем дальше он идет, тем проще становится. Это заставляет Чана сдавленно засмеяться: именно так ему предстоит заново научиться жить. Самому. Без Минхо. О словах Чонина, как и в принципе о звонке Чонину, он со стыдом вспоминает только уже умывшись, почистив зубы и отварив котам лежавшую в морозильнике рыбу. Чан с опаской открывает статью, отправленную ему Чонином в два часа ночи практически сразу после окончания их получасового звонка. Статья, изначально написанная на английском, гласит: «Как найти пропавшего кота — уникальный метод, оказавшийся неожиданно эффективным…». Чан садится читать ее за завтраком, когда до него доезжает доставка китайской лапши. «Если в Вашем районе живут бродячие кошки, они — Ваши главные помощники. Опишите им внешность потерянной кошки, — говорится в статье, — окрас, когда и примерно где она потерялась, назовите имя. Попросите уличных кошек помочь с поиском, и они не откажут Вам. Вот отзывы наших читателей, которым удалось вернуть своих домашних любимцев с помощью этого метода…» Чан еще несколько раз перечитывает статью, пытаясь понять, издевается ли над ним Чонин таким изощренным способом или искренне считает, что метод рабочий. Но даже скептический настрой не останавливает его от того, чтобы через полчаса шататься по улицам с пакетиком корма в руке в надежде найти хотя бы одну бродячую кошку. С этого дня время начинает течь неумолимо медленно. Зима выдается не самая холодная, но долгая: бесконечные плюс четыре градуса тепла и слякоть порядком надоедают. Чан все чаще отсиживается дома в окружении котов, выбираясь из квартиры только чтобы сходить в университет, за продуктами или — чтобы поговорить с уличными котами (возможно, соседи уже начали считать его сумасшедшим). Суни и Дуни оказываются довольно мерзлявыми и любят подбиваться к Чану под бок, пока он учится или работает, а самому Чану это служит причиной не отвлекаться на бесконечные перекусы и несрочные дела — котов прогонять жалко, поэтому и продуктивность повышается. Через пару недель после пропажи Минхо ему звонят из госпиталя Анам и настоятельно просят забрать оставшиеся в палате вещи. Чан удивлен, что их до сих пор не выкинули, но послушно приезжает в больницу и — конечно же — платит штраф за превышенное время хранения личных вещей пациентов. Зато с облегчением находит в выданной ему сумке все документы, которые не смог найти в квартире — студенческий билет и удостоверение личности, а еще ключи от квартиры самого Минхо. Это последний раз, когда кто-то тревожит его намеренно. Зимой Чан проживает достаточно сложный период. Встречи с друзьями перестают радовать или хотя бы отвлекать от тревоги: в основном они обращаются с Чаном как с хрустальным и совсем чуть-чуть — как с душевнобольным. Феликс считает, что он слишком сильно зациклился на пропавшем Минхо, который «и пальца на ноге Чана не стоил»; Джисон, с одной стороны, не согласен с Феликсом, но с другой — он считает, что Чану может стать легче, если он переключится на кого-то другого, и даже предлагает познакомить его с каким-то там другом. Хенджин злится, что Чан забивает на волейбол и теперь играет вполсилы («Ну спасибо, что хотя бы не ушел из команды, хен!»). Чанбин в своем стиле отмалчивается, потому что по большому счету Чан ничего ему про Минхо не рассказывал, но ему явно не нравится, что вместо студии Чан выбирает отдаваться работе. Собственно, в работе он и находит отдушину. Решив больше не сидеть на шее родителей и хоть чем-то заполнить опустевшие вечера, Чан находит себе две новые подработки: перевод субтитров для дорам с корейского на английский и репетиторство по обоим языкам. Он не то чтобы считает себя экспертом в любой из этих областей, но спрос неожиданно находится, а с ним небольшой и нестабильный, но хоть какой-то заработок. К тому же, это дает Чану возможность отсиживаться дома и не испытывать угрызений совести — когда в оправдании есть гордое «мне нужно на работу», сбегать можно и от друзей, и от задерживающих после пары преподов, и от недовольного тренера. А потом приходить домой, поднимать на руки прибежавшего к нему первым кота и ласково уговаривать остальных: — Сейчас, сейчас, дайте мне хотя бы снять кроссовки… Айщ, Суни, не кусайся! Чан старается, правда старается не погрязнуть в унынии окончательно. Как только на улице чуть-чуть теплеет, он заставляет себя выбираться на недолгие прогулки: пройтись по местному парку, дойти до дальнего магазина, да хоть просто навернуть несколько кругов вокруг дома, чтобы размять ноги и положить еды котам, которые за зиму привыкли подкармливаться в этом месте. Чан даже включается обратно в спорт: несмотря на то, что волейбол больше не приносит ему такого же удовольствия, как раньше, он старается проявлять себя на тренировках и матчах. Правда, предупреждает тренера, что по