Имя Сентября

Их первая встреча, донельзя странная, происходит в середине сентября, через сутки после шестнадцатого дня рождения Джисона. Вместо пышного букета в руках Хана – бордовый лист японского клена, а роль миёккука исполняет зажатый в зубах кимбап с сыром. Такой вот подарок для Минхо, хотя по сути должно быть наоборот. Рациональный тип мышления, свойственный Ли, долгое время мешает принять эту простенькую истину, но по факту все так и есть. Та осень помнится Минхо особенно жаркой, сухой, без привычных для сентября частых дождей – типичное позднее лето, лишь прикинувшееся сменой сезона. Девушки щеголяют голыми коленками, не прикрытыми микроскопическими юбками, а парни сплошь одеты в шорты и шлепки на босу ногу. Однако во второй половине месяца жители столицы в полной мере ощущают обманчивую ласковость погоды – по ночам температура падает на добрый десяток градусов, если не ниже, – и без курток и джинсов уже не обойтись. Тем не менее, пока еще горожане могут себе позволить не упаковываться в плотные одежды и пофорсить в тонком трикотаже и платьях. Именно поэтому контраст между подростком, утопающим в свободном свитере, поддетым под парку, подбитую искусственным мехом, и его ровесниками, рассекающим по улицам Сеула в футболках, мгновенно бросается в глаза. Таким Минхо и запоминает Джисона в их первую встречу: пухлощеким, одетым не по погоде подростком, сосредоточенно жующим дешевый кимбап.

***

Минхо выкидывает из сна с такой силой, как будто кто-то пинает его в спину. Ли недоуменно трет глаза, пытаясь вспомнить, где и зачем находится. - А-а… это же парк… – стонет он, разминая шею, затекшую от неудобного положения. На Минхо обрушивается какофония, сотканная из детского визга, воплей мамаш и чириканья голодных воробьев, скачущих под ногами. Над головой сомкнули ветви японские клены, успевшие обмакнуть листья в багрянец. По виску медленно сползает капелька пота. Носки белых кроссовок покрыты толстым слоем сухой дорожной пыли. – Блин, точно, я же шел домой… – Ли тянет молнию ветровки вниз, и полы куртки разлетаются в стороны черными крыльями. Сентябрьское пекло изводит его третью неделю – кому-то жаркая городская осень в радость, но не Ли Минхо. Ему бы дождя, влаги, прохладного ветра, дующего с берегов Желтого моря, а не дикий, отупляющий мозг скачок температуры. Весь день Ли клюет носом – в автобусе, на лекции по этике, в шумной столовой, и даже во время бесконечного монолога Ким Хи, двоюродной сестры, упивающейся самобичеванием в честь очередного расставания с очередным парнем. От внимания кузины не ускользает многозначительное молчание младшего родственника и, в конечном счете, она обиженно бросает трубку. Во время обеденного перерыва Минхо безуспешно пытается запихнуть в желудок пару ложек супа, но быстро сдается и отодвигает тарелку в сторону. Ненмён в сентябре в студенческой столовой уже не подают, но насильно пихать в себя горячие блюда Ли считает аналогом пыток. Вообще-то он любит традиционный корейский подход к еде, но не в аномальную осеннюю жару. Подсевшие за его стол однокашники, староста группы Ким Сынмин и местный аналог самой популярной девочки потока Хван Хенджин, полностью разделяют мнение приятеля – они вяло ковыряются в жареном рисе, налипшем на края тарелки и переговариваются между собой односложными фразами. - Это какой-то пиздец! – жалуется Хван. Выкрашенные в пшеничный цвет волосы липнут тонкими прядями на лицо юноши. На досуге Хенджин подрабатывает моделью, рекламируя, в основном, одежду локальных молодежных брендов или языковые курсы, и частенько примеряет на себя разные образы. На этой неделе он – примерный студент, сын маминой подруги и будущий завидный студент. Вот только в жизни он образцовый гей и тот еще прогульщик. – Почти сорок градусов в середине сентября. Мир двинулся, не иначе… - Может, где-то произошел выброс энергии, – Сынмин деловито поправляет съезжающие на кончик носа очки бренда Dior. Точнее, оправу, лишенную стекол. Фальшивка, как и весь образ Кима – за вежливостью старосты прячется отпетый матерщинник, а образ скучноватого студента с лихвой окупается воскресными гулянками по злачным местам Инчхона. Сынмин с Хваном стоят друг друга. В целом, они неплохие ребята, отличные приятели, неглупые люди, но… для Минхо такие игрища с человеческим разумом неинтересны. Впрочем, для кого и он сам излишне прямолинеен, а его откровенность часто воспринимают за грубость. Ну и черт с ним. - Что за энергия? – интересуется Хван. Он со вздохом швыряет палочки в тарелку. Металл громко звенит, вызывая шепот среди остальных студентов, с интересом вывернувших шеи в сторону компании старшекурсников. – Космическая? - Забей, – бурчит Ким. Он выуживает из кармана айфон последней модели и без интереса глядит на экран. Звонящий – очередная девуля, подцепленная на последней вечеринке, наверняка дико хорошенькая, с длинными ногами и волосами, готовая ко всему и везде, и непонимающая, что ее время закончилось в туалетной кабинке, после быстрого отсоса. - Ты еще более мерзкий, чем я, – констатирует Хван, наблюдая за реакция друга. Сынмин сбрасывает звонок и с каменным лицом отправляет телефон в карман. – Расстанься с ней по нормальному. Сынмин облизывает сухие губы. Он тянет руку к кувшину, до краев наполненному ледяной водой – обязательный предмет на каждом столе в столовой, – и поднимает стеклянную крышечку, предотвращающую попадание в жидкость мелкой пыли и грязи. – Нашел кому давать советы, – Ким аккуратно, не проронив ни единой капли на стол, наполняет стакан водой. Кадык ходит вниз-вверх, пока юноша пьет. Полностью опустошив стакан, Сынмин промачивает салфеткой влажные губы. – А как у тебя на личном фронте? – он разворачивается к Минхо лицом. – Появился кто-нибудь? - Кроме трех котов и бесячей соседки по лестничной площадке? – Ли оттягивает ворот футболки кончиками пальцев, пытаясь пропустить немного воздуха к коже. – Нет, – он мотает головой. Считав немой вопрос в глазах Сынмина, Ли пытается перевести ответ в шутку. – Я даже с лобковыми вшами не могу подружиться, – Минхо растягивает губы в улыбке. - Врешь, – выдыхает Ким. – Твоя последняя была… ничего. Приятная. Неглупая. - Она страдала аллергией на котов, – напоминает Ли. В его съемной квартире, доставшейся по знакомству от тетки, было прекрасно все, – стоимость аренды, расположение, новая кухонная техника и приличный ремонт, – все, кроме хозяйки, наотрез отказавшей в содержании домашних животных. Любых, вплоть до рыбки. Так что Минхо, любовь к кошкам у которого родилась впереди него самого, пришлось дарить чувства уличным бродягам в количестве трех штук. Каждое утро и вечер он проводил на скамейке у круглосуточного магазинчика на углу улицы, наслаждаясь звуками сытого урчания троицы котов – двух рыжиков и одного пёстрыша. Ли кормил и гладил котов не менее двух раз в день, а то и чаще, наслаждаясь общением с усатыми подопечными, и, само собой, те с благодарностью терлись мордочками о ноги своего благодетеля. Мелкие шерстинки оставались на одежде и обуви, сколько бы не прошло химчисток, а запах кошачьих лапок и шкурок намертво въедался в ладони и кожу. То, что доставляло Минхо искренне удовольствие, стало, в конечном счете, главной проблемой в отношении с тогдашней девушкой, Юми. Главной, но не единственной. В конечном счете, Ли пришел к выводу, что аллергия стала подходящим предлогом для разрыва. Однажды, во время дружеской посиделки, он поделился подозрениями с Сынмином, и, о, чудо! тот согласился со словами друга. Кажется, тогда Ким назвал Юми «неживой». Странное определение, что ни говори, но именно оно наиболее точно подходило для описания отношения пары на протяжении всего времени, что они провели вместе. Никакое. Неживое. Ни рыба, ни мясо. Без искры. Без… любви. С Юми не ощущалось тепло, не было простой человеческой