Секретное счастье

Откинувшись на спинку деревянного стула, немного покрутив в руках старый черный диктофон, я решительно нажимаю на кнопку записи. Громкий щелчок и лента начинает медленно наматываться на вторую пустую катушку. — Эм… Привет? Черт, я совсем не знаю… Не знаю, как начать!.. Я должен выполнить задание от своего психолога… Мне нужно записать на диктофон аудиосообщение для человека, который принес мне много боли… И этот человек ты, Луи Томлинсон. В этом голосовом письме я должен изложить все то, что не дает мне покоя, а затем — стереть пленку. Не вижу в этом никакого смысла, ведь я говорил эти вещи много раз, но… справедливости ради, у меня нет психологического образования, так что… Да, наверное, я перейду сразу к сути. К тому моменту, с которого все пошло наперекосяк. Испускаю шумный вздох, зажав переносицу между большим и указательным пальцем левой руки, прикрыв глаза. — Пятнадцатое мая 2014… Вряд ли я когда-то смогу забыть этот день. Ровно в восемь вечера входная дверь нашего небольшого дома в пригороде Манчестера открывается с тихим скрипом. Он пришел! — Проснувшись утром, я буднично проверял свою электронную почту, и разгребая десятки спам-писем, я неожиданно наткнулся на результаты анализов от врача, которого я посещал пару недель назад. В них было сказано, что я абсолютно здоров и… беременен. Это стало для меня таким шоком, что я перезвонил в клинику моментально — там все подтвердили, никакой ошибки не было. Все произошло так быстро… Я даже не чувствовал, что внутри меня развивается жизнь… Недомогание, периодическую рвоту и отсутствие течки в последние два месяца я опрометчиво списал на тяжелый график. Я забеременел в конце февраля и анализы подтверждали это. Этот день тянулся просто бесконечно… Самый долгий день в моей жизни. Ты уехал на студию еще в шесть утра: мы все в то время так упорно трудились над третьим альбомом, и чувствовали, что в этот раз мы точно сможем «выстрелить» и попасть в мировые чарты, собирать стадионы и арены, а не крохотные концертные залы, получая за это чуть больше, чем самый мизер… Да, я ждал тебя весь день… Вечер предвещал стать многообещающим… Впрочем, так и вышло. Тихая возня в прихожей, пока парень снимает джинсовую куртку, сопровождая свои действия необъяснимыми сдавленными ругательствами. Ты не спешишь проходить в гостиную, нерешительно мнешься у зеркала, как будто это вовсе не твой дом, а ты лишь гость. Ты медлишь, а я больше не могу ждать. Мне так нужно сообщить тебе важную новость! Запас самоконтроля иссякает, и я в нетерпении вскакиваю с большого уютного кресла, со всех ног мчусь к тебе навстречу, пересекая просторную гостиную. Моя улыбка способна осветить целый квартал. — Ты вернулся! — обнимаю шатена за шею, сталкивая наши лбы. Ты хмуришься, шумно вздыхая, и почему-то совсем не спешишь обнять меня в ответ, вопреки своей привычной манере. — У меня для тебя новости… — голос такой тихий и поникший... Возможно, мне просто кажется? — У меня для тебя тоже! Взволнованно отпрянув, я делаю шаг назад, в нетерпении поднося ладони к своим растянутым в широкой улыбке губам, едва сдерживая рвущееся признание. Уступлю тебе дорогу. Моя новость в любом случае будет самой лучшей. — Ладно, давай ты первый, а потом я! Твой голос такой тихий и потерянный, на контрасте с моей громкой уверенностью. Ты слабо морщишься, когда произносишь три коротких слова: — Гарри, я ухожу. Растеряно моргаю несколько мгновений. Что? Куда он собрался? Он же только что вернулся со студии, где был с самого утра… — То есть как это, уходишь? Куда? Шатен опускает глаза, произнося приговор бесцветным голосом. — Элеонор беременна от меня. Земля уходит из-под моих ног. Комната начинает плыть и я облокачиваюсь на косяк межкомнатной двери, ведущей в спальню, в жалких попытках ухватиться за удушающую реальность. — Я умер в эту секунду. Ты убил меня, Луи Томлинсон. Ты убил старого Гарри Стайлса. Молодого, наивного и безусловно любящего тебя. — Как это могло произойти? — совершенно не контролирую свой ломающийся голос, качая головой в неверии. Этого не может быть. Это не могло случиться. Это не могло случиться с нами. Луи прочищает горло, хмуро оправдываясь: — За несколько дней до моего дня рождения Лиам устраивал вечеринку… Ты тогда уехал к Джемме, и мне пришлось ехать одному. Все было как обычно: алкоголь, травка, громкая музыка, толпы пьяных и совершенно незнакомых людей. Утром я проснулся в гостевой спальне Пейна с пустотой в голове, и мирно спящей Элеонор на второй половине кровати. — Боже, ты… ты изменял мне. Бесконтрольно пячусь назад. Меня тошнит. — Нет! Никогда! То есть… Это была случайность! Я до сих пор ничего не помню, Гарри, — парень делает шаг мне навстречу, но я отхожу вглубь комнаты, повернувшись к нему спиной. Видеть его лицо — невыносимо. — Помню, как приехал. Помню, что пил. С кем танцевал и о чем говорил. Никакой Элеонор. — Значит, это какая-то ошибка! — взрываюсь, едва сдерживая выжигающие эмоции и бросаю на тебя секундный взгляд. — Нужно сделать ДНК-тест. — Она не стала бы врать, Гарри, — ты с сожалением качаешь головой, поджав губы в узкую полоску. — Прости меня. Ты вновь предпринимаешь попытку приблизиться, раскрывая руки для объятий, шокируя своей вопиющей наглостью. Ребенок от другой — это пустяк? Я должен простить тебя по щелчку пальцев? Как будто ты не разрушил мой мир и нашу жизнь прямо сейчас. Выставляю реки вперед, отторгая неуместную близость. — Не нужно. Не подходи. — Каждый ребенок должен иметь отца, Гарри, — голос Луи полон сожаления и надежды на понимание. Он не получит ни того, ни другого. — А наш? А наш ребенок, Лу? Он не должен? Он не достоин такого счастья, как полная семья? Не достоин чувствовать себя любимым и желанным? — У тебя у самого не было отца, ты должен понимать какого это. — Я понимаю это как никто другой, — ядовито огрызаюсь. — Ты знаешь, что мой биологический отец бросил нас, когда мне было три года. А сейчас моего ребенка бросает его отец. Отец, которого в свое время тоже бросили. В тот момент я думал лишь об одном: это цикл? Этому есть конец? Как мне остановить это? Что мне сделать, чтобы череда этих безжалостных поступков остановилась? Впрочем, риторические вопросы всегда остаются без ответа. Растворяются в тишине и памяти. Мы каждый день задаем новые, навсегда позабыв старые… Одно я знаю точно: детей нельзя оставлять. Никогда. Это не честно по отношению к ним. Незаслуженно. Глупо. Безумно. Но заводить их бездумно — еще большее безумство. — Как ты мог? Тебе, — к горлу подступает ком, я с трудом сдерживаю слезы, а мой голос предательски дрожит, скрипя и самовольно меняя тональность. — Тебе было мало меня? Ты был недостаточно счастлив со мной? Что я сделал не так? Где я оступился? Или, может быть, проблема в ребенке? Ты хотел ребенка, Лу? — он открывает рот, но не даю ему ответить. — Ты не умеешь ждать. Прошло бы несколько лет, и мы бы… мы бы поженились. Я стал бы Томлинсоном. Мы бы купили большой дом где-нибудь на окраине Лондона. Я бы родил тебе, Луи. Я бы родил тебе самых великолепных детей. Сыновей и дочек. Мы были бы счастливы… — Но я все испортил, — ты завершаешь мою эмоциональную тираду с сожалением и пониманием. — Уходи, — едва ли найдя силы на короткое слово, в одночасье ты резко хватаешь меня за руку и с силой тянешь к себе. — Прости меня, Хазз, — он усиливает хватку, крепче прижимает меня к себе, обнимая за талию со спины. Отчаянно пытаюсь вырваться. — Ты касался ее этими самыми руками. Мне противно. Чувствую, как мой обед поднимается вверх по пищеводу. Невыносимо мерзко. Отвращение душит. — Убери свои руки, — я буквально не узнаю свой голос, чужеродный ледяной тон насквозь пропитывает комнату. Я в шаге от истерики. — Не прикасайся ко мне. Я больше не твой омега. Его руки застывают, и, кажется, он перестал дышать, шокировано замерев на месте. — Я знаю, ты всегда боялся услышать эти слова. Ты заслужил это, Луи Томлинсон. — Я не хочу тебя видеть. Пользуясь ступором бывшего возлюбленного, расцепляю каменную хватку на своем пока еще плоском животе. Сохраняя напускное спокойствие, целенаправленно, не делая резких движений, отхожу от парня. Оборачиваюсь, и сталкиваюсь с отрешенным выражением лица. Аквамарины встречают хризолиты. Рукой нащупываю стоящую на кофейном столике фарфоровую вазу с искусственными лилиями. Любимая ваза, подаренная некогда любимым человеком, летит в стену, прямо за этим самым человеком. Звук бьющегося фарфора безжалостно режет идеальный музыкальный слух, заставляя парня вздрогнуть. И в следующее мгновение этот же самый слух атакует отчаянный вопль, что служит началом для моей будущей многочасовой истерики. — Убирайся отсюда, Томлинсон! Проваливай к чертовой матери! Чего ты ждешь? На что ты рассчитываешь? Уходи! — Может быть… мы сможем остаться друзьями? После четырех лет отношений? Будучи в полушаге от свадьбы? Для того чтобы остаться друзьями, нужно ими быть. — Я ненавижу тебя! Будь ты проклят, чертов предатель! — Гарри… Я… Я все понимаю… И я… Я всё равно люблю тебя… прости. — Через двадцать минут, с чемоданом в руке и шмыгая носом, ты захлопнул за собой входную дверь нашего дома, оставив на столе ключи, вдобавок со звенящей тишиной. Что ж, это получается легче, чем я думал. Память ничего не стрела. Это даже обидно — годы психотерапии коту под хвост. Хотя, если порассуждать, сеансы с психологом не становятся благодатной амнезией, но они могут дать возможность смотреть на ситуацию под другим углом… Не то чтобы я изменил свое мнение по прошествии лет. Это все еще предательство. Продолжаю рассказ с тяжелым вздохом. — Через два дня я решаю покинуть группу. Мы, в любом случае, не смогли бы дальше сотрудничать и выступать на одной сцене… Поэтому трезво оцениваю ситуацию и выбираю себя и своего ребенка. Разговор в кабинете Саймона был изматывающим и агрессивным. Все вы были настроены негативно, высказывая свои опасения по поводу провала группы без меня. Кричали, не сдерживая эмоций. Молчал лишь Найл, а ты… Ты делал вид, словно между нами никогда ничего не было. Да, наши отношения были тайной и даже парни из группы не знали о нас, но… Вот так? В одночасье стать «просто друзьями»? Ты выглядел так, словно