...и три согласия

      В первый раз епископ Кошон отвечает на сообщение маршала Тэлбота — ну, допустим, не из отчаяния, но всё же пребывая в некотором расстройстве чувств. Вынесенный им приговор озвучен, Жанна из Домреми отдана англичанам, и французский двор оказывается для святейшего епископа не самым приятным местом.       Озвученное маршалом признание он нарочито игнорирует. Не из жестокости, но потому что не знает, что ответить: ему никогда раньше не признавались в любви. В иное время он осведомился бы у Жиля де Ре, но тот с мессиром епископом говорить отказывается.       Приходится разбираться самому.       Кошон даже пытается: долго и детально размышляет о том, что чувствует, и приходит к выводу, что влюблённость маршала ему несомненно льстит. Этим ответом он удовлетворяется…       …Пока однажды не ловит себя на написании сообщения Тэлботу в три часа ночи, когда будильник выставлен на пять. Точнее, ловит даже не он. Это маршал любезно интересуется, не пора ли Его Преосвященству лечь спать? Тогда Кошон пытается провести анализ собственных ощущений снова, но, неожиданно для себя самого, натыкается на такой сумбур, разобраться в коем попросту невозможно.       Но разговоры, всего лишь долгие разговоры в сети — что в них предосудительного даже для слуги Божьего? Тем более, ныне уже никто не посмеет обвинить его в пристрастности.       Все, кто мог, уже успели вынести приговор.       Итак, святейший епископ холодно напоминает маршалу, что он не ребёнок, нуждающийся в заботе. Святейший епископ страшно не высыпается и весь следующий день старательно игнорирует приходящие сообщения, хотя пальцы зудят от желания ответить, а собственноручно наложенная епитимья — ибо что это, если не она? — только портит настроение ещё сильнее.       Вконец раздражённый, он заходит в диалог только вечером — и удивлённо моргает, обнаруживая фото.       «Может, мессир, английские псы сумеют порадовать вас?» — пишет маршал Тэлбот.       На фотографии действительно псы — шесть штук, породу Кошон с ходу не признаёт. А ещё там сам маршал, окружённый довольными пятнистыми мордами. Мессир епископ придирчиво изучает фото, словно пытаясь найти признаки изначально озвученного ему чувства. Так ли выглядел маршал в Компьени? Ему кажется, нечто неуловимо изменилось, но уверенности нет. Что отличает влюблённых? Кошон украдкой косится на де Ре и Дюнуа и пытается найти некое сходство, но, по-видимому, так это не работает. Что ж, тогда Кошон расписывается перед маршалом в отсутствии собак у него — и тоже делает фото. Недовольно разглядывает его, прежде чем отправить: неизбывную морщинку между бровей, рассыпавшиеся по плечам волосы, — но в конце концов решает, что лучше тут ничем не сделать.       А ещё он для чего-то сохраняет фото Тэлбота. Как будто собирается смотреть на него снова.       Маршал молчит ужасающе долго. Даже не так — оповещения о том, что он набирает сообщение, вспыхивают и гаснут снова, как будто он стирает текст раз за разом. По неким причинам Кошон ощущает удовольствие от этого.       В конце концов маршал пишет: «Если желаете, Ваше Преосвященство, я с радостью предоставлю вам своих собак. Приезжайте в Лондон, мессир».       В любой другой день Кошон осадил бы зарвавшегося маршала, напомнил бы, кто они есть, как уже сделал это тогда, в Компьени, но…       Но сегодня Жиль де Ре в очередной раз едко уточнил, какую страну подразумевал святейший Кошон, утверждая, что действует на пользу родине. Так что, в самом деле, почему бы и нет?       Кипящее внутри раздражение неожиданно гаснет при этой мысли. Он позволяет себе злорадную улыбку.       Кошон изучает своё расписание, прикидывая, с какими делами можно покончить раньше срока, а какими заняться удалённо; выбрав даты, просматривает билеты — и, на удивление, находит подходящие варианты. Ещё минут пять он гипнотизирует экран, пытаясь осознать, что он вообще сейчас делает, и припоминая всё, что читал об английском маршале в интернете.       И пишет Тэлботу: «Я могу освободить две недели. С вас встреча в аэропорту, живописные маршруты и выбор гостиницы».       И загадывает: если маршалу хватит наглости пригласить жить к себе — он не станет отказываться.       На наглости маршала Тэлбота, очевидно, держится мир.       «А как насчёт лучшего района Лондона, шести собак в минутном доступе и кофе по утрам? Хотите остановиться у меня, Ваше Преосвященство?»       «Да, — отвечает Пьер Кошон. — Хочу».

***

      Святейший Пьер Кошон всегда полагал, что заблудиться в современном аэропорту может только клинический идиот: там же везде таблички! Что ж, жизнь при французском дворе научила его, что поразительное число людей не способно следовать простейшим инструкциям. А собственный опыт намекает, что сильный недосып, обоснованный попыткой сделать за пять дней то, что было рассчитано на пятнадцать, существенно снижает внимательность и способность ориентироваться в пространстве.       Другими словами, он чуть не проходит мимо нужного выхода. Сделать это ему мешает Джон Тэлбот, поднырнувший под заграждение для встречающих и подхватывающий его под локоть. Кошон вздрагивает от неожиданности, но тут же берёт себя в руки, любезно кивает маршалу и позволяет забрать чемодан.       Тэлбот смотрит на него жадно и как будто неверяще — не в силах насмотреться. Кошон ловит этот взгляд и замирает под ним, упиваясь этой жадностью, и — машинально стискивает висящий на груди крест. Наваждение проходит. Они оба торопливо отводят взгляды и идут к машине.       Непривычное левостороннее движение усиливает ощущение нереальности происходящего. Словно всё это — сон: пропахшая сигаретным дымом машина, ненавязчиво играющая фоном музыка — к слову, очень даже знакомая, — указатели на чужом языке, мелькающие за окном…       Фото Джона Тэлбота в его телефоне, которое он открывает снова и снова, куда чаще, чем собирался.       — Желаете куда-нибудь заехать по пути, Ваше Преосвященство? — интересуется настоящий Тэлбот, вполне пришедший в себя для самодовольной ухмылки.       Пьер Кошон с негодованием понимает, что эта ухмылка маршалу чрезвычайно идёт.       — Мне были обещаны собаки и кофе, — чопорно напоминает он. И тут же широко зевает, не сдержавшись.       — Как пожелает мессир, — с готовностью отзывается Тэлбот.       Хэмпстед, где находится маршальский дом, выглядит так, словно они успели выехать за черту города. Пьер Кошон с интересом смотрит в окно и удивлённо вскидывает брови, когда они минуют станцию метро — это кажется здесь почти неуместным.       Он для чего-то представляет, каково было бы жить здесь, вдалеке от городского шума. И украдкой косится на Джона Тэлбота: отчего тот выбрал для жизни Хэмпстед?.. Наверное, решает он, собакам здесь хорошо.       Дом маршала Тэлбота окружён садом, не слишком, впрочем, ухоженным. Пока Тэлбот достаёт из багажника чемодан, Пьер Кошон с интересом разглядывает густые купы кустов у изгороди. Отчего-то ему вдруг становится легче дышать — словно исчезло то, что вот уже много месяцев сдавливало грудную клетку.       Шесть английских псов — фоксхаундов, поясняет Тэлбот — встречают их у порога, едва ли не подвывая от переизбытка эмоций, а уж хвостами машут как заводные. Кошон решает, что терять ему нечего, и садится прямо на пол — собаки тут же облепляют его со всех сторон, лезут под руки, лижут лицо, суются в карманы брюк, чей-то влажный нос щекочет, обнюхивая, его ухо. Святейший епископ вздрагивает от неожиданности и смеётся.       Когда он поднимает взгляд, Джон Тэлбот смотрит на него с таким обожанием, что оно ощутимо почти физически.       А после маршал хмыкает, садится рядом и по очереди представляет радостно виляющих хвостами собак епископу.       Их колени соприкасаются. Пьер Кошон чувствует поднимающееся вдоль позвоночника тепло.       Он мог бы отодвинуться — и не делает этого, изображая, будто увлечён пожиманием лап умницы Мэри.       — Сфотографируйте меня, — то ли предлагает, то ли просит Кошон, почёсывая ещё одного из псов — Ричи? — за ухом. «Ну же, маршал, вам ведь самому хочется зафиксировать, навеки сохранить этот момент — я в вашем доме, в окружении ваших собак». Тэлбот покорно делает несколько кадров. Кошон не без интереса следит, как он заходит в диалог, отправляя их самому себе, но не мешает. Только протягивает руку за телефоном.       В следующую секунду Джон Тэлбот оказывается стоящим перед ним на коленях и целует руку, будто испрашивая благословения. Святейший Кошон замирает. Этот жест, привычный, обыденный, внезапно заставляет его покраснеть до кончиков ушей. Они оба недвижимы, только шершавые пальцы маршала едва заметно поглаживают тыльную сторону ладони мессира епископа. Пьер Кошон настороженно, жадно прислушивается к своим ощущениям. К колотящемуся в груди сердцу.       Джон Тэлбот отстраняется первым, стиснув зубы, словно это стоит ему неимоверных усилий.       Кошон невозмутимо разбирает вещи, садится на диван, пьёт приготовленный маршалом кофе — и странная, болезненная до слёз, но неимоверно приятная дрожь в кончиках пальцев сопровождает каждое его движение. Он пытается утишить её, запуская пальцы в собачью шерсть, сжимая кружку ли кофе, холодящий грудь крест…       Дрожь, незримая, остаётся с ним и после, когда они выбираются на первую прогулку: так, полюбоваться окрестностями, ибо Хэмпстед до смешного пасторален. Впрочем, прикидывает Пьер Кошон, скорее в духе романтизма, чем сентиментализма, присущего Франции. Огромный парк полон теней, открытых пространств они избегают специально, делая исключение только для Парламентского холма, откуда открывается вид на Лондон. От него маршал Тэлбот уводит Кошона вглубь парка, туда, где проторенные расчищенные дорожки сменяются извилистыми тропами — или не сменяются, просто Тэлбот выбрал такой маршрут.       Они о многом могли бы поговорить, но всё больше молчат. Лично Кошону требуется определённое время, чтобы привыкнуть к диалогу, переведённому из письменного формата в устный. И ещё ему нравится тишина между ними, в которой каждый взгляд, каждое случайное касание заставляют маршала затаивать дыхание. Не только маршала — но это он отмечает не сразу. Это не шепотки, повсюду сопровождавшие его в Шиноне и стискивающие мозг в мучительной хватке. И не напряжённое молчание, висевшее над залом, когда де Ре и Дюнуа подчёркнуто не обращали на него внимания, а Его Величество напротив — сверлил умоляющим взглядом.       Здесь, понимает Пьер Кошон, ему в кои-то веки хорошо. Даже извечная головная боль оставила его.       На крутом спуске, ведущем к аккуратному мостику, Джон Тэлбот подаёт ему руку. И целует пальцы, прежде чем помочь спуститься.       Пьер Кошон смотрит на их отражения в текучей, переливчатой воде. Он не узнаёт себя в этой зыбкой тени, и это ему отчего-то нравится. А ещё — ему хочется прижаться лбом к плечу маршала, но это желание он перебарывает. Пока что.       Они выходят к увитой виноградными лозами перголе, и Кошон удивлённо вскидывает брови: здесь виноград ещё не отцвёл, зеленоватые метёлки тут и там попадаются ему на глаза. Повинуясь наитию, он срывает одну и, качнувшись с пятки на носок, прикрепляет к броши на берете Тэлбота. Солнечный свет, пробиваясь сквозь густую листву отцветших глициний, пятнами падает на пол. Резные тени мешают рассмотреть выражение чужого лица.       Однако дрожь в пальцах наконец утихает, будто бы найдя выход.       — Ещё кофе? — предлагает маршал Тэлбот, когда они возвращаются в дом.       — Да, — отвечает Пьер Кошон. И щурится от удовольствия.

