Глубокоуважаемый враг

      – Как думаешь, человека можно покалечить устричной вилкой? – вслух размышляет Мирай спустя минуту после знакомства с Хакамадой Цунагу. Мирай двадцать один, Цунагу девятнадцать. Спустя много лет они будут вспоминать эту встречу и удивляться, насколько же молоды они тогда были.        Тошинори, у которого никогда не появлялось желания пырнуть кого-то устричной вилкой, даже если этот кто-то его сильно раздражал, удивленно моргает огромными голубыми глазами и серьезно спрашивает:        – Все хорошо? – он даже осматривает комнату, как будто Все за одного мог выскочить из-за кадки с цветами, как черт из табакерки. – Сюда ведь не проникли злодеи, верно? – шепчет он.        К сожалению, шепот Всемогущего имеет свойство быстро распространяться, особенно на людных благотворительных мероприятиях. Некоторые уже встревожились, напряженно сжимая в руках канапе и бокалы с шампанским. Отвечая, Мирай немного повышает голос, передавая послание всей комнате:        – Нет, нет, злодеев нет. Я имел ввиду гипотетически.        Тошинори расслабляется, разражаясь глубоким, раскатистым смехом Всемогущего.        – Ох, так что ты сразу не сказал?        Мирай вздыхает. Ему нужны более жестокие друзья. Хотя нет. Всемогущего сложно назвать пацифистом. Ему нужны более вредные друзