Лёд - это ты, я вижу в нём себя

— Привет, я Пак Чи-Чимин, — в крохотной кухне, где от раковины до угла обеденного стола всего один шаг, кажутся не уместными глубокие поклоны в пояс. Мама с сыном сидели на единственных двух стульях, третий занял истасканный серый рюкзак с пожитками. Мама попыталась сделать вид, что очень рада, и с умилением протянула мальчику руки для объятий, в которые его подтолкнул отец, едва вернувшийся с этим пацаном из города. Юнги не был впечатлен новоиспеченным братцем, и все здесь разделяли его чувства, просто он был честным. — Он теперь будет жить с нами, — изрек отец. — Буду, — закивав, тут же согласился Чимин. Тогда Юнги вышел из дома, хлопнув дверью. *** Теперь Чимину двадцать шесть. За плечами успешная карьера, оборванная на пике развития. Он живет один в небольшой квартире в центре, потому что родители сказали, что ему давно пора приспосабливаться ко взрослой самостоятельной жизни и перестать цепляться за прошлое. У него есть абонемент на детский каток с безопасными коньками, так как на большой его больше не пускают из-за прогремевшей на всю страны травмы. Там преподает его хороший тренер, она дает ему кататься вечерами, чтобы не мешать группам заниматься, а ещё у Чимина есть проездной на все виды транспорта, но он любит автобусы. Много места, обычно мало людей, большие окна. Иногда в моменты грусти он дышит на них горячим паром и потом рисует снежинки. Снег. Ему всегда он нравился. Большую часть жизни он посвятил катку, и его старший брат был всегда холодным, как лед. Чимину не нравятся телефоны и любые другие гаджеты, однако в большом городе ему нужно было приспосабливаться жить одному, а потому отец помог настроить ему голосовой помощник, которому нужно было лишь сказать, куда ему нужно пойти или кому позвонить, и тот сам со всем разбирался. А ещё шрифт у него на экране был до смешного огромным, и после пару раз кинутых в его сторону издевательских смешков от сверстников, Чимин старался прятать свой экран ото всех и не смотреть в него на людях. А ещё у Чимина была мечта. Большая и сильная. Она никак не была связана со льдом и фигурным катанием, но была связана с человеком, который привил к нему эту любовь. Мечта, чтобы они всегда были вместе — мама всегда была строже с ним, чем папа, и всегда осекала Чимина на этих словах, требуя не говорить глупостей. Как оказалось, это действительно оказалось глупостью. Никто не может быть вместе всегда. Чимину с его диагнозом трудно заводить новых друзей. А старые без его старшего брата всё реже готовы звать его куда-нибудь, не желая брать ответственность. То, что всегда казалось крепким и нерушимым, как дружба и забота, довольно быстро истлевает и превращается лишь в слабую тень. Чимин знает всё о снежинках, замерзшей воде, о ледниках и зимних краях света. Это его страсть и интерес всей жизни. Например, белый цвет, получающийся из миллионов хрусталиков, напоминал странный белоснежный цвет кожи хёна, а его ярко-синие вены на предплечьях — кристально чистые ледники. У его хёна со снежинками было много общего. Она были одного цвета, и они умели так же быстро таять, превращаясь в воду. *** Юнги до последнего взвешивал все за и против. Отец грозился надавать по шее, если сын решит обидеть Чимина, что, как Мин понял, прочитав пару статей, на самом деле довольно трудно. Аутисты не испытывают эмпатии, если их этому не научить. И всё-таки смотреть на вечно тоскующего у окна пацана всякий раз, когда Юнги собирался на встречи с друзьями, не было уж сил. А потому однажды взял его с собой. — Ты пить-то умеешь? — старший присел на ступеньку крыльца чужого дома, куда Чимин сбежал от громких звуков, и ткнул ему в плечо открытой бутылкой пива. Младший смешно принюхался и всё-таки отпил, а потом выронил бутылку из рук, что расплескала всё и покатилась по ступенькам, а сам замахал руками, кривясь от ужасной горечи и газов. Несмотря на то, что мальчишка испытывал тогда лютый страх за