***

      Тэлбот, конечно, извиняется за отсутствие гостевой спальни — у него, мол, и не бывает гостей, так что святейшему епископу он может предложить только диван, — но Кошону, в общем-то, всё равно. Ему доводилось спать и с меньшими удобствами. А к дивану прилагается ещё и собака, уютно сворачивающаяся в ногах и ничего не имеющая против того, чтобы эти ноги положили на неё сверху.       Он чувствует себя неожиданно выспавшимся, когда утром, заспанный и взлохмаченный, выбирается из-под тяжёлого одеяла. С кухни пахнет кофе и то ли горячим хлебом, то ли чем-то ещё. Когда Кошон суёт туда нос, он обнаруживает стоящего у плиты маршала Тэлбота. Зрелище притягательно, и епископ некоторое время молча наблюдает за ним, стоя в дверях и представляя, каково было бы жить с этим человеком. Сердце тревожно сжимается, заставляя отринуть греховные, опасные мысли. Кошон босиком шлёпает к стулу.       — Доброе утро, Ваше Преосвященство, — оборачивается к нему Тэлбот. — Выспались?       Пьер Кошон невнятно, но согласно мычит в ответ. Маршал ухмыляется и ставит перед ним кружку.       А после его ждут прогулка с собаками по окраине Хэмпстед-Хит и на удивление не утомительный пеший маршрут по центру Лондона с наиболее очевидными его достопримечательностями. Но — Пьеру Кошону не скучно, и отдать должное здесь нужно талантам маршала.       — Свозите меня в Шрусбери? — интересуется святейший епископ. Маршал кланяется ему, взмахивая беретом: ах, мессир, преклоняюсь перед вашей информированностью.       — Свожу, — обещает он. — Даже покажу вам мой любимый собор.       — Только не в воскресенье, — просит Кошон. Маршал Тэлбот, по счастью, не задаёт ни единого вопроса.       В Шиноне пропустить мессу было бы немыслимо, а здесь Кошон делает это почти с облегчением. Вот уже несколько месяцев то, что раньше было смыслом его жизни, обращается каждодневной пыткой. Тэлбот замечает, как он мается, то и дело сцепляя руки вместе или обхватывая пальцами крест, и предлагает альтернативу — абсолютно безбожную.       Они идут в паб.       Пьер Кошон, хмурясь, цедит заказанный маршалом сидр и находит его на удивление приятным.       Когда поздним вечером они выходят пройтись при неверном свете фонарей, Кошон будто бы случайно касается рукой тыльной стороны ладони Тэлбота. Приятная электрическая дрожь снова пронизывает его и — он не упускает, как цепенеет на мгновение маршал. Может быть, стоит перестать врать самому себе.       Стоило ещё тогда — в майской Компьени.       Потом Тэлбот отвозит его в Шрусбери и ведёт прямо к кафедральному собору Сент-Питер и Девы Марии. Он чересчур серьёзен, а вот Кошон, склоняя голову к плечу, смотрит на него с иронией. Тэлбот криво улыбается в ответ и называет его святым Пьером, заставляя щёки предательски вспыхнуть.       Впрочем, в остальном он предельно сдержан и почти по-рыцарски галантен, к досаде Кошона, совершенно не позволяя себе лишнего. Две недели пролетают словно один миг — до того, как Кошон изыскивает случай объясниться.       Ему пора вернуться в Шинон, ко двору. Проводить мессы, давать советы Его Величеству, перешёптываться с королевой-матерью, сносить молчаливое осуждение двора… Впервые за две недели у Кошона болит голова. Он задумчиво смотрит на Тэлбота, сжимающего ручку чемодана. Лицо у того почти непроницаемо, но вот костяшки пальцев напряжённо белеют.       — Скажите, маршал, — медленно произносит Пьер Кошон, — что вы сделаете, если я скажу, что не хочу ехать в аэропорт?       