мы и в правду всегда были только друзьями и не более того. Это было очередным предательством. Вы все так хотели знать причину, по которой я ухожу, поэтому я соврал, решив сказать, что выбираю спокойную жизнь, а всемирная слава мне больше не интересна. Я знал, что мне придется выплатить большую неустойку, но у меня были некоторые сбережения, поэтому это не имело никакого значения. Я не рассказал о ребенке. И единственный, кто знал о моем секрете, был Найл. Нет, я не рассказывал ему. Даже не намекал, или что-то в этом роде. И о том, что ты — отец этого ребенка, тоже. Он собрал этот пазл сам. Выхожу из кабинета, и направляюсь к выходу, минуя бесконечно длинный коридор. В моих ушах эхом троится рассерженный голос продюсера, чей кабинет я только что покинул, оставив там его самого, а так же Лиама, Зейна, Найла и Томлинсона. Приоткрываю входную дверь, намереваясь покинуть центр, и слышу оклик. — Гарри, подожди! Оборачиваюсь. Навстречу мне бежит Найл. Нерешительно отпускаю ручку двери, и та закрывается с неприятным хлопком. Хоран буквально врезается в меня, и сжимает в нечеловеческих объятиях, уткнувшись носом мне в шею. Обескураженный, я наклоняюсь, чтобы обоим было удобнее, и растерянно обнимаю его в ответ. Мы никогда не были особо близки, а после разговора, закончившегося парой минут назад, такой тесный контакт с ирландцем и вовсе вызывает лишь негодование. — Если тебе нужна будет моя помощь, просто дай мне знать. Позвони, напиши. В любое время. Не важно, день это или ночь. Я всегда рядом. Я помогу тебе, — немного помедлив, кивнув на мой живот, он неуверенно добавляет: — с ним. — Откуда ты… — Так я прав? — не дав договорить, обрывает голубоглазый. — Ты… — Да, — мой черед перебивать. — Не произноси это вслух. Это будет наш… секрет. Так откуда ты… — Не знаю. Почувствовал. Интуиция. Как только ты вошел туда, мои мысли не с того не с сего повернулись в эту сторону. А когда Лиам слишком резко поднялся, и от неожиданности ты положил руки на живот, защищая его, я убедился окончательно. Ты ведь всегда мечтал стать знаменитым, Гарри, а тут такие резкие перемены… Это совсем не похоже на тебя. Он выпускает меня из объятий, и берет меня за запястья. Опускаю взгляд на наши руки. — Знай, что я всегда рядом. Я поддержу тебя во всем. Ты можешь положиться на меня. — Спасибо, Найл, — шмыгаю носом, глаза предательский покалывает, и я поднимаю на парня слезящийся благодарный взгляд. — Большое спасибо. — Луи знает? Мотаю головой, и отвожу взгляд. — Не говори ему, пожалуйста. Он не должен знать. Так будет лучше для нас троих. Для всех нас. У него теперь новая жизнь. — Ты уверен, Хазз? — лицо блондина переполняла тревога, и он с жалостью смотрел мне в глаза. Киваю головой, и грустно улыбаюсь. — Это ничего не изменит. У него будет ребенок от другой. А я… я смогу вырастить моего малыша сам. — А я тебе с этим помогу, — в следующее мгновение вновь оказываюсь в крепких объятиях друга и понимаю, что теперь у меня есть поддержка и опора, без которой я бы не смог выжить. — Через месяц я получил по почте открытку. Приглашение на свадьбу. Я рыдал без остановки, — несколько секунд на подсчеты, — около семи часов. Может чуть больше. Я думал, что сойду с ума. Скрывать не стану: было больно. Очень. Словно в сердце вонзили старый ржавый нож, и мучительно медленно ковыряли им измученный страданиями орган. Очередной тяжелый вздох наполняет пространство. — У меня была безумная истерика. Я до чертиков напугал Найла, да и самого себя. Сейчас уж точно и не вспомню, сколько успокоительного и снотворного я тогда выпил, но мне ничего не помогало. Проклинал все на свете, и желал Элеонор ужасных вещей. К утру, выплакав все слезы и сорвав голос, уснул в объятиях Найла. А днем он сообщил мне, что я ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не пойду на эту свадьбу. Обещал, что заколотит все окна и двери. Отберет телефон и любые другие средства связи с миром. Я не спорил с ним, не перечил. Не говорил ни слова в ответ. Просто молча внимал и пил ромашковый чай. Грустно хмыкаю, потупив взгляд в столешницу письменного стола, за которым сижу. — Спустя еще месяц, утром двадцатого июля, мы едем в черном Рендж Ровере на свадьбу, которая станет похоронами всем моим мечтам и надеждам. Я хочу плакать и отменить последний год своей жизни. Предотвратить цепочку роковых событий, завершением которой послужит тот факт, что через несколько минут Мисс Колдер станет Миссис Томлинсон. Она будет носить фамилию, которая по праву принадлежит мне, еще с того времени, когда мне было шестнадцать. Мою фамилию. Она будет носить фамилию мужчины, которому я отдал всего себя, без остатка. Моего мужчины. Большой свадебный шатер, украшенный лиловыми цветами и белыми навесными тканями, переполнен людьми. У алтаря стоят двое, не считая церемониатора. Я сижу во втором ряду, крепко сжимая пальцы Хорана в своей ладони. Черный костюм жмет на животе, хоть я и выбрал брюки с явно неплохим запасом в талии и широкой резинкой. Благо, широкий пиджак и свободная не заправленная рубашка делают свое дело, скрывая заметную округлость. А