Всегда приезжай.

Соня тихо шепчет, вопрошая: - Ну когда? И поднимает взгляд, смотрит своими этими огромными голубыми, сейчас - ещё и печальными, глазами. Ксюша под их прицелом хочет честно ей сказать, что, ну может быть, и не придёт она совсем, имеет ведь право; что, может быть, не понравилось ей попросту, всякое ж бывает. Впрочем, так, скорее всего, и есть. Это печалит, конечно - хорошо с ней, собака, было, но пережить в общем-то можно. В целом - можно, только сердце, блять, почему-то тяжелее от такой мысли становится, а в горле начинает горчить ком. Но расстраивать Сонечку своей правдой никому совершенно не нужной в её планы совершенно не входит, поэтому Ксюша только нежно гладит по голове, перебирая золотистые прядки волос, тихо отвечает: - Ну подожди, зайчонок. - Поцелуй приходится куда-то - куда дотянулась - в висок. - У нее наверняка дел много. Понимаешь? Подождёшь? Соня глаза опускает и думает, почему Нечаева ей правду сказать не может - рубануть с плеча и кровью окропить несчастный паркет. Разве она настолько слабенькая да душою тщадушная, чтобы правду не выдержать, не вынести? А истина проста - у Неё планов-то на них и не было. Совпало так прекрасным образом, что пару раз оставалась ночевать. Совпало, что Маша целовала их с Ксюшей вдвоем, сразу - совершенно безумно, потому что губы друг до друга полностью не доставали, потому что языки отчаянно друг друга искали, потому что воздуха не хватало. Совпало, что Соню они потом крепко обнимали с двух сторон: Нечаева в своем обыкновении только носом в неё тычилась, а Маша - укладывала голову на грудь и рукой обнимала заодно в фирменном Ксюшином жесте "моя теперь". Но это, может быть, для Сони и Ксюши так - казалось, что это все что-то дорогое и ценное, для Маши же - не так это совсем. Может, это для них Маша стала кем-то "своим", нужным и любимым, а для Марии же, наверняка, все сошлось на простых совпадениях. Поцеловались пару раз и хватит. - Не придёт. - Шепот отдаётся в висках и набатом шумит в голове. Почему-то от мысли этой становится совсем как-то горько и невыносимо. Она крепче цепляется за руки Ксюшины, как за спасение едва ли, и закрывает глаза, из которых предательские слезы, никого не слушают - бегут себе и бегут. Ещё тише и практически по слогам: - Не-при-дет.. Ксюша, кажется, тоже теряется совсем, жмурится и головой еле заметно мотает, чтобы резко накатившую боль стряхнуть, да поскорее. К себе ближе Соню прижимает. Но их страдания прерывают - на телефоне у Ксюши звенит уведомление - удивительно с учётом времени; с тем, что звук у неё, практически для всех, после 10 вечера всегда отключён. "Пошли все нахер" - на выдохе, с яркой "р", довольно до безумия мурчала всегда Ксюша и махала на этот телефон рукой, только вот пару контактов для которых она минутку или часик могла найти в любой момент - все же были. Значит, кто-то из своих, раз уведомления пришло. По-крайней мере, даже ей, Ксюше, хочется так надеяться. "Я приеду к вам? Устала." Абонент "Маша" все еще в сети. И не видит никто, как она нервно постукивает по рулю и шипит: ну отвечай же, ну пожалуйста. Нечаева смотрит на сообщение и хочется капсом ей набрать: ДУЙ. ЖИВО. пока все к чертям не передохли здесь. Но пишет только лаконичное и простое: "Приезжай. Тебе такси вызвать, заехать за тобой?" Сообщение сразу прочитано, будто ждала - хотя, на деле, совсем не будто, она ведь очень ждала. "Я на своей." "Ждем." И в этом простом "ждем" скрываются Ксюшины шаги из стороны в сторону, когда она думает, что Соня не видит совсем; Сонечкины частые поглядывания на часы; Нечаевские походы к окну, чтобы проверить - не приехала ли. Ксюша встречает ее в парадной через добрый час. Маша тихо ругается на "дураков и дороги" и Нечаева смазанно целует в скулу в знак приветствия. Руки пожимать кажется совсем глупым и неуместным, и Маша не против касаний сухих губ. Ксюша замечает наметанным взглядом синяки под глазами, лёгкое в глазах покраснение и лопнувшие сосуды, которые бывают, если в монитор экрана беспрерывно смотреть. Суток двое, твою-то мать. Безапелляционно забирает у неё сумку, берет под локоть. - Ты работаешь какого хуя с переработками, Маш? - И тащит за собой. Отдыхать. Домой. - Совсем себя не щадишь. - Кто бы говорил, Ксень. Мягкое и какое-то уже свое совсем "Ксень" уши не режет, а лишь приятно ласкает. Ксюша только и может, что в ответ хмыкнуть как-то неопределённо и подумать: от своих такие обращения можно. Разрешает. И когда Маша уже стала своей - ответить Ксюша не сможет. Может быть, после того, как она у Маши на коленках рыдала оттого, что все достало, в кулак сдавленно скулила, как пёс верный, а та только к себе ближе прижимала, зная, что сейчас говорить - не нужно никому, только обнимать крепче её, сильнее, чтобы знала, что может себе позволить слабее быть; может быть, после того, как Маша кофе им варила на каждое утро, как не уходила, не сбегала, а буднично, будто так и нужно (так нужно) оставалась, и они сидели на кухне, ноги к себе прижимая, кофе тихо пили; может быть, после того, как её Сонечка к ней за поцелуем тянулась, а та отвечала ей - мягко, неторопливо, изучающе, гладила спину осторожно, будто боясь сломать Соню эту - такую мягонькую, такую нежную, и Ксюша ей доверяла её, своего зайчонка, она впринципе доверяла безукоснительно Маше. Все сейчас сводится только к одному простому заключению, выводу, понятному ей, вроде как, от и до: Если Маша приезжает - все-таки, наверное, они ей нужны; а если уж Ксюша с Соней, каждая по-своему нервничая, каждый раз ждут её к себе - она им очень нужна. И, вероятно, стоит как-то это все обозначить. Взаимную необходимость друг в друге. Стоит заговорить, вероятно? Но в словах Ксюша не умеет, предел использования своего лексикона - на переговорах сверкнуть остроумием, да Илюше высказать все мысли о нем. А так, чтобы аккуратной подступью слов сказать о том, что действительно важно - страшится. Ей ведь неясно совсем, как через разговор можно передать тот неуловимый от разума трепет от одной только мысли, что они друг другу, видимо, важны, нужны, жизненно необходимы. Поэтому Нечаева лишь рывком и как-то до ужаса скомканно ей в ладонь что-то холодное пихает. И сама глядит выжидающе, мол, ну посмотри, взгляни, что там. Маша смотрит с интересом. В глазах, обычно непробиваемых ничьей проницательностью, счастье, что ли, плещется. Она спрашивает робко и тихо совсем, на Ксюшу исподлобья поглядывая: - Ты это зачем? Нечаева смотрит прямо, серьёзно, ладонью нежно проводя по чужим, чуть подрагивающим, от улицы холодным пальцам: - Чтобы приезжала. - Скороговоркой практически. И звучит не как просьба, а как приказ. Исправиться, что ли, надо? Спрашивает уже чуть мягче, - Хорошо? Выходит, по итогу, сказать о том, что ценно - очень рвано и как-то резко, не так, как планировалось в голове. Выходит без прямых слов обозначить: тебе это так же ценно, я знаю. А потом робко переспросить: а тебе это ценно? И она ждёт нервно, когда не поймут: что, хорошо? Когда скажут прямо: не понимаю. Когда брови сведут к переносице. Когда ключи ей эти чёртовы вернут. Но в ответ ей только кивают и губами дрожат, сжимают в руке связку - домофон, квартира. Сжимают так, что кажется сейчас чуть острый ключик насквозь пройдёт. - А можно чаще? - У Маши голос какой-то совсем надломленный выходит. И она льнет сама к груди чужой, мелко подрагивая в плечах. То ли морозно настолько на улице, то ли она одна больше совсем не вывозит. - Нужно. - Тёплая рука к себе прижимает крепко, безапелляционно. - И ты это... Всегда приезжай. Навсегда, а.