Джон Тэлбот растерянно смотрит на него, а потом на его лице медленно проступает улыбка. Он отпускает чемодан.       — Полагаю, мессир, — преувеличенно вежливо отвечает он, — в таком случае я никуда вас не повезу. И, если вы пожелаете, мы наконец разопьём бутылку вина за перемирие.       Пьер Кошон определённо желает. Они сидят на полу, вытянув босые ноги, рядом возятся, играя и покусывая друг друга, собаки. Кошон шевелит пальцами и, глядя только на них и никуда более, рассказывает, каким кошмаром обратил его жизнь заключённый мир. Он горько смеётся и говорит, что уже собирался удалить страницу — чего только ему не писали сторонники Орлеанской Девы.       — А потом, маршал, мне написали вы, — очень тихо говорит он и опускает голову, так что волосы закрывают лицо.       — Выпьем за это? — хрипловато спрашивает Тэлбот, отхлёбывая из горла. Кошон кивает и протягивает руку. У него кружится голова. Пустой бокал, опрокинувшись, катится по полу.       Когда Кошон проводит пальцами по шраму на предплечье Тэлбота — мучительно свежему, — тот рассказывает тоже. Откровенность за откровенность. Кошон слушает, нахмурившись, но не перебивает, только крепче сжимает губы. Как бы маршал ни кривился в улыбке, в голосе его слышна боль. И тогда Кошон делает то, чего он так старательно, через силу, избегал вот уже несколько месяцев.       Он молится. Молитва его беззвучна и почти бессловесна. Но если Ты сможешь, если только Ты сможешь — сбереги его…       Кошон смотрит на часы: время вылета. Он представляет самолёт, поднимающийся со взлётной полосы, мелькающие за стеклом иллюминатора огни… Коротко горько смеётся, тянет Джона Тэлбота за ворот и целует. Поцелуй выходит смазанный и неумелый, но Тэлбот исправляет ситуацию, обхватывая его за талию. Пьер Кошон повисает у маршала на шее. Ему хорошо. Кружащийся зыбкий мир обретает плотность и константу.       Совращение приводит в ад, но Пьеру Кошону кажется, он из ада только что вырвался.       — Ох, мессир, — низко рычит Тэлбот ему в губы, прежде чем поцеловать ещё раз и уложить епископа спиной на ковёр. Кошон вознаграждает маршальское терпение, запуская пальцы в отросшие волосы на затылке и поглаживая шею подушечками пальцев.       Они долго, нежно целуются, лёжа рядом на ковре. Смеются, уворачиваясь от собачьих лап: Тэлбот интересуется, следует ли ему объявить о похищении Его Преосвященства и назначить непомерно большой выкуп, Кошон фыркает, уточняя цену, и ответа на это у маршала не находится.       Разговаривают они, то и дело прерываясь на поцелуи, пока за окнами не начинает брезжить бледный рассвет. Собаки, плюнув на овладевшее людьми сумасшествие, спят и подёргивают лапами во сне. Пьер Кошон запрокидывает голову, разглядывая их. Джон Тэлбот тут же пользуется случаем и целует его в шею. Долгий удивлённый вздох прерывается неуместным зевком. Маршал смеётся, Кошон с деланым возмущением пихает его в бедро холодной ногой, лодыжку его, впрочем, тут же перехватывают и согревают стопу в ладони.       — Отнести вас в спальню, мессир? — шепчет Тэлбот, бережно убирая волосы от лица Кошона.       — Называй меня по имени, — просит Пьер Кошон — в конце концов, просто Пьер.       Утром он просыпается не на диване — в кровати Джона Тэлбота, спрятав лицо от солнечного света на чужом плече. Лениво трётся носом и получает в ответ короткий поцелуй в макушку.       — Принести тебе завтрак в постель? — спрашивает Тэлбот, поглаживая его поясницу. И Пьер Кошон отвечает ему:       — Да.