вот живот Элеонор, наоборот, заметен слишком хорошо, даже если смотреть издалека. Для чего устраивать свадьбу за два месяца до родов? Неужели нельзя было сделать это после? Все выглядит так фальшиво… Свадьба по залету без намека на любовь. Отвратительно. — Согласен ли ты, Луи Уильям Томлинсон, взять в жены Элеонору Джейн Колдер? — Согласен. — Согласна ли ты, Элеонора Джейн Колдер, взять в мужья Луи Уильяма Томлинсона? — Согласна. — Я словно отключаюсь в эту секунду, смотрю, не отрываясь, на твою улыбку. На ее ладонь на твоей щеке, когда новоиспеченная жена ласково целует своего теперь уже мужа. Киваю, растягивая свои губы в улыбке, когда ты спустя пару минут оглядываешься, в поисках своего «лучшего друга», в лице меня. Я салютую тебе бокалом с шампанским, улыбаюсь еще шире, еще счастливей, и чувствую миллионы осколков моего разбитого сердца — сейчас отчетливей, чем когда-либо. Когда мы с Хораном покидаем свадебный шатер, поздравив молодоженов, легкая праздничная музыка раскалывает голову, и я едва остаюсь в чувствах. Мне плохо. Я не чувствую своих ног, рук. Не чувствую себя. Мои кости в одночасье обратились в отвратительное желе. Я хочу упасть на пол, и, хотя бы на несколько минут, отдаться спасительной истерике. Но мне никогда не дадут этого сделать. Найл ведет меня, обнимая на плечо правой рукой. Ощущаю бессилие, и собственную ничтожность. Волна невыносимой боли накрывает с головой. Топит. Усталость и отчаяние грозятся не дотерпеть до того момента, как за мной захлопнется входная дверь моего дома, или хотя бы машины, а вылиться в сумасшедшую истерику прямо сейчас. Опасная близость к слезам. Шмыгаю носом. — Даже не думай, — предупреждает мой поводырь. — Они недостойны видеть твоих слез. — Больно, — едва различимый шепот. — Где? — неподдельная тревога. Он бегло осматривается по сторонам, прежде чем его рука с моего плеча скользит ниже, на талию, ласково и заботливо обнимая, прижимая ближе к себе. Оберегая. Защищая от всего мира. — В груди, — произношу чуть громче. — Это твоя душа. Она разрывается. Одним из самых чудовищных образов. — Мне кажется, что сердце вот-вот проломит клетку из ребер. Конструкция трещит, — во рту горечь, глазами ищу ближайшую лавочку. Дрожа всем телом, неловко присаживаюсь на деревянную лавку, руками закрыв перекошенное болью лицо. Найл садится на корточки передо мной, наплевав на сохранность дорогого костюма. Он берет мои руки в свои теплые ладони, открывая лицо, и, растирая ледяные пальцы, серьезно произносит: — Ты должен просто пережить это. Это пройдет. Через час. День. Месяц. Год. Но это пройдет. Пережди это время. Будет лучше, я обещаю. Ты сильный, ты справишься. Тебе есть за кого бороться. — Я хочу домой. Ирландец торопливо останавливает одного из официантов, и берет с подноса апельсиновый сок, протягивая мне холодный стакан. — Посиди тут, я предупрежу кого-нибудь, и поедем домой. Никуда не уходи, я скоро, — парень напоследок заботливо целует меня в лоб, и быстрым шагом возвращается в шатер. Спустя несколько мгновений, апельсиновый сок все же выходит наружу. Тихо блюю в кусты за лавкой, стараясь не привлекать внимание. Что за чудесный день… — Найл стал моим лучшим другом и самым близким человеком. Я благодарен ему за то, что он позволил мне говорить обо всем этом столько раз, сколько мне было нужно. Я благодарен ему за то, что он разделил со мной мою боль, приняв на себя половину удара. Мы вместе ходили к врачам, вместе готовились к рождению моего ребенка, выбирали мебель для детской и одежку для малыша. Я увидел в нем поддержку и мужество. Тепло разливается внутри грудной клетки, когда в голове вырисовывается образ голубоглазого блондина, напряженно и неуверенно собирающего детскую кроватку, ежесекундно сверяясь с измятой бумажной инструкцией, растерянно почесывая затылок. — После этого дня я полностью оборвал с тобой общение. Заблокировал везде, где мог, а так же закрыл свои аккаунты, создав максимальную приватность. Ты пытался меня найти, но я сменил даже город, сперва прожив около года в Дублине, но в итоге решив осесть в более знакомом мне Чешире. Я ничего не выкладывал в интернет, да и сейчас, признаться, фотография заката раз в десять месяцев — мой максимум. Наличие ребенка, слишком похожего на бывшего товарища по музыкальной группе, накладывает некоторые… ограничения. Мне не нужна лишняя шумиха и все такое… Мне нравится моя закрытая от посторонних глаз жизнь. Возвращаясь к первоначальной нити рассказа, хочу сказать, что, в целом, беременность протекала спокойно: меня практически не мучал токсикоз и отеки, и, в конечном итоге, я решил рожать естественным путем, на свой собственный страх и риск. Мистер Хоран, будучи акушером, долго, упорно и безрезультатно уговаривал меня воспользоваться кесаревым сечением. По одной простой причине. Мое сердце… Оно… Понимаешь ли, из-за частых переживаний и нервозности, оно начало работать с перебоями. Да… Я подводил его, а оно платило мне той же монетой. Так глупо и до невозможности банально. Мое глупое сердце могло не выдержать, и мой ребенок мог остаться сиротой. Нет, формально, его бы усыновила Джемма или даже Найл, и он бы рос в любви и ласке… Но он никогда бы не увидел своего настоящего папу, и не познал бы его любви. К счастью, все прошло гладко. Ну, не считая вывихнутой руки Найла. Мелочь, которую он до сих пор иногда вспоминает. Хмыкаю, погружаясь в теплые воспоминания. — Двадцатого ноября 2014 года, в 8:20 утра по Дублину, родился Тейт Уильям Стайлс. Первым человеком, взявшим его на руки, был отец Найла, он же и принимал роды. Затем Найл, со своей вывихнутой, благодаря мне, рукой. Ему было плевать на боль, и на то, что его кисть болтается как вареная спагетти. Он смотрел на Тейта с таким обожанием и любовью, что я невольно задумался, а смогу ли я когда-то так же сильно полюбить чужого ребенка, как Найл полюбил моего? Этот взгляд впервые появился в то осеннее утро, и остался с ним навсегда. — Мы так ждали тебя, — ласковый шепот голубоглазого полон безграничной любви и теплоты, когда он осторожно проводит кончиками пальцев по румяной щеке младенца, лежащего на моих руках. — Самый любимый. Самый желанный, — воркую над маленьким комком любви, который с явным аппетитом сосет молоко из бутылочки, сладко причмокивая, и заставляя искренне умиляться. Голубые глазки блестят, светятся, с неистовым интересом изучая мое лицо. Такое незнакомое, но тем не менее самое родное в целом мире. — А затем… А затем наступило безграничное счастье, пусть и секретное. Я стал самым счастливым, пусть и без тебя. Кстати, о тебе… Понятия не имею, как ты и чем живешь. Чем дышишь? Признаться, иногда возникает соблазн узнать о тебе что-то, но я быстро обрубаю эти мысли на корню. Психическое спокойствие, знаешь, куда важнее… Я так любил тебя… Боже, как же сильно я тебя любил… Люди не умеют так любить, Луи Томлинсон. Наша группа и вправду распалась после моего ухода и о One Direction довольно быстро все позабыли… Но, признаться, это было ожидаемо — мы никогда не были популярны за пределами Великобритании. К чему вообще были все эти фокусы с привлечением подставных девушек? Возможно, Саймон считал, что группу ждет большое будущее, но каждый из нас знал, что звезд с неба нам не сорвать. Я не общаюсь с Лиамом и Зейном, так же как и с тобой. Наши пути разошлись ни на самой лучшей ноте. Иногда мне бывает интересно, как они поживают, но этот интерес легко удовлетворяется просмотром их профилей в социальных сетях. Лиам стал преподавателем по вокалу, а Зейн — дизайнер одежды. Я же отучился на журналиста, но пока веду лишь колонку некролога в местной газете и прогноз погоды, в малоизвестном журнале. Это нельзя назвать головокружительным успехом, но на жизнь нам с сыном вполне хватает. Найл организовывает музыкальные выступления на школьных мероприятиях, и все еще помогает мне с воспитанием ребенка. Тейт видит в нем огромную поддержку, они очень близки. И, знаешь, я рад этому… Я рад, что у него есть кто-то, кроме меня, на кого он может положиться. Что ж… наверное, это все? Я благодарен тебе за то, что у меня есть. Если бы не ты, то… мне не за что было бы бороться сейчас. Я прощаю тебя, Луи Уильям Томлинсон.

***

На дворе середина июля 2020. Солнечный выходной денек, а потому в парке так много детей и взрослых. Устроившись на одной из скамеек перед небольшим чистым прудом, я терпеливо ожидаю встречи с родными людьми, лениво перелистывая страницы ежедневника. На следующей неделе меня ожидает важное собеседование, и, возможно, меня возьмут в качестве журналиста для одной из популярных колонок в крупном издательстве Англии. Было бы славно, деньги сейчас были бы очень кстати… Поправляю старую серую футболку на плечах, когда сильный порыв ветра заставляет страницы ежедневника бесконтрольно перелистываться, вышвыривая многочисленные разноцветные закладки. Я вскакиваю с лавки, суетливо присаживаясь на корточки, чтобы поднять с тротуара одну из разноцветных картонных картинок, и тут же сталкиваюсь с кем-то, кто поспешил мне на помощь. — Упс! — мои пальцы касаются чужой ладони. — Привет, Гарри, — раздается до боли знакомый голос. Мое сердце пропускает удар, когда я поднимаю взгляд вверх. — Луи? Мужчина, присевший на корточки, кривовато улыбается, собирая разноцветные отрезки картона. Его лицо стало старше, чем в нашу последнюю встречу, морщинки вокруг глаз стали куда заметнее, а в волосах проглядывается ранняя седина, унаследованная от его матери. Но это все тот же Луи, что и шесть лет назад. — Я присяду? — Да, конечно, — быстро подняв последнюю закладку, я сажусь ближе к краю скамейки, чтобы освободить место. Нервно запихиваю ежедневник в потрепанный кожаный рюкзак, попутно приговаривая с наигранным дружелюбием и интересом: — Ты тут с дочкой? Где она? Хочу ее увидеть! Улыбаюсь так, что аж скулы сводит. Оглядываюсь по сторонам, в поисках девочки, или хотя бы ее матери. — Наверное, такая красавица выросла… Прости за мою плохую память, но сколько ей? Около шести, кажется? — беспрерывно тараторю, и не прекращаю оглядываться. Томлинсон молчит. Поворачиваюсь к нему с вопросительным взглядом. — Луи? — Эм… Она… Она… Да, красавица. И ты прав, ей около шести… и… — хмурит брови и кусает нижнюю губу. Он собирается что-то сказать. — Хазз, — вздрагиваю от юношеского прозвища, когда он поднимает на меня глаза, и спокойным тоном, горько улыбаясь, с печалью произносит: — Моника… она… Она не моя биологическая дочь. — Что? — Элеонор оказалась очень хитрой. Она забеременела от кого-то, а тот парень отказался от ребенка. Парень неоднозначно дергает плечом. — Сомнения появились еще тогда, когда малышке исполнился год. Ты ведь знаешь, что большинство детей-Омег довольно сильно похожи на своих отцов-Альф? — Ох, я знаю это как никто другой, Томлинсон. Согласно киваю. — Ничего в Монике не указывало на наше, хотя бы дальнее, родство. Цвет глаз и волос очень схож с Элеонор, но вот черты ее лица вовсе мне не знакомы. И вот, когда малышке исполнилось четыре года, я решил предложить Элеонор сдать тест на отцовство. Она долго упиралась и отнекивалась, ссылаясь на «и без того очевидное сходство». Тем не менее, тест был сделан. Результат был таким, каким я и предполагал. Затем долгий развод. Переезд в Донкастер. И почти два года, чтобы осмыслить и принять произошедшее. Теперь я футбольный тренер в школе… Хм… И вот, приехал в Чешир на спортивное мероприятие… Сопровождаю младшую футбольную команду моей школы… Случайно встретил тебя… — Мне очень жаль, правда… — меня прерывает бронепоезд в виде пятилетнего комка любви. — Папа! Сын запрыгивает мне на руки и утыкается носом мне в шею. Счастливо смеюсь и целую волосы цвета карамели. — Радость моя, — чувствую как ребенок изо всех сил старается обнять меня, обнимаю его в ответ. — Малыш, я так скучал. — И я скучал, пап, очень-очень сильно! — Не плакал? — Не-а! У нас с Ни был договор… — Какой-такой договор? — удивленно приподнимаю брови и глажу ребенка по спине. — Он купил мое любимое мороженое, а я за это не буду плакать, — шепотом, прямо в мое ухо, ответил Тейт. — Мятное с шоколадной крошкой? — шепчу в ответ. Тейт кивнул в знак согласия, упираясь лбом в мое плечо. — Да, — прошептал он. — А почему мы шепчем? — Потому что это секрет. Я не должен был рассказывать тебе о мороженном. Теперь ему попадет, — сын поджал губы, и задвигал головой, издав пораженный вздох. Я рассмеялся и поцеловал его в висок. — Ему не попадет. Я не буду его ругать. — Обещаешь? — Обещаю, — ерошу карамельные волосы. — Милый, а где же наш любитель договоров и мороженого? — Он встретил какую-то тетю по дороге, — сын указал куда-то за мою спину, и я обернулся проверить. Действительно, они стояли совсем недалеко и о чем-то разговаривали. — Сказал идти к тебе. Он скоро сюда подойдет! Сын быстро чмокает меня в щеку и вновь утыкается носом в шею, упорно скрывая свое лицо. Надеюсь, на нем нет новых царапин или синяков, и он просто хочет отдохнуть, а не прячет лицо намеренно, пытаясь что-то скрыть. — Ваш с Найлом? — голос Луи звучит с доброй грустью, когда он решает вклиниться в разговор. — Ты что, Луи… Найл — бета. У него не может быть биологических детей… Ты забыл? — слабо улыбаюсь, удивленно вскинув брови, а затем уклончиво отвечаю: — Это мой сын. — Как зовут? — Он и сам может тебе рассказать, — тихо хихикаю, и шепчу сыну на ухо: — Милый, кое-кто хочет поговорить с тобой. Недовольный стон. — Ох, я так устал! Мы с Найлом играли в гольф. Я бегал за его мячиками, а он за моими… И еще я случайно ударил его клюшкой между ног. Он даже немного плакал, — сын пожал плечами, а я еле сдержал постыдный смешок. — Купи ему мороженое, пожалуйста. Может быть это поднимет ему настроение. — Обязательно куплю, милый… Но больше так не делай! Готов поспорить, Найлу было очень больно. Договорились? — Я больше так не буду, обещаю! Я случайно… — Малыш, как тебя зовут? — дружелюбно интересуется Томлинсон, привлекая к себе внимание. — Тейт Уильям Стайлс, — с громким вздохом неохотно отвечает ребенок, даже не пошевеливались и уж тем более не повернувшись лицом к малоинтересному незнакомцу. Глаза Луи сужаются, он чувствует неловкость и я подбадривающе киваю головой. — Рад познакомиться с тобой, Тейт Уильям. А меня зовут — Луи Уильям Томлинсон… Но зови меня просто Луи. — А ты тогда зови меня просто Тейт, — отзывается русоволосый ребенок, уже менее недовольно. — Хорошо, Тейт. Сколько тебе лет? Вопрос оживляет ребенка, и я чувствую, в какое неожиданное русло может уйти разговор. Хоран совсем недавно принялся усердно обучать Тейта двузначным числам, и, на удивление, мы оба отметили большой математический потенциал нашего на первый взгляд слишком шкодного мальчишки. — Пять лет, — небольшая пауза, — и почти восемь месяцев! Найл говорит, что это очень важно… Но, я думаю… Ерзая на моих коленях, лбом упираясь в мое плечо, Тейт продолжает бессмысленно рассуждать о значении чисел, касаемо дат рождения, и я замечаю, как лицо старшего парня сразу приобретает заметную хмурость. Он исподлобья смотрит вверх, часто моргая, как будто проводит какие-то мысленные расчеты, и я начинаю немного паниковать, опасаясь, что болтливость ребенка может натолкнуть Томлинсона на верные догадки. — … И я уже умею считать до пятидесяти! А тебе сколько лет? И до скольки ты умеешь считать? Вопрос сына вырывает Луи из размышлений, и я закатываю глаза. Ох уж этот Найл! Хоть дни не заставил считать. Хотя, не факт… — Мне двадцать восемь, — с удивленной улыбкой отвечает парень, призадумываясь: — А считать… считать я могу… до миллиарда? Наверное… Никогда не задумывался об этом… — Ого! Ты уже такой старый… — Ты правда так считаешь? — с наигранной досадой спрашивает Томмо. — Угу. Вот папе двадцать шесть, и он молодой и красивый. А тебе уже двадцать восемь… — Но ведь ты не видел его лицо, — решаю вмешаться, прекрасно понимая, что мой поступок изменит все. — Луи отлично выглядит для своего возраста. Больше двадцати одного ему не дашь. — Ты правда так думаешь? Шагаю в неизвестность. — Посмотри на него, и узнаешь Тихий тяжелый вздох. Сын неохотно отрывается от моей шеи. Мое сердце замедляет ритм. Ребенок медленно поворачивает голову. Слежу за лицом Луи. Он мило улыбается, оголяя еле заметные ямочки, на которые мало кто обращал внимание, и морщинки вокруг глаз становятся выразительнее. Мгновение, и улыбка на его лице застывает. Большие аквамарины встречают маленькие. Ведь Тейт как две капли воды похож на маленького Луи. Словно пятилетний Луи из 1996 сошел с фотографии, и сел ко мне на колени. Луи видит самого себя. Растерянно моргая, его взгляд хаотично бегает от лица Тейта к моему. Мои щеки покрывает едва заметный румянец, и я робко улыбаюсь, отведя в сторону взгляд. Целую макушку ребенка, и вдыхаю родной запах. Боже, они даже пахнут одинаково. Чертовы гены. — Да-а-а, пап, ты пра-ав, — задумчиво протягивает наш с Луи ребенок. — Он неплохо выглядит. Вот только странноватый он какой-то, — беззаботно выносит свой вердикт, и отводит взгляд в сторону детской площадки. Игнорируя ступор Томлинсона, суетливо копошусь в старом кожаном рюкзаке. — Милый, я купил кое-что для тебя, — на дне рюкзака я наконец-то нахожу десятисантиметровую фигурку Человека-паука, запакованную в шелестящий пластиковый пакет, и с улыбкой протягиваю ребенку. — Спасибо, пап. Большое спасибо, — мальчик выглядит слегла понуро, озадаченно перебирая игрушку в руках. — Ты не рад? — слегка расстроенное недоумение в моем голосе заставляет ребенка мотать головой в разные стороны. — Рад! Очень рад, пап, правда. Просто, — сын облизывает губы, и поднимает на меня виноватый взгляд, неохотно признаваясь: — Найл подарил мне точно такого сегодня, — он слегка хмурит брови и вновь опускает глаза на игрушку. — Ну, ничего страшного! У тебя будет два одинаковых. Они могут быть братья-близнецы или еще что-нибудь в этом роде… — Можно я подарю одного Люку? — без всяких церемонностей, прямо и конкретно, интересуется ребенок, добавляя: — Пожалуйста. — Эм… Да, конечно! Ты можешь подарить ему одного. Думаю, он будет очень рад. — Спасибо, пап, — сын лучезарно улыбается, демонстрируя мне ямочки, которые я видел столько же раз, сколько и звезд на небе, а затем вновь ненадолго обнимает меня, и утыкается аккуратным, чуть курносым, носиком мне в шею. Я успеваю бросить осторожный взгляд на Луи, растирающего ладонями лицо, когда сын внезапно вскрикивает, подпрыгивая на месте, когда вдалеке замечает своего друга за моей спиной. — О, Люк пришел! Я хочу с ним поиграть, — Тейт начинает нетерпеливо ерзать на коленях. — Пап, можно? — Конечно можно, любовь моя, — чмокаю сына в макушку и ставлю на землю. Комок любви подается вперед, с готовностью уже в следующее мгновение броситься к другу со скоростью новенького Феррари, но я хватаю его за подтяжки детского джинсового комбинезона, сдерживая. — И не вздумай обижать его, как в прошлый раз. — Хорошо, папуль! — уже убегая, кричит он. Я улыбаюсь ему вслед, видя, как два мальчика обнимаются, приветствуя друг друга, когда растерянный голос Луи привлекает мое внимание, заставляя обернуться. — Гарри, Тейт… Он… Мы… — слова превращаются в бессвязный текст, он не может связать предложение воедино. Я легко пожимаю плечами, перебивая сумбурный поток речи с полуулыбкой: — Тейт твой сын. Ты его отец. Парень продолжает растерянно моргать, а затем проводит обеими ладонями по лицу и зарывается ими в волосах, неверящим взглядом выискивая Тейта в толпе детей на игровой площадке. — Как такое может быть… — Я воспитываю его один, а Найл мне в этом помогает, — издалека рассматривая сына, решаю немного прояснить ситуацию: — Найл — близкий друг нашей семьи, и ничего больше. Он не претендует на отцовство над Тейтом… Ему просто нравится быть рядом с нами и учавствовать в нашей жизни. — Как это произошло? Почему ты ничего не сказал мне? — бормочет альфа, словно пропуская мои слова мимо ушей. В его голосе боль и досада. — Я просто не успел. Ты ушел в тот день, когда я собирался рассказать тебе, — горько усмехаюсь и вновь поворачиваюсь к нему лицом. — Представляешь, я ждал тебя весь день. После твоего ухода я не смог уснуть и решил почистить электронную почту. Там меня ждал сюрприз, в виде результатов стандартных анализов трехнедельной давности. Я четырнадцать часов не находил себе места, не знал куда себя деть. Придумал около тридцати вариантов того, как произнесу эти слова. Ведь в них принято вкладывать всю свою любовь и ласку. Представлял твою реакцию, и, наверное, был готов к любой. Но всему этому не суждено было случиться, — проглатываю подступивший к горлу комок. — Твоя новость разрушила меня… Я больше не видел тебя в своем будущем, и решил оставить этот секрет при себе. Из-за этого я и ушел из группы, а так же полностью оборвал с тобой общение. Луи молчит, очевидно, не найдя, что ответить. Он устало зажимает переносицу между пальцами, прикрыв глаза, шумно дыша. — Я даже не думал о аборте. Знаешь, некоторые, оказавшись в моей ситуации, идут на этот шаг. Избавляются от неожиданной беременности, а позже, повзрослев, годами жалеют о содеянном. Но не я. Я никогда в жизни не задумывался об этом. Я всегда хотел ребенка. Ребенка от тебя. И мне было совершенно не важно, когда он появится на свет. Когда мне будет двадцать один или около тридцати. Я всегда его желал. — Что я наделал… Игнорирую пораженное бормотание. — Ну и конечно же Найл. Знаешь, я готов носить на руках его мать и целовать ботинки его отца за то, что однажды они занимались любовью, и подарили миру этого голубоглазого крашеного блондина. Я бы не справился без него. Я бы сдался. А он не позволил мне такой роскоши. Он стал моей опорой. Моим спасательным кругом, что был мне так необходим, ведь я буквально тонул в океане безысходности, у которого не было дна и берега. — Мне искренне жаль, — подняв голову, с грустью произнес Томлинсон, и я мотнул головой, улыбаясь. — Не стоит… Все это давно в прошлом. Сейчас в моей жизни есть мой идеальный первенец: мой замечательный Тейт — мое лучшее творение, плод моей большой любви к тебе, яркий солнечный лучик, безграничная любовь, и, в конце концов, просто омега, подающий большие математические надежды. Он — моя жизнь… Я просыпаюсь ради него и все, что я делаю — тоже ради него. Лишь для него. — Я могу как-то участвовать в его… в вашей жизни? Я понимаю, что это будет довольно сложно, ведь все эти годы меня не было рядом, но, может быть, еще есть шанс это исправить? Наверстать… Голос пропитан сожалением и надеждой, он смотрит на меня с мольбой, но я лишь качаю головой, поджав губы. Смотрю на Найла, раскачивающего визжащего Тейта на подвесной к дереву качели, и решаю ответить. — Луи… Я благодарен тебе за все. За то, что ты был моей первой любовью, за все эмоции и испытания, за все счастье и боль. Я благодарен тебе за моего ребенка, ведь без тебя у меня не было бы моего… секретного счастья, — хмыкаю собственным словам, переводя взгляд на Томлинсона. — Но мои чувства к тебе… Они… в общем, я давно отпустил тебя. Отпусти меня и ты. — Я прошу… Позволь мне… Позволь мне быть рядом… Я все искуплю… Вновь качаю головой, поджав губы в бледную узкую полосу. — Прости… Слишком поздно. Я поднимаюсь с лавки, застегивая молнию на старом кожаном рюкзаке, и, чувствуя взгляд голубых глаз, немного медлю. Бросаю еще один быстрый взгляд на сына, оценивая риски. Отсутствие Луи в жизни Тейта — исключительно мой выбор. Луи сделал мне слишком больно, и я едва оправился от потери и предательства. Но теперь, когда я знаю, что никакой измены не было, а Элеонор обвела слишком порядочного Томлинсона вокруг пальца, ситуация ощущается несколько иначе. Луи виноват лишь в том, что не послушал моего совета и не сделал ДНК-тест с самого начала. Будь он менее упрямым, всего этого удалось бы избежать, и мы были бы счастливы вместе, а у Тейта был бы отец-Альфа, а не близкий друг-Бета… Но должен ли Тейт продолжать жить… так? Не зная своего отца-Альфу? Честно ли это, по отношению к нему? Я не уверен… Мое решение, принятое шесть лет назад, сейчас, при новых обстоятельствах, принимает более эгоистичный подтекст. Шумно вздохнув, я неуверенно начинаю: — А хотя, знаешь… — едва ли я начинаю говорить, как Луи в нетерпении подскакивает с лавки, внимательно ловя каждое мое слово, дрожа от нервного ожидания и надежды на шанс. — Я думаю, мы сможем как-нибудь встретиться и, может, сходить на кукольный спектакль или что-то в этом роде. Тейт любит представления и ему нравятся парки развлечений… У меня не так много денег, чтобы часто баловать его, но… Да… Я думаю, мы можем провести какое-то время вместе. У вас будет возможность пообщаться и узнать друг друга лучше. Мой сын — слишком коммуникабельный, в общем-то, как и его биологический отец-Альфа, — я хмыкаю собственным словам, неуверенно улыбаясь. Луи улыбается мне в ответ, взяв мою ладонь в свои и, осторожно поцеловав, тихо произносит: — Спасибо… Боже, спасибо тебе за этот шанс. Я сделаю все, что в моих силах. И даже больше… Улыбнувшись, я слышу звонкий смех и вижу своего ребенка, радостно бегущего ко мне, размахивая руками, убегая от смеющегося Найла, спешившего догнать Тейта. Да, дерьмо случается. Люди обманывают людей. Люди предают людей. Люди причиняют людям боль. Но у нас всегда есть выбор, кем быть: обижающими или обиженными, предателями или преданными… Прощающими или прощенными. Каждый имеет право на второй шанс, и, возможно, Луи Томлинсон один из тех счастливчиков, кому этот шанс действительно нужен, и он не упустит его? Жизнь покажет…