окончании сезона уйдет, потому что собирается поискать какой-то другой спорт, который вернет ему любовь к физической активности. Коты района, где живет Чан, начинают воспринимать его как ходячую кормушку на ножках. В какой-то момент Чан ловит себя на том, что теперь даже в универ носит больше упаковок влажного корма, чем учебных принадлежностей, хотя раньше ему нравилось таскать с собой тетради и вести в них красивые конспекты. Чан не знает, насколько его долгие безумные разговоры с котами работают, но в конце концов теперь считает себя ответственным за животных, которых так долго прикармливал, не задумываясь о том, сработали ли его: «Послушайте, у меня потерялся кот, его зовут Ли Минхо и он…». Суни, Дуни и Дори наконец возвращаются в свою прежнюю упитанную форму после передержки. Чан замечает, что иногда они откровенно тоскуют по своему хозяину: Дуни может подолгу сидеть в прихожей и смотреть на дверь, Дори постоянно обнюхивает кроссовки Минхо, оставшиеся на обувнице, а Суни до сих пор отшатывается от прикосновений Чана каждый раз, когда не сам приходит погладиться. — Ничего, он обязательно вернется, — уговаривает Чан Дуни, громко плачущего около закрытой входной двери. — Мы будем верить в вашего хозяина, да? — говорит он, на самом деле уговаривая самого себя. Проснувшись одним воскресеньем, Чан по выработавшейся привычке первом делом идет на кухню, чтобы накормить своих маленьких чудовищ, но на удивление не обнаруживает возле мисок ни одного. Он зовет котов сперва по именам, потом громко звенит мисками, но так и не дожидается топота маленьких ножек. Быстрый поверхностный обход квартиры не дает результата — Чан не замечает ни одной лапы, ни одного шерстяного бока, выглядывающего из какого-нибудь укромного места, и это начинает его настораживать. Он проверяет окна — но все с вечера были закрыты; заглядывает под диван и на шкафы, но так никого и не находит. Остается только входная дверь, но Чан всегда проверяет, запер ли он ее на ночь, поэтому коты точно не могли сбежать оттуда. Коты обнаруживаются в прихожей — все трое, будто примагниченные к двери, неотрывно смотрят на ручку. — Вы меня пугаете, — вслух бормочет Чан. — Ну, завтракать пойдете, нет? На звук его голоса у Дуни и Дори дергаются уши, но ни один из них даже не поворачивает головы. Чан хмурится, заинтригованный, и отодвигает шторку дверного глазка. Как только он приникает к двери, из-за нее раздается громкое, протяжное мяуканье; однако на лестничной площадке не видно ничего, будто там перегорела лампочка. — Что за… В животе сворачивается странное напряжение. Чану требуется вся его решимость и еще один мявк, прежде чем он аккуратно отодвигает котов ногой и тянется к замку. Стоит ему приоткрыть дверь на крошечную щелку, как мощный поток воздуха чуть ли не сбивает его с ног. Дверь закрывается с таким грохотом, будто ее намеренно захлопнули со всей силы; коты тут же с шипением разбегаются по разным углам квартиры. Чан же с оцепенением и благоговением наблюдает за тем, как в прихожей медленно сгущается серый дым. — Минхо, — шепчет он неверяще. — Ты вернулся… Чан протягивает к нему руки, но когда дым формируется в подобие осязаемого тела, он не принимает облик Минхо. Это снова огромная кошка с длинной змееподобной шеей, чья голова зависает под потолком и издает низкое угрожающее рычание. — Мин- В мгновение ока шея оборачивается вокруг Чана, зажимая в тисках. Он хватается за кольцо, слишком сильно сжавшее его грудь, и с ужасом понимает, что еще чуть-чуть — и Минхо просто раздавит его как букашку. Как будто… как будто Минхо не узнает его. В голове мечется тысяча мыслей: начиная от панического «Как же так!..», заканчивая смутным воспоминанием слов Чонина о том, что после возвращения у Минхо могут возникнуть трудности с обращением в человека. Но долго раздумывать не получается, потому что становится просто нечем дышать. Трепыхаться бесполезно: чем сильнее Чан дергается, пытаясь заполучить спасительный кислород, тем агрессивнее Минхо стискивает его тело. — Это же я, Чан, — натужно выдыхает он, чувствуя, как от удушения все перед глазами начинает плыть. — Ты не узнаешь меня? Эй, Ми- Его швыряют на пол в гостиной как куклу; Чан успевает порадоваться, что там хотя бы лежит ковер. Пока он судорожно захлебывается воздухом, содрогаясь от кашля, и морщится от боли в ребрах, существо подходит к Чану вплотную и замирает прямо над ним. Огромная морда внимательно следит за каждым его движением. — Минхо-я, — наконец выговаривает Чан, придя в себя. — Эй, любимый, это же просто я. Что такое? Кошачья сущность медленно наклоняется к нему, чтобы обнюхать, и Чану требуется все мужество на свете, чтобы не вздрогнуть и не спугнуть ее. — Пожалуйста, вернись ко мне, Минхо-я, — умоляет он, прикрывая глаза только тогда, когда больше не выдерживает напряженной игры в гляделки. — Ты уже пришел сюда, нашел меня, да? Ты такой молодец. Осталось только показаться, а? Пожалуйста, Минхо… Ничего не происходит; не слышно ни звука. Чан принимает свою судьбу такой, какая она есть — даже если существо сейчас решит сожрать его с потрохами, он будет необъяснимо спокоен. Проходит слишком много времени, чтобы Чан понял, минута это была или целый час, прежде чем чувствует робкое теплое прикосновение к своей щеке. Человеческое. — Чани… Минхо. Живой Минхо, здоровый, человеческий — вот что видит Чан, распахнув глаза. Он чувствует такое невероятное облегчение, что не может сдвинуться с места, просто рассматривая черты чужого лица. Минхо тоже замер — он смотрит настороженно, будто не совсем осознавая, как он здесь оказался и что теперь делает. Его растерянное выражение лица заставляет Чана невольно хихикнуть. — Добро пожаловать домой, Минхо-я. Едва понимание проступает в его взгляде, Минхо мгновенно оказывается на коленях Чана. Он такой же дикий и ненасытный, как Чан помнит — так он думает, наслаждаясь почти забытым ощущением его тела в своих руках. Минхо не целуется, Минхо кусается, потирается о всего Чана, будто пытаясь заполнить собой все его существование. А еще каждую секунду шепчет: — Прости, прости, прости меня… Чан не дает продолжить, наконец затыкая его нормальным поцелуем. Под нежными успокаивающими прикосновениями Минхо расслабляется, весь обмякает, и Чан продолжает ласково поглаживать его по спине, пока не осознает, что после обращения Минхо вообще-то голый и его нужно чем-то накрыть. — Милый, давай оденем тебя, — просит он, оставляя поцелуй на чужом виске. — Ты замерзнешь, если и дальше будешь так сидеть. Милый?.. На каждую фразу Минхо только ближе прижимается к Чану, словно желая слиться с ним кожей и больше никогда не расставаться. — Мне было так страшно, — наконец выдает он что-то, похожее на оформленную мысль. — Там, пока я не мог вернуть контроль над своим телом. Это было так страшно, ты не представляешь. Понимая, что одевание придется отложить на потом, Чан только крепче обнимает Минхо и сочувствующе мычит. — Но когда оно услышало твой голос, — Минхо запинается, — когда я услышал твой голос, я так обрадовался, что не смог сдержаться. Прости, если я слишком сильно!.. — он резко отстраняется, принимаясь судорожно ощупывать торс Чана. — Я не хотел тебя сожрать, честное слово! Я просто… я был так счастлив, что наконец-то понимаю, где и с кем нахожусь. Я так долго был просто где-то, я… не знаю, как здесь оказался. Кто-то сказал мне, что ты меня зовешь… и я пошел. — Ш-ш, теперь все хорошо, — уверяет его Чан с улыбкой. — И со мной, и теперь с тобой. Я все расскажу тебе, когда ты отдохнешь, хорошо? Все остальное неважно. — Хорошо, — шумно вздыхает Минхо. — Хорошо. Похлопывая его по спине, Чан осторожно наклоняется то вправо, то влево, успокаивающе покачивая их и заодно приводя в порядок мысли. Он так невероятно воодушевлен, что не до конца осознает, что Минхо и правда сейчас находится в его руках. Что он живой. Настоящий. Это так переполняет его чувства, что Чан просто не может перестать по-дурацки улыбаться. — Я люблю тебя. Сперва Чан думает, что эти слова вырвались из его рта. Но когда он понимает, что сказанное принадлежит Минхо, он чувствует себя еще счастливее, чем мгновение назад. — Я тоже люблю тебя, Минхо-я, — шепчет Чан. Он прислоняется лбом ко лбу Минхо, шумно вздыхая. — И все-таки, тебе нужно одеться, — посмеивается он. — И поздороваться со своими братьями. Они так скучали, а твоя сущность их спугнула. Минхо недоверчиво вскидывает голову. — Ты забрал моих котов? — его глаза начинают предательски слезиться. — Я считаю, что гордо могу называть их нашими, милый, — уточняет Чан. Минхо издает какой-то очень милый звук, означающий, вероятно, что он в восторге. — Выходи за меня, — скулит он, быстро целуя Чана в губы. — Это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил. — Я приму это за комплимент, — смеется тот, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они наконец находят в себе силы подняться. Как только Минхо все-таки одевается, он не поддается на уговоры Чана хотя бы перекусить и упрямо идет выискивать по квартире котов. Едва услышав ласковый голос хозяина, они сперва недоверчиво, а потом со всех лап несутся ему навстречу. — Они такие толстенькие, зачем ты их так откормил?! — громко возмущается Минхо, тиская по очереди всех троих. Они душераздирающе мяучат, требуя как можно больше внимания каждый к своей персоне. — Если хочешь, посади их на диету, — пожимает плечами Чан. — Я ни в чем не виноват. — Как же, — ворчит Минхо. И пока он продолжает сюсюкаться с котами, Чан, наблюдая за ними, понимает одну простую истину: все наконец вернулось на свои места. Его дом вернулся. Можно продолжать жить.