неловкости, шутливости, может, даже глупости. С ней Минхо не чувствовал себя дома и не хотел стать домом для нее. Ему было… обычно. А так жить он и сам по себе мог. Реальность продолжала подкидывать ему варианты, в которые он смотрелся будто в зеркало: прагматичные, спокойные, выверенные. Но Ли знал – он жаждет другого, легкой безуминки, которой сможет отдаться полностью, не потеряв при этом своей сути. Человека, которому подставит плечо. Кого-то, кто все еще искал дорогому к нему и просто немного заплутал по пути. Такое простое и, одновременно, сложное уравнение. - Да, я помню, – голос Сынмина возвращает Минхо из воспоминаний в реальность. – Затыка, конечно, – Ким понимающе хмыкает, будто с легкостью считывает мысли друга. - Это не проблема, – влезает в разговор Хван. Бац! И атмосфера из тягостно-грустной становится повседневно-привычной. Наверное, Хенджина нужно поблагодарить за столь полезное умение разряжать обстановку. – Приходи в клуб «Захария», и насекомые станут меньшей из всех проблем, которыми тебя смогут там наградить, – заверяет Хван. - Нет уж, я лучше потрачу деньги с подработок на что-то более стоящее, чем лечение от венерички, просвещенный ты наш, – Минхо заглушает рвущийся из груди смех, кашляя в кулак. Иногда Хенджину лучше все-таки промолчать. - Я не о себе рассказываю вообще-то! – возмущается Хван. - Ну да, ну да... – кивает Ким. – Напомнить, как ты рыдал до синих соплей в том году, когда решил, что помираешь от хламидиоза? - Заткнись, Сынмин! – шипит Хван. – Или я расскажу твоей новой пассии про всех твоих баб. - Нашел чем напугать! – со монументальным спокойствием отвечает Ким. – У этой крутышки их было в три раза больше, чем у меня. Я просто щенок на фоне ее достижений. - А-а-а, да ты нашел девушку своей мечты! – смеется Минхо. – Наконец-то! - Осталось только добиться того, чтобы и она увидела во мне мужчину своей мечты. - С твоими-то талантом к подковерным игрищам? Она будет идиоткой, если упустит такого героя, как ты, – отпускает едкое замечание Хван. - Ковер всегда можно заменить шелковыми простынями, тоже мне проблема, – парирует Ким. Минхо с легкой улыбкой смотрит на друзей, чья шутливая перепалка постепенно теряет накал. Столовая пустеет, а горячий суп постепенно остывает. Края тарелки блестят от толстого слоя жира, что никак не способствует появлению аппетита, но, пытаясь приглушить голод, Минхо накручивает на палочки небольшое «гнездо», слепленное из рисовой лапши, и отправляет в рот. Сынмин с нескрываемым сочувствием наблюдает за тем, как Ли медленно жует липкую массу. Беседа иссякает. Подхватив раскиданные по стульям вещи, среди которых эксклюзивного шмотья тянет на несколько тысяч баксов, Хван уносится в коридор – его ждет лекция по этике (нужная вещь!) и вечерний показ в одном из клубов Хондэ. Сынмин перемещается в актовый зал – через два дня он должен сопровождать группу хубэ, в количестве тридцати человек, в Leeum, музей искусства компании Samsung. Экскурсия стала возможной, благодаря личным связям отца Сынмина, президента компании по производству замороженной продукции, но решение организационных вопросов Ким взял полностью на себя. Отличная строчка в резюме. По просьбе Сынмина, Минхо тоже вносит небольшой вклад в готовящееся мероприятие: он отвечает за организацию питания. Ли справляется со поставленными задачами довольно быстро, за несколько дней, но проклятая жара, вкупе с высокой влажность, вынуждает его озаботиться запасным планом на случай, если кто-то предпочтет холодные блюда горячим и существенно обогатить выбор напитков, беря во внимание индивидуальные предпочтения студентов. Они с Кимом в десятый раз сверяются с меню, обновляют состав блюд и производят информационную рассылку участникам мероприятия. В личку летят восторженные отклики. Ким остается доволен реакцией, разве что просьбы добавить в меню мороженое вызывают у него раздражение. - Им тут что – ресторан?! Минхо смеется. - Думаю, этот вопрос можно решить дополнительной сумкой-холодильником. - А магазины им на что? Обойдутся. - Поставь цену в два раза выше, – предлагает Ли. - Это само собой. Но все равно, они охренели, – ворчит Ким, устало потирая переносицу. В конечном счете, Ли решает взять тайм-брейк. Оставив Сынмина разбираться с финальным созвоном с работниками музея, он покидает душные стены университета. Медленно шагая по узенькой улочке, он рассеянно размышляет о том, что, возможно, ошибся с выбором факультета. Добровольное участие в самопальном кейтеринге доставляет ему искреннее удовольствие; ему нравится кормить людей и котов; нравится дарить им чувство спокойствия и уюта. Забавный факт: себе он готовит быстро, без особых изысков. Но в блюда, сделанные для других людей он вкладывается весь без остатка – ищет тонкий баланс вкуса, подбирает лучшие ингредиенты, экспериментирует с приправами и соусами. Ли счастливо улыбается, видя, как пища, приготовленная его руками, сметается с тарелок в мгновенье ока. В такие момент, он словно прикасается к вселенной. И все же… все же чего-то не хватает. Главного ингредиента. Кого-то важного. Того, кто создан главным потребителем блюд, созданным Минхо. Где он… или она? Где… Глубоко поглощенный в мысли и накатившую за день тяжелую усталость, скопившуюся в теле и разуме, Ли заруливает в кленовый сквер, разбитый в пяти минутах от дома. Он опускается на свободную скамейку (вот настоящее чудо!), сжимая в руке бумажный стаканчик с ядреным экспрессо, но кофе действует на Минхо совершенно противоположным образом от заявленного эффекта. Едва пригубив напиток, Ли проваливается в сон. Над стаканчиком с остывшим кофе кружит поздний шмель, клены трясут тонкими ветвями, швыряясь в гуляк порцией листьев, а из другого Сеула, залитого дождем, впервые прибывает гость по имени Хан Джисон. Поначалу Джисон воспринимается Минхо продолжением сна, остаточным образом из грез, но очень скоро Ли понимает – Хан реален. Просто он пришел из другого мира. Фантастика? Но нет, вот он, здесь – сбежавший от отцовского гнева подросток, случайно нашедший проход в одну из версий параллельных миров. Ответ на тысячи вопросов Ли Минхо. Джисон похож на пугливого котенка – приручать его, сродни дрессировке дикого животного, не привыкшего к ласке и доброму слову. Он двигается очень осторожно: отчасти от постоянной боли в мышцах, отчасти – из-за страха разозлить собеседника и нарваться на драку. Тело подростка сплошь покрыто свежими и заживающими синяками, и размашистые свитера, в которые он кутается, как нельзя лучше подходят для того, чтобы спрятать следы побоев. Лицо Хана остается до поры до времени не тронутым – глава семьи боится осуждения соседей, живущих в другом Сеуле. Но Минхо знает, это лишь вопрос времени. Этот, солнечный, Сеул мгновенно очаровывает Джисона. Оно и неудивительно. Кому бы не понравился городской повседневный шум, не несущий опасности, сытный обед, приготовленный новым другом-хеном, и черничный лимонад, о которой в дождливом Сеуле слыхом не слыхивали. Джисон сбегает в приветливый город ежедневно, виртуозно избегая встречи с отцом, благодаря чему щеки мальчишки приобретают здоровый розовый цвет, а количество синяков снижается втрое. Хан заметно прибавляет в весе, благодаря стряпне Минхо, простой, но вкусной и полезной, понемногу учиться дерзить и впервые в жизни совершается поездку на колесе обозрения. - Обалдеть! – вопит он, покидая кабинку «Сеульского глаза-близнеца». – У меня дома даже близко таким не пахнет! – говорит Хан и просится на второй заход. Благо соседи по аттракциону не в состоянии правильно понять суть слов подростка. По их мнению, мальчишка – гость из провинции, впервые прокатившийся на колесе обозрения, и люди снисходительно усмехаются, рассаживаясь по местам, согласно купленным билетам. А вот Минхо приходится частенько ловить тонсена, дабы тот не брякнул