свою жизнь, забавная улыбка Юнги, которую он словил слезящимся глазом, отчего-то не дала панике развиться, как обычно. Позже они почти никогда не разговаривали дома. Шли месяцы, Юнги таскался в ближайшую деревенскую школу и приходил за пару часов до предков, а Чимин всё еще сидел дома. Родаки наняли ему психолога, что приходила на пару часов, занималась с мальчишкой по практикам развития детей с подобной отсталостью в развитии, а потом лишь косвенно затрагивала школьные предметы и мягко интересовалась у Чимина по поводу его мыслей и новой жизни. Его родители — лучшие друзья отца Юнги, скончались, и у них не было других родственников, желавших повесить себе на шею недоразвитого, а господин Мин не потерпел бы, чтобы при нем ребенка отдали бы в детдом. — Эй, слушай, — Чимин полюбил сидеть на подоконнике и пялится на горы, чьи снежные пики отлично были видны из того места на холме, где располагался их доисторический, доставшийся от бабки, дом. Юнги подпихнул его колени, привлекая внимание, чтобы Пак снял наушники и, не заботясь о своем комфорте, бухнулся на пол с раскрытой перед носом книжкой с тестами, которые отрыл в библиотеке. Чимин тут же отдал ему всё свое внимание, потому что не мог сосредотачиваться сразу на двух делах. Юнги плюхнул ему на колени принесенную книжку и протянул карандаш. — Решишь для меня? Тон не приказной, потому что к Юнги старшие довольно часто так обращались и он его просто ненавидел, а скорее как просьба. — Мгм, — Чимин с готовностью кивнул и принялся вчитываться. В свои четырнадцать читал он медленно, и очень долго задумывался над каждым, даже плевым заданием, однако делал всё ответственно и старательно. Юнги наблюдал за ним, перебравшись к противоположной стене, не понимая, почему вдруг возник какой-то интерес. Мин видел, что порой эта психологиня вырывала у мальчишки из рук ещё незаконченные рисунки и схожие крохотные тестики на несколько вопросов, и, хотя Чимин несколько раз повторял, что не закончил и хотел бы вернуться к ним, женщина не разрешала, потому что Чимин был медлительным, а ей не доплачивали за рабочие часы. Вероятно, тогда в Юнги играло чувство жалости и несправедливости к этому мальчишке, что как-то печально всякий раз смотрит на уносящуюся к школьному автобусу толпу ребят, никогда не становясь их частью. Поэтому Юнги вручил ему школьные тесты, чтобы проверить, на какой класс пацан мог бы потянуть. Когда Чимин закончил, была уже ночь. Мама ахнула, когда увидела, что оба так и не сдвинули с места с тех пор, как она пришла с работы, и намеревалась поступить также, как психолог, но Юнги одернул её за руку. — Не мешай, пусть решает, — запретил Мин. Женщина же, как и отец, тряслась над Чимином, как курицы над цыпленком, боясь, что любой ветер может напрочь сломить его. А Юнги был тем самым ветром, буйным и неспокойным, всегда толкающим проверять себя, и поэтому предки так не хотели доверять Чимина родному сыну. И лишь видя, как увлечен Чимин, женщина оставила их в покое. Когда позже ночью Юнги полусонно водил карандашом по вопросам, проверяя ответы, он понял, что не нашел ни одного неверного. Тесты были за седьмой класс. Оказывается, Чимин не был глупым, какими было принято считать детей-аутистов. Ему лишь надо было немного скорости. И Юнги знал, как это исправить. *** У Чимина была традиция. Каждый год, десятого октября ехать на озеро с коньками. Врач запретил ему кататься, тренер запретил вставать на лед в одиночку, и всё время до этого дня Чимин честно соблюдает их указания. Но один день в году он не чувствует никаких угрызений совести, катаясь в одиночку по не всегда хорошо замерзшему горному озеру. У него есть права, для людей с его диагнозом довольно просто водить машину — он запоминает всё, что ему говорят, структурирует информацию в обширные планы, и действует точно по инструкции: — пристегнуть ремень — завести двигатель — проверить уровень масла и топлива — включить ближний свет — поставить рычаг передач в положение Д — плавно отпустить стояночный тормоз (словно мягко отталкивается носком конька по очень скользкому люду) — тронуться с места Чимин всякий раз тихо нашептывал себе под нос каждый пункт, прежде чем тихо выехать с подземной парковки. Машиной он пользовался только в этот день и тогда, когда нужно было проведать родителей. Они так и не привили ему за все годы жизни вместе требуемые сыновьи чувства вроде долга, любви, желания увидеть. Казалось бы, Чимин этому необучаем — любимая фраза врачей — и всё же один человек таки смог научить его всему этому. По традиции он останавливается на заправке уже за городом, чтобы купить себе ужин и завтрак, а потом паркуется уже у усадьбы одной аджумы, что уже давно не сдает комнаты в аренду, так как уже стара, муж умер и содержать комнаты в чистоте слишком тяжело, но всегда припасает для Чимина местечко в одном из бараков на ночевку. Оставив у неё во дворе машину, Чимин надевает пальто, берет коньки и без телефона идет к озеру. Там он скидывает туфли, приседает на валун, начавший осыпаться с годами, профессиональной привычкой завязывает длинные шнурки и выходит на озеро. Откатывает всегда одно и то же — последнюю программу на льду, которую они ставили вместе с братом. И каждый раз Чимин выкладывается, как на настоящем выступлении. Прикрывая глаза, вольно размахивая руками, он видит огромный олимпийский стадион, трибуны и матовую крышу, вокруг в отдалении катаются другие фигуристы в голубо-белых мастерках. И Чимин может даже услышать голос за спиной, въедливый и противный, но до щемящего сердца родной: — Мин Чими-ин! Ещё один такой выкрутас, и ты пойдешь домой пешком! Сейчас Чимин фыркает, делая аксель и взметая полами распахнутого пальто нападавшие на лед коричневые, и красно-оранжевые пожухлые осенние листья. Ресницы начинают влажнеть. Чимин никогда не знал этого чувства прежде, пока тренер, присутствовавшая с ним на траурной церемонии, не рассказала ему: «Когда людям очень грустно и обидно из-за обстоятельств, которые уже нельзя изменить, они испытывают тоску по ушедшим мгновениям и она выходит из нас в виде крохотных слезинок». Тоска. Чимин испытывал тоску, завершая свое последнее движение и сжимая ткань одежды в кулаке над сердцем. Тоска — единственное чувство, которому Юнги не учил его, Чимин научился сам. Постояв ещё немного на берегу, Чимин уходил обратно в снятую на ночь комнату, ужинал и ложился спать. Он больше не плакал, отчего-то не выходило, хотя порой грудь стискивало так, что становилось трудно дышать при виде этого озера и этих гор раз за разом, но ничего не трепало его чувство так сильно, как этот танец на льду. Рано утром он уезжал, не кинув и взгляда на озеро. Особенный день был вчера, а сегодня это снова просто застывшее зеркало льда, Чимин может на такие посмотреть на любом катке. *** Всё, что нравилось Юнги — это веселиться с друзьями. Но отчего-то сейчас после школы он мчался на редкий автобус, что вез в ближайший большой город, с сорванной листовкой детской студии развития, в которую ему самому уж давно поздно. Домой он вернулся поздно, дико уставший, голодный, подвезенный на машине соседа, что подхватил его на трассе, так как Юнги, упрашивающий тренера посмотреть его брата, проворонил последний транспорт. Чимин сидел на диване с родителями и делал вид, что смотрит фильм, однако тут же сорвался в коридор, и, увидев брата, начал восторженно прыгать. Он не умел выражать радость, как обычные дети, как все привыкли, он не смеялся и не лепетал, нет, он несуразно прыгал, как обезьянка, и размахивал руками, как дурачок. И Юнги сморщился, потому что в такие моменты брат особенно сильно походил на отсталого, и всё-таки прижал его голову к своей груди, чувствуя, что маленькие тощие руки обхватили его за талию, и кинул недовольный взгляд на мать, что уже которую минуту стонала, чтобы Чимин угомонился. А утром Юнги наплевал на школу и утащил Чимина с собой, как только машина предков вырулила из гаража. — А кку-ку-куда мы? — заикаясь и шумно дыша ртом от бега, поскольку Юнги шел быстро и тянул его за руку за собой, ибо надо было успеть на автобус, спросил Чимин. — Будешь ходить в секцию, — заявил Юнги, и замахал рукой водителю, чтобы подождал их. Первым в автобус за талию закинул младшего, так как Чимин пока еще ни разу не катался на общественном транспорте и боялся самостоятельно войти и взяться за поручни, а потом запрыгнул сам и дал кондуктору за двоих. Ту поездку забыть было невозможно. Юнги просил его не вертеться, а потом, осознав, что мальчишка беспокоится и так просто его не угомонить, дал ему свой рюкзак, чтобы Чимин покопался в его вещах и наконец структурировал все его вещички по порядку и по нужным кармашкам — так, как хотелось. Чимин давно засматривался на его сумку, но Мин не позволял. А потом на середине дороги, когда отвлечение закончилось, он вдруг вспомнил, как мамы обычно развлекают малышей, и, подышав на стекло, нарисовал там корявую снежинку. Чимин был в восторге и остаток поездки развлекался с рисунками, которые мимолетно исчезали, остывая. — Это он, — Юнги схватил вертлявого брата за плечи, что неловко перебирал пальцы у груди и испуганно косился на высокую и большую женщину-тренера. В этом городке был единственный ледовый дворец, один из филиалов корейской академии спорта, сотрудничающей с олимпийским комитетом, и детей здесь тренировали с ранних лет. Днем ранее она была слишком заинтригована настойчивостью старшего брата, что уверял, что Чимин всё сможет, ему просто надо показать, как. Но сейчас, глядя на того самого Чимина, она только откусила яблоко и покачала головой. Однако, подняв взгляд выше, встретила всё тот же бойкий взгляд старшего мальчишки. — На коньки-то встанешь? — со слабым интересом спросила женщина. Чимин рассеянно оглянулся на Юнги, и тот, словно фраза была адресована ему, с готовностью скинул рюкзак и повел мальчишку за руку к скамейке. — Сейчас встанет, — уверенно заявил Мин. Он самостоятельно завязал неумело, но крепко шнурки и поднял его за подмышки на ноги. Те тут же затряслись, и Чимин крепко ухватился за плечи брата. На льду Чимин, очевидно, был катастрофой. Он и так ходил вкривь-вкось, странно перебирая ногами при беге, а на коньках совершенно не мог собрать свое тело в тонус. Ни о каких даже детских тренировках не могло быть и речи, как утверждала женщина. На её словах Юнги злился её больше, и сам катал Чимина по льду, туда-сюда, прося собраться и не дрожать. Когда мальчишка снова чуть не растянулся на льду, вовремя подхваченный, он проскулил: — Я устал, хён, — шепнул доверчиво, только ему, и так чувствуя себя неловко, что на них все смотрели. — Мы придем завтра, — с неким вызовом предупредил Юнги тренершу, что только развела руками, показывая, что не возражает, и увел брата на улицу. В ближайшей кафешке он купил им мороженое на карманные, себе ещё стакан пива, и притащил брата домой лишь к обеду, когда, оказывается, родители уже были дома. Узнав, где они были от не умевшего врать Чимина, что, едва дойдя до комнаты, завалился в кровать от усталости и дико насыщенного дня, отец отвесил Юнги подзатыльник и оттаскал за ухо, требуя прекратить мучать мальчика своими глупыми издевательствами и играми. Чимин — не обычный дворовой мальчишка, с которым можно играть в ножички, пить пиво и таскать по заброшкам, как делали все подростки. Но и на следующий день они вдвоем снова катили на автобусе в центр. А после выходных и снова. Юнги безбожно прогуливал школу, но ему удавалось наверстывать на контрольных и тестах, пока он утыкался носом в книжки, пока по часу туда и обратно возил Чимина, и младший сам иногда подлазил ему под руку, прижимался затылком к правой половине груди и следил за старшего брата пальчиком по страничке, где он читает. Почти никогда не попадал, но Юнги его не останавливал. Спустя две недели не было никаких результатов. Чимин всё также болтался у него в руках, Юнги сокрушался, а тренер лишь качала головой и думала, когда же Юнги наиграется. В один из дней, когда Чимина уже валила с ног усталость, а Юнги всё подгонял его, младший вспылил: — Я не буду! Почему ты заставляешь меня?! Я устал! Не понимая, что кричит, всплескивал руками Чимин, вырвавшись из рук брата и не осознавая, что уже самостоятельно стоит на коньках, ноги не трясутся, не разъезжаются, он даже умудрился топнуть ногой в негодовании и не свалится назад. Оба со злостью уставились друг на друга. Чимин слабо пихнул брата в грудь, когда тот подъехал ближе, и сделал шаг назад. — Не сдались мне эти коньки, не му-мучай меня! Юнги тоже повысил голос, отчего-то глубоко оскорбленный и задетый тем, что его оттолкнули: — Потому что ты должен пробовать, Чимин! Пробовать, падать, ошибаться и снова делать! По-другому не будет, по-другому в жизни не бывает! В тот раз на глазах брата стояли слезы. Все тренирующиеся тогда на льду дети вдруг захлопали ресницами, шмыгали носами, растрогались даже тренеры — кому, как не им всем знать, как тяжело дается мечта. — Я не хочу, чтобы ты просидел дома всю жизнь, пока родители будут кудахтать над тобой и потакать твоей болезни. Я хочу, чтобы ты научился жить самостоятельно в этом мире, черт возьми! Юнги шипел на него, вздергивал за капюшон, Чимин морщился, не понимая, почему брат дрожит, и вспомнил один ему известный сценарий — чтобы успокоить, но обхватил его за талию руками. Всегда работало, когда Юнги плакал у себя в комнате из-за ссоры с родителями, когда бил бутылки и яростно кричал на заднем дворе их дома, выплескивая всю боль от съедающих голову мыслей, что он никогда ничего не добьется и у него нет будущего. После того дня на лед Чимин ходил беспрекословно. *** Теперь Чимину тридцать. Он начал узнавать что-то о взрослых отношениях. Помимо катка и медицинского центра реабилитации бывших спортсменов он стал ходить в кино. Его психолог, к которому он был приставлен с самого первого дня, как вошел в двери олимпийского комитета, посоветовала ему места, где чаще всего бывает молодежь и где можно социализироваться, заводить знакомства. Там он познакомился с Чонгуком, парнем-студентом, он учится в магистратуре на хореографа, ему двадцать четыре и он тоже иногда ходит в кино один, чтобы развеется, ведь кинотеатр был недалеко от его квартиры. Чонгук хорошо к нему относится, мило улыбается, ярко и широко, что Чимину хочется копировать его улыбку. Он сам зовет Чимина в кафе, на первое свидание, и потихоньку вводит его в круг своих знакомых. Ким Тэхен и Ким Сокджин, два брата-художника, относятся к нему с теплотой, а Тэ даже с восхищением. Оказывается, он смотрел все выступления Чимина, потому что в юношестве увлекался фигурным катанием сам. Он всякий не преминул упомянуть, когда знакомил Чимина с новыми людьми, что перед ними бронзовый олимпийский призёр. — А всё-таки кто был этот бледный парень, с которым тебя фотографировали на каждом соревновании? Зуб даю, что не тренер, слишком молодой, но он так смотрел на тебя всякий раз, словно сам выиграл соревнование. А красивый какой, боже, честно, он был моим крашем. По секрету ляпнул ему Тэ, когда они пришли напиться в паб. Чимин не пил, так и не полюбил вкус выпивки за все годы, и Чонгук сказал, что тогда тоже не будет, и пошел с Джином размяться на танцполе. Тогда отчего-то при упоминании брата на Чимина вдруг накатила тоска, хотелось плакать, но он быстро отвлекся на Чонгука, что приобнял его со спины. Через пару месяцев Чонгук предложил ему встречаться. Сидя в кофейне при кампусе, куда Чимин приходил иногда пообедать вместе, когда Чон приглашал его между парами, Чимин был очень взволновал, и старые привычки вырывались наружу. Он мял дрожащие пальцы на груди, начал заикаться. Но в объятиях Гука всё прошло. Он мягко целовал в пушистые волосы, гладил по спине, и внимательно слушал всё, что хотел сказать ему Чимин. — Я-я очень слежу за чистотой, мн-не не нравятся резкие запахи, и у м-меня есть кошка, она хорошо помогает мне справляться с ответственностью за живое существо, и-и я стараюсь придерживаться своего графика тренировок в центре и не часто остаюсь дома, если это не выходные. И-и я не знаю, как должен вести себя в отношениях, я б-б-боюсь разочаровать тебя. У меня ник-когда их не было… — Всё в порядке. Ты нравишься мне, и я очень хочу знать, каково быть с тобой. Чимин посмотрел к его лучистые глаза и всё-таки признался в главной причине своего страха: — Я не уверен, что могу чувствовать любовь к другому человеку. — Это не правда, — уверенно возразил Чонгук, мягко взяв его ладонь со стола. — Я видел, с каким интересом ты смотришь на влюбленные парочки в кампусе, как они целуются, воркуют и держатся за руки. Я знаю, что тебе любопытно попробовать, а там, где есть интерес, может возникнуть и желание. Любовь — это не чувство или ощущение, этому нельзя научиться. Можно только пробовать, где-то ошибаться, но идти по её пути. — Пробовать, падать, ошибаться и снова делать, — поправил Чимин эту фразу, а, увидев удивленный взгляд, пояснил: — Так правильнее. По-другому в жизни не бывает. Чонгук спорить не стал. *** В начале отношений они впервые поспорили. Чимин твердо заявлял, что ему нужно уехать в этот день, десятого октября, а у Чона было выступление. — Всего один день, почему ты не можешь поехать завтра? Ты всегда был на всех моих выступлениях, но это — особенное! — негодовал Чонгук, пытаясь остановить суетливого Чимина от сборов. Но он только поводил плечами и продолжил собирать небольшую сумочку в дорогу, вместе с коньками, ключами, нужными лекарствами, мазью для перевязки колена, стараясь ничего не забыть. — Не трогай меня, — попросил Чимин, и Чон никогда не шел против его слова, поэтому тут же убрал руки, хотя и невыносимо сильно сейчас просто хотел завалить Чимина на постель, крепко обнять и никуда не отпускать. — Я не хочу это обсуждать. Я обязательно посмотрю твое выступление в записи. — Это мой выпуск, Чимин-а, последнее выступление в академии, пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты там был. Встречал меня с цветами и улыбкой, — Чонгук, обычно не падкий на эмоции, до последнего не желал признавать, как ценны для него были эти моменты, когда его светлый любимый парень хвалил его за труды, растягивал губы в широкой счастливой улыбке и всегда дарил ему милые корзинки цветов. В какой-то момент Чонгук понял, что по большей части вдвое усерднее на тренировках старается лишь для него одного. И сейчас этот момент разбивал ему сердце. Но Чимин даже не хотел слушать его, что-то обсуждать и требовал именно этот день только для себя одного. Чонгук никогда не знал, куда он уезжает. И Чимин никогда бы не ответил ему. Эта тайна, которая навсегда повиснет между ними, и Чонгуку придется проглотить её, если он хотел сохранить Чимина рядом. Разругавшись, Чимин выскочил из дома рано утром, на взвинченных эмоциях чуть не попал в аварию, и всё разговаривал сам с собой всю дорогу, негодуя да обсуждая, почему Чонгук так уперся. Да, это было важно, но Чимин не так уж много просил для себя, всегда был готов сорваться по любой просьбе, и тут он начал корить себя. Может, он что-то не доглядел в их отношениях? Ему было тяжеловато, приходилось всё анализировать, каждый свой и чужой шаг, и с Чонгуком было трудно, хотя и успокаивался Чимин с ним довольно быстро. Мотнув головой, выбрасывая всё лишнее, он притормозил у домика аджумы и с удивлением прочитал табличку «Здание под снос». Ещё в прошлом году аджума жаловалась на здоровье, что детей и внуков нет, а её дряхлый домик давно хотят выкупить, чтобы снести, как поступили и с соседскими. Все установленные планы шли сегодня как-то наперекосяк. И всё-таки Чимин не желал изменять себе. Надев коньки, он слишком скомкано и сумбурно откатал, а потом вернулся на берег. Идти было некуда, и он был слишком недоволен своим выступлением. Не такого хотел бы видеть его брат. За такое Чимину давно уже надавали был по шапке он и тренер в тренажерном зале. И так, Чимин старался до вечера. Его старая спортивная травма — колено — начало ныть нещадно, но он игнорировал его до тех пор, пока со вскриком не упал на берег, хватаясь и сильно сжимая простреливший болью сустав. Зато теперь программа было откатана на все сто. Он дохромал до своей сумки, выудил бинты, мазь и подстывший лоток с ужином. Над горами восходила луна и вдруг поднялся неспокойный осенний ветер, закружив листья со старых деревьев. Прислонившись к валуну спиной, выбившийся из сил, Чимин лишь по плотнее закутался в пальто и прикорнул прямо на берегу. Его что-то разбудило. То ли звон капель воды, то ли скрежет льда, но Чимин вдруг очнулся посреди ночи. Луна была огромной. Она нависала прямо над озером, и Чимина пробрало дрожью страха от её печального лика, смотрящего прямо на него. Он не знал, сколько времени — телефон забыт в машине, и фонарика тоже не было. Поднявшись на ноги, он понял, что всё еще не снял коньки, и тогда решил вновь слегка размяться. Что ж, если сегодня всё наперекосяк, то он может даже после полуночи, когда был уже не тот особенный день, когда Чимин больше даже не бросал и взгляда на озеро, ещё раз прокатиться по нему и помянуть прошлое. Лениво скользя, Чимин кусал губы, стараясь не давить на больную ногу, и замер, услышав на своей спиной: — Я ждал тебя. Он быстро обернулся, но никого не было. Отогнув воротник, прикрыв шею от сквозившего почти что зимнего ветра, Чимин посмотрел на самую темную часть небольшого озера — под старой ивой. Черт возьми, он мог поклясться, что видел там тень, только если такое можно разглядеть во тьме. Продолжались какие-то звуки, шорохи, скрежет, и Чимин всё вращался, как заведенная кукла, вокруг себя по озеру. Пока конёк не зацепился за второй, и он со вскриком не рухнул на лед. — Ждал… — Где ты? — всхлипнул Чимин, заозиравшись, рукой держа отбитое колено. Вдруг холод окатил всю спину даже под плотным кашемировым пальто, однако в ухо пахнуло жаром. — Я всегда буду за твоей спиной. «— Хён, я падаю, хё-ён! — кричал Чимин на весь стадион, размахивая руками и барахтая ногами. Он кричал так всякий раз, зная, что Юнги где-то рядом. — Оп, — старший брат как всегда ловко подхватил его со спины, не дав удариться об лед, и снова поставил на ноги. — Хён всегда будет за твоей спиной, не бойся падать.» Не понимая, что это за шутки, Чимин заплакал, прижав рукав к лицу, и почувствовал, словно на колено опустилась горячая, большая ладонь и забрала всю боль. Вдруг его самого накрыло тепло, словно он был в объятиях другого человека, и Чимин тесно закрыл глаза, чувствуя, всё чувствуя, но зная, что ничего не увидит, если решит обернутся: ни длинных рук, обнимающих его от холода, ни ласковых растирающих колено пальцев, ни горячего дыхания в волосы, ни свиста дыхания, которое Чимин умел различать среди ночных звуков природы. — Хён. Тонко и надломлено позвал Чимин, как брошенный, всеми кинутый котенок. Он ничего не хотел сейчас так сильно, как снова увидеть родное лицо, прижаться к нему, тесно обнять. — Хён, — снова начал Чимин, успокоившись от рыданий. — Я-я живу, хён. Живу самостоятельно, и у меня уже есть своя семья. Хен, я научился жить. И одного воспоминания чужого голоса и чужой фразы хватило, чтобы Чимину не было нужды слышать ответ. На этом самом озере ровно восемь лет назад случилась авария: пьяный водитель со своим другом, возвращавшимся из аэропорта и согласившимся проехаться со старым знакомым, не вписался в поворот вылетел прямо в озеро. Никому не удалось выбраться. Никому из них уже не будет ни двадцать шесть, ни тридцать. Двадцатипятилетние дети. Навечно. Но Чимин готов был поклясться, что слышал голос, и родные пальцы, крепко державшие его в объятиях, спасая от холода и не давая заболеть, были реальными. Всё было реальным. Стоило лишь прикрыть глаза. *** — Папочка, куда ты? — маленькая Соёль перестала раскладывать кубики со вторым папой в гостиной и посмотрела, как папочка проходит мимо них со спортивной сумкой и надевает свой выходной беретик, который малышка часто любит снимать с его головы, когда тот держит её на ручках и подкидывает в воздух, и натягивать на себя. Поняв, что её вечно ласковый, смешливый и заботливый папочка был слишком задумчив и даже не услышал вопроса малышки, она собиралась соскочить с детского стульчика и побежать за ним на разборки. Но Чонгук, заметив, что её крохотная нижняя губка начала трястись, прижал к её ротику указательный палец и, внимательно посмотрев в глаза, покачал головой. — Дадим папочке этот день для себя, хорошо, малышка? Он так старается с нами, любит и заботится, можем мы подарить ему один денек и отпустить без капризов и слезок, м? — мягко спросил он малышку, и та, словно взрослая, кивнула, убежденная его доводами. — Он скоро вернется? — только и спросила Соёль, плюхнувшись на попку и схватив кубик. Чонгук кивнул и принялся дальше играть с ней в развивайки. Сегодня вновь десятое октября, когда их папочка особенно задумчив и не собран. Чонгук перестал спрашивать, потому что любит. *** Первое соревнование. Шестнадцать лет. Чимин не спал всю ночь, но Юнги уговорил его поспать в автобусе, накрыв своей курткой. Он сам волновался, как черт, множество «а что, если» душили его удавкой, что он напился накануне, и теперь голова трещала, но он всё равно собрал себя по частям с утра, проснулся бодрячком и сам наклепал Чимину завтрак — получилось не очень, но вполне сносно. И мелкий даже всё съел (а ты попробуй не съешь под чужим строгим и выжидательным взглядом, которым сталь гнуть можно). Соревнование-то пустяковое, проводится в то же ледовом дворце между школами трех городов одной провинции, но оба относились к этому с небывалой серьезностью. Коридоры заполонило множество детей и их родителей, организаторы подготавливали длинный стол жури, проверяли свет и полировали лед. Далее все участники пошли откатывать слишком гладкую поверхность, чтобы она стала немного шершавей для сцепления, разогреваться и повторять ключевые элементы своей программы. Юнги замер в тени за бортом, но не любил скоплений людей, и скрестил руки на груди. Чимин на каждом круге старался поймать его взгляд, и каждый раз получал его, внимательный и отчего-то слишком родной. Свой выход и программа прошли как в тумане. Но вот первое награждение он запомнил надолго. Он, неказистый стройный мальчик, самый низкий среди фигуристов, неловко переставлял коньки на невысокий пьедестал третьего места, и принимал на грудь небольшую бронзовую медальку. Он с небывалым интересом озирался по сторонам, когда вдруг неожиданно взорвались конфетти и зашумели аплодисменты. Чимин вскрикнул, закрывая уши руками, и вдруг затрясся от паники и громких звуков, на вмиг ставших непослушными ногах он сполз со ступеньки и начал хлопать ладошками по ушам, стараясь унять звук, так резко его испугавшись, бормоча что-то в истерике. И тут всё прекратилось. Макушку придавило что-то, и кто-то опустился с ним на корточки. Чимин боязно открыл глаза, понимая, что уже вокруг всё не так ярко, и все звуки приглушены, а он смотрел в чью-то грудь. Юнги накрыл их двоих своей мастеркой, приглушая для брата любой звук и свет, убирая от него остальных людей, чтобы снизить его тревогу. Шумно подышав, Чимин опустил взгляд на свою грудь и увидел медаль. И тут вспомнил. — Х-хён, я выиграл! — Юнги по-доброму усмехнулся, потрепав его по макушке, всё еще держа над ними кофту. — Да-да. — Я… я, — Чимин беспорядочно моргал, мимические движения его лица были беспокойными, он словно хотел выразить тысячу эмоций за раз. А потом вдруг улыбнулся и поднял на него искрящееся лицо. Впервые улыбнулся за всё время. Ему. Юнги. — Я-я живу, хён! Я был на льду, я танцевал, я двигался, и это было так здорово! Я… Хен, я научился жить, как ты и говорил! — Я горжусь тобой. Да, Юнги всегда будет им гордится.