Образ твой

      Пете абсолютно точно не нравится его новая произвольная.       Конечно, он не из тех, кто критикует выбор тренеров и упорно гнет свое «нехочу». Сказано – будь добр сделать. Но вот он понятия не имеет, как сделать. Он сталкивается с таким впервые за всю его ужасно долгую карьеру фигуриста.       Обычно, он чувствует, что ему нужно катать. Вживается в образ, находит черты героя, может, и не свойственные ему, но которые нужно достать из глубины души и показать на льду. Так было с «Дорианом Греем», так было со «Спартаком», да с любой его программой. И Гуменник явно не ожидал, что «Онегин» со школьной скамьи вызовет такой диссонанс у него внутри. Петя знает, отлично знает сюжет и историю произведения. Даже письмо Татьяны к Онегину в восьмом классе учил. Просто он совершенно не чувствует, что должен прожить на катке.       Как будто ему больше подходит образ Ленского. Хотя бы внешне – точная копия, хотя Гуменник не собирался детально перевоплощаться в него, его стиль создавался под другие задачи. И все же, темные волосы до плеч, домосед, лирик, романтик, не любит светскую жизнь. Что-то отдаленное от Ленского в Пете точно есть. А вот от Онегина – ничего, только родной город – Петербург.       Но программа уже поставлена, более того анонсирована и заявлена федерации. Он ее накатывает, костюмы шьются, а ведущими к ней пишутся подводки. Слишком поздно менять, ему остается только меняться самому под нее.       Он ходит взад-вперед по коридору «Юбилейного», то сбавляя, то набирая темп. Наверное, окружающие вокруг люди думают, что Петя просто держит себя в тонусе после шестиминутной разминки. Но Гуменник нервно кусает нижнюю губу, потупив взгляд вниз, рассматривая, как чехлы на лезвиях оставляют следы на мягком напольном покрытии, тут же исчезая. Ему через десять минут выходить на лед, а у него до сих пор нет ощущения образа, нет понимания и коннекта с программой.       На секунду ему кажется, что все потеряно. Ему видится, что он встанет в начальную позу и тут же забудет все движения, всю хореографию, все дорожки. Будет беговыми идти от одного элемента до другого, хаотично размахивая руками, не попадая в музыку. Его обязательно назовут «бездарным», «немузыкальным» и «деревянным», а программу окрестят худшей не просто в сезоне, а в истории фигурного катания. Еще и с одними тройными прыжками, которые уже не оправдаешь упором на передачу образа.       Образа-то нет.       Катастрофа.       Гуменник перечитывает краткое содержание «Онегина», перечитывает письмо Татьяны, раз за разом прогоняет в наушниках саундтрек. Но ничего не помогает – он чувствует себя все также безмерно далеким от Онегина, неспособным предстать в его образе.       Петя прикрывает глаза, останавливаясь и упираясь правым плечом в стену. Делает глубокий вдох и приоткрывает веки, фокусируя взгляд. И видит перед собой Женю.       Не Онегина, другого Евгения.       Семененко стоит немного поодаль у стены, разминая шею и пальцы рук. Если Петя не сбился, тому выходить катать следующим номером. Женя запускает ладонь в волосы, взъерошивая их, а затем приглаживает обратно отдельно выбившиеся русые пряди.       И вдруг Гуменник задумывается, что Онегина тоже звали Женей. А Женя сейчас стоит перед ним, вполне реальный и настоящий. Он пробегается взглядом по его профилю, скользит по фигуре, облаченной в черный костюм и представляет.       Петя представляет Евгений Онегина, смотря на Женю. И ему почти удается представить того во фраке по последней английской моде, ухоженного, прилизанного, приглашающего красивую даму на мазурку, а та, робко краснея, не может устоять перед ним. Представляет Семененко с романом в руке где-то в глубинной провинции, сидящего сумрачным вечером у камина. Представляет с пистолетом в руке, направленного на друга, с пальцем, соскальзывающем с курка.       Но этот образ быстро развеивается. Потому что Женя не похож на Онегина совсем. Да, он красив, безумно (Пете сложно это отрицать), явно разбил не одно фанатское сердце, не только женское, между прочим. Но в нем нет ни одной плохой черты, свойственной пушкинскому Онегину, с какой стороны не посмотришь. Онегин был расчетливым и холодным, от Семененко же тепло расходится в радиусе километра, и остается лишь удивляться, как лед от его присутствия не растекается. Онегин не любил труд, Женя день и ночь бегает между катком и университетом, только и успевая коньки сменить на кроссовки. И Женя ведь врач, будущий врач – ему никакая «русская хандра» грозить не может, ведь он с ней, хандрой, должен бороться по призванию.       Если Женя – Онегин, то должен быть полной противоположностью Пети. Потому что в Гуменнике от Ленского что-то да есть. Они, по пушкинским канонам, должны быть черным и белым, льдом и пламенем, стихами и прозой. Но они скорее красный и синий, заключения на латинице и математические формулы, и оба лед, лед, лед…       Но ведь Онегин и Ленский сошлись? Противоположности притягиваются, а что насчет остального? Может ли к букве притянутся цифра? Это же о разном, просто о разном. Переменные, которые нельзя уподобить. Только приведя к общему знаменателю. Но Петя его похоронил несколько лет назад, обрубил все варианты, потерял, уйдя от Мишина. Общение сошло на нет, и вот теперь они главные конкуренты, сталкивающиеся лбами каждый совместный старт.       У Гуменника лоб уже болит. Ему интересно, чувствует ли Женя ноющую шишку на черепе?       Но это все лирика, а лирика – это о Ленском. Петя опять входит не в тот образ, но он слишком потерян в изучении Жени, что не может изменить вектор. Долго вспоминает цитаты Пушкина, содержание романа, сравнивает в голове и приходит к выводу. Семененко также далек от Онегина, как далек от него, Пети. В разных направлениях, но числовой коэффициент – тот же.       Это грустно, но среди всего прочего дает почву под ногами. Теперь Петя чувствует хоть какое-то эфемерное сходство с Онегиным. И образ его перестает быть туманным и мутным. Он все еще не Онегин, но радует, что есть хоть что-то, за что можно ухватиться. А дальше притянется – главное ниточку не выпустить из рук.       Гуменник, все также оперевшись на прохладную стену, смотрит на Женю, медленно глазами проходясь по его лицу и перебирая в мыслях все его черты. Семененко, вдруг, поворачивает голову, перехватывая своим взглядом чужой и смотрит в ответ.       А потом улыбается, обнажая ему, Пете, свои ямочки дурацкие, очаровательные совершенно.       Женя не похож на Онегина, но Петя чувствует, как Семененко будто выстреливает ему куда-то в сердце, распарывая грудь и лишая воздуха.       И Петя понимает, что, как и ревнивый Ленский, в этой дуэли пал безоговорочно.