чего-нибудь уж совсем странного. Например, в том Сеуле постоянно идут дожди, невзирая на смену сезонов. В другой столице на вершине хит-парадов поп-музыки главенствует неизвестная Ли женская группа, башня Намсан пережила в 2020 году крупный пожар, кардинально изменивший образ сооружения, а ручей Чхонгечхон по-прежнему скован тисками скоростной магистрали. Там многое обстоит иначе, даже президентское кресло занимает другой человек, но, неизменно, пожалуй, только одно – вражда с ближайшим территориальным соседом. Минхо с печалью осознает, что ненависть частенько оказывается сильнее любви, но сам он не собирается сдаваться на милость судьбе и человеческих порокам. Ли старается сделать все, чтобы Джисон во время своих вылазок чувствовал себя в его мире, как дома. Он кормит Хана вкусной едой, водит на премьеры арт-фильмов, которые тонсен посещает с выпученными от удивления глазами, и упускает момент, когда заблудившийся «котенок» превращается для него в самого дорогого человека. Минхо прячет Джисона ото всех, друзей и семьи, не желая ни с кем делить его внимание, и с неохотой признает, что руководствуется не только опасениями случайно выдать чужеродную природу тонсена. Просто Ли хочет Хана только себе. И тот факт, что Джисон полностью разделяет его желания делает Минхо по-настоящему счастливым. Лучшее блюдо обретает своего едока. Двуспальная кровать становится занятой. Вода в чайнике исчезает со скоростью ветра, а полки холодильника забиты свежайшими продуктами. Дни и ночи, наконец, обретают смысл. Пока странная реальность альтернативной вселенной не щелкает его по носу. Минует полгода с момента знакомства Ли и Хана, прежде, чем Минхо решается узнать судьбу «альтернативных» Джисонов, и решает начать со своего мира. Кто бы мог подумать – Минхо совершенно не радуется результатам поисков. Другой Сеул оказывается единственным миром, в котором Хан Джисон существует и жив. Пока еще жив.

***

- Ну… – Джисон прячет взгляд. – На самом деле, этот мир не первый, в котором я побывал. До него было еще три… а, нет, погоди – четыре! – Хан спохватывается. Он деловито загибает пальцы на правой руке один за другим, а физиономия приобретает столь забавный видок, что в другой раз Минхо точно не сдержался бы и захохотал во все горло. Но прямо сейчас Ли не смешно. Совсем. Ни разу. Ему грустно. И немного страшно. Поэтому Ли просто смотрит на Джисона, не проронив ни слова, и в его молчание скрывается целый хор голосов, рыдающих о поруганном детстве и юности сентябрьского найденыша. – Выходит, этот Сеул – пятый, – Хан вскидывает голову. Его глаза встречаются со взглядом Минхо, и на губах вспыхивает робкая улыбка. – Пятый раз – счастливый, – говорит Джисон. – По крайней мере, для меня. - Для нас, – поправляет его Минхо. Существование «последнего» Джисона лишь вопрос времени. Сколько Хану отпущено, никто из них сказать не может. Может, год. Может, два. А, может, и пару дней. – Для нас, – повторяет Ли. Горло сводит горькой судорогой. Он ощущает абсолютное бессилие из-за того, что не в силах помочь Хану. И нету чувства ужаснее. Предчувствие настоящей осени, тлена и умирания – вот что это такое. На самом деле, Джисону тоже страшно, уж всяко страшнее Минхо, просто он старается не показывать виду. Получается, в общем, неплохо, вот только за год Ли успел неплохо изучить привычки тонсена за год знакомства – то, как он тихонько вздыхает, когда расстраивается, то, как выгибает бровь и багровеет щеками, как злиться. Всякие незаметные чужому глазу мелочи. Но Минхо видит всё. Ах, если бы он мог защитить Джисона или просто поменяться с ним местами, как в сказке! Но воображения вселенной хватило лишь на то, чтобы ненадолго пустить Джисона в другой мир, где он почувствовал себя важным и нужным, где он узнал, как люди могут любить. - Ага. Да, – Хан трясет головой. – Точно. - Останься, – просит Минхо. Он отказывается понимать, почему Джисон должен вернуться домой, в город. Где его не ждет ничего, кроме дождей и синяков. В другом Сеуле его поджидает смерть, Ли в этом уверен, а здесь ему дарят любовь. Так почему? Вопрос, остающийся без ответа. Джисон так ни разу и не объяснил, почему его тянет туда, в темный город, столицу муссонов, будто он кочующий журавль, подчиняющийся древнему инстинкту перелетной птицы. Минхо обещает сделать через друзей Сынмина новое удостоверение личности для Джисона и помочь с работой. Ли готов даже отпустить его от себя, если это гарантирует сохранение жизни Хану; но только не обратно, не туда, где свет угасает, едва зародившись. Здесь, в солнечном Сеуле, «местный» Джисон умер почти три года назад – по странному, жутковатому стечению обстоятельств от рук собственного отца. В других мирах причины гибели были различны, но не в одном из альтернативных вселенных Хан не дожил и до двадцати лет. Схожесть судеб двух Джисонов наводит Минхо на подозрения, что появление «другого» Хана могло и не быть игрой вероятностей. По-видимому, это шанс; один на миллион пропавших жизней. Дверь, однажды отворившаяся, может закрыться снова, на сей раз навсегда, и Минхо не должен позволить произойти подобному. Он прилагает нечеловеческие усилия для того, чтоб Джисон больше не покидал этот Сеул, но все напрасно. Хан как вода, как солнечный свет. Джисон неуловимо проходит сквозь пальцы и бесконечно извиняется за доставленные неудобства – единственная черта характера, выводящая Минхо из равновесия. - А ты не думал о том, что все происходящее делается… не знаю, как там, высшими силами, да? В общем, делается не для тебя, а для него, – Сынмин слушает любую выданную информацию со стоическим спокойствием. Новость, что друг едет крышей, сожительствуя с пришельцем из параллельной вселенной он принимает как данность. Невероятное умение держать себя в руках по поводу и без. Пережитая безответная любовь делает Кима настоящим философом. И как любой стоящий философ, он – пессимист. - Что это значит? – Минхо холодеет. Он отлично понимает, на что намекает Сынмин, но не хочет соглашаться с вердиктом. Нет, он не болен. Просто… просто у них с Джисоном почти не осталось времени. - Наслаждайся, друг. И дай насладиться ему. Похоже, этот парнишка разбирается в законах невербальных запросов ко вселенной получше тебя, – с некоторых пор Сынмин нашел удовольствие в курении, и теперь часто проводит перерывы между лекциями с зажатой в пальцах сигаретой под навесом, залипая на городской пейзаж. – Каждый из вас получил то, о чем просил. Ты – того, кому можешь отдать любовь и заботу, а он – того, кто даст ему все это. О большем вы не просили, и совсем забыли о времени. Так что все по-честному, Минхо. Будешь вспоминать… – Ким обрывает фразу на полуслове. – Не держи его за дурачка, Минхо, – Сынмин швыряет недокуренную сигарету в урну, стоящую поодаль, и скашивает глаза влево. Его внимание привлекла мягкая игрушка, купленная в отделе детских товаров местного супермаркета. Плюшевая белка с пухлыми щеками выглядит чуть не полной копией Джисона, разве что передние зубы поменьше. – Хенджин отчисляется, ты слышал? – Ким щурится от яркого солнца. Погода повторяет полный круг, и стоящий на дворе сентябрь становится неотличим от прошлого. - Все мы знали, что это однажды случится, – роняет Минхо. Пальцы сжимают пакет с игрушкой, и целлофан издает громкий специфический хруст. - Ну, в конце концов, он выбрал Париж… Ничто не может оставаться неизменным. Мир – это не кусок янтаря, с завязшей доисторической мухой в смоле. - Побуду немного старпером и скажу, что не все изменения приводят к лучшему? - В личном плане? Возможно. Смотря, какие изменения. Но в глобальном смысле вселенная с тобой не согласится. Минхо понимает. Минхо даже почти соглашается со словами Сынмина. Но его личная вселенная желает покоя и нетронутой жизни Хан Джисона. Увы, у глобальной версии миропорядка совсем иное мнение.

***

- Хен… – Джисон несильно трясет Минхо за плечо. Ли улыбается сквозь дрему – еще толком не проснувшись, он узнает тепло ладони приятеля по той самой трогательной мягкости, которую в первый день знакомства едва не спутал с прикосновением кошачьей лапки. – Хе-е-е-е-н… – тянет Джисон. – Я пришел, – Минхо продолжает сидеть, не поднимая век, с наслаждением вдыхая запах гостя, который тот принес с собой – аромат другого Сеула, утопающего в затяжных дождях, горячих марципановых булочек, ванильной колы и новых учебников. Запах, благодаря которому визит Джисон не оставался незамеченным. - Я вижу. - Каким образом? – фыркает Хан. – Ты же не открываешь глаз, – он грузно опускается рядом с Минхо, предварительно смахнув с деревянной поверхности парковой скамьи несколько кленовых листьев, окрашенных алым. Этот сквер стал их Меккой, маяком, на чей свет они ориентируются. Даже если оба Сеула исчезнут или изменятся до неузнаваемости, то дорожка, выстланная алыми кленовыми листьями, приведет их друг к другу. - Я слышу тебя. Чувствую. - Вот как… – откликается Хан. - Угу… – Ли медленно поднимает потяжелевшие от сна веки. Ресницы размыкаются. В лучах осеннего солнца, отчаянно цепляющегося за очередной побитый температурный рекорд, влажно блестят темно-карие глаза. – Ты пахнешь… – Минхо поворачивается к Джисону, но невысказанные слова застревают в горле рыбьей косточкой. Едва расцветшая улыбка гаснет. На щеке друга расплывается свежий синяк – дело рук отца Хана, с каждым днем все сильнее теряющего связь с трезвой реальностью. «Ты пахнешь сентябрем, – хочет сказать Ли. Ты пахнешь печалью», – думает он. Губы Джисона искривляются в горькой усмешке. - Зато глаз цел, – Хан касается кончиками пальцев распухшей скулы, но морщится от боли, издав тихий вздох. От его внимания не ускользает помертвевшее лицо Минхо, сжатые в кулаки ладони и напряженные плечи. – Знаешь, хен, – произносит Джисон. Между ним и Ли – жалкие десять сантиметров, но кажется, будто их разделяет целая миля. Больше всего на свете Джисон хочет сократить это расстояние. А еще – выжить. Выпить айс-американо, полистать новую главу «Кагурабачи» и прокатиться на знаменитой «Черной дыре 2000». На самом деле, планов у него выше крыши. Но для их осуществления надо попытаться дотянуть хотя бы до весны. И согласиться принять помощь Минхо. – Хен, – каждое слово дается Джисону с огромным трудом. Ему придется не просто отказаться от своего мира, каким бы тот ни был дрянным. Хану придется смириться с тем фактом, что собственная семья убивает его – медленно, мучительно, каждый день; мать – деланным равнодушием и притворствам, а отец – всем, чем под руку попадется. Дом, который когда-то источал любовь, оказался смертельно и безвозвратно отравлен. Но Джисон хочет жить. – Хен, я все обдумал. Может, ты прав, и здешний Сеул действительно – то самое место, в котором я могу остаться. Вместо ответа Минхо тянется к Джисону и оставляет на пылающий болью щеке легкий след поцелуя. «Останься», – думает он. – «Просто останься и никуда не уходи». Но Джисон уходит; по его словам – в последний раз. Он обещает вернуться. Но, увы, клятву свою не держит. Пролетает осень, наступает зима, сменяющаяся весной, и новый сентябрь Минхо встречает в одиночестве. Он раскладывает сезоны пестрым карточным веером, и прежде чем вселенная решает предложить сыграть новую партию в игру невероятных возможностей, минует пять лет. Пять долгих лет без Джисона. В конечном счете, благодаря случайно найденной лазейке между мирами, Хан снова оказывается в сквере на окраине осеннего Сеула. Забавно – но, кажется, он ни на месяц не повзрослел с той минуты, как покинул сентябрьский парк. На Джисоне надета все та же видавшая виды парка цвета хаки и потертые мартинсы. Шею обхватывает серый шарф, а кончики пальцев едва выглядывают из длинных рукавов свитера. Хан одет не по погоде. Прямо как в первый день знакомства с Минхо, – и осознание этого факта заставляет Ли похолодеть. «Что происходит? Я не понимаю…» - Кто ты? – шепчет Минхо. – И что, черт возьми, произошло после твоего ухода? Джисон с изумлением глядит на незнакомца, в чьем взгляде плещется тоска и горькая радость. Хан убежден, что он никогда прежде не встречался с этим красивым человеком, так же, как и полностью уверен в том, что еще вчера на месте сквере стояла дешевая закусочная, а не ровный ряд деревянных скамеек, подпирающих старые клены. Взгляд Ли скользит по лицу Джисона и замирает, обнаружив длинную, почти зажившую царапину, пересекающую подбородок. Дело рук отца Хана. Прямо как в тот самый день, когда спасающийся от пьяного родителя мальчишка нарушил тонкую грань энергетической материи, разделяющей миры-близнецы, и вторгся в параллельное измерение. Минхо издает горестный вздох, и версия Джисона 2.0 таращится на него с пугливым любопытством. Теперь Ли знает, что произошло. Джисон не нарушал данной клятвы – он просто не смог вернуться. Отец все-таки добрался до него, и, скорее всего, кости Джисона тлеют в дождливой земле другого Сеула шестой год подряд. - Кто ты? – без особой надежды спрашивает Минхо у мальчишки, повторившего судьбу своего предшественника. – Фантом? Версия 3.0? Плод моего воображения? Насмешка вселенной? Кто? Ни в одном из миров тебя не должно было остаться… Джисон сам так говорил… поэтому он был последним. Мой Хани… А ты кто тогда? – голос Минхо затихает. - Я? Хан Джисон, – пожимает плечами незнакомец с лицом любимого человека. Он неуверенно переминается с ноги на ногу и, опустив глаза, Минхо замечает деталь, которой прежде не видел – шнурки на ботинках «версии 3.0» разного цвета. Черный и бежевый. Это странно. Очень странно. Новый штрих в образе. Что это может значить? Намек? Еще одна возможность? Другой путь? Ли с раздражением хмурится – он полностью осознает растерянность «другого» Джисона, не понимающего ни секунды из происходящего вокруг, но не может сдержать эмоций. Минхо устал и голоден. Он хочет домой – в небольшую светлую квартирку с двуспальной кроватью и собственноручно отремонтированной ванной комнатой. В платяном шкафу до сих пор висят свитера его Джисона, а старенькая софа, приютившаяся в тесной гостиной, все еще источает аромат его тела. Ли устало закрывает глаза. В ушах звучит голос Джисона и шелест кленовых листьев. Минхо не терпится уйти. Минхо жаждет остаться. Он лелеет глупую мечту о новом шансе, данной капризной судьбой, размышляя об очередном сбое матрицы, – откате во времени, допущенном высшими силами; – и думает о том, что в этот раз постарается сделать все от себя зависящее, чтобы Хан 3.0 дожил до глубокой старости. - И я… – голос «другого» Джисона дрожит. – Кажется, я заблудился. Где я вообще? Что это за место? Здесь всегда стояла кафешка с дурацкими надписями, – разлепив ресницы, Ли со слабой улыбкой наблюдает за тем, как беглец из параллельного мира пугливо озирается по сторонам. Похоже, что в его версии вселенной на месте кленового сквера располагалось что-то принципиально другое. Минхо вздыхает. - Дома, – отвечает Ли, и глаза «другого» Джисона смешно округляются. - А? Минхо улыбается: конечно, этот парнишка – Хани, кем же еще он мог быть? Те же глаза. Те же пухлые розовые щеки. Та же невинность. Пока еще невинность, которой в недалеком будущем предстоит быть потерянной на скрипучей софе. - Ты – дома, Хани, – все шансы должны быть использованы – так считает Минхо. Эту мысль в его голову вложил никто иной, как ушедший возлюбленный. Что, если других шансов больше не возникнет? Что, если вселенная исполнила последнее желание умирающего от побоев Джисона вернуться к хену, даже если оно вынуждало совершить обратный прыжок во времени? Хан Джисон это все еще Хан Джисон, и всегда им будет. Пришло время вселенной исполнить желания Ли Минхо – и наконец-то, Хан вернулся домой.

***

Шаги несли Хана все дальше и дальше – к свету, подкрашенному алыми кленовыми листьями и долгим ожиданием его возвращения. Джисон закрыл глаза и улыбнулся. Его последний вздох в дождливой столице стал первым в другом Сеуле. Дверь затворилась. В воздухе запахло солнцем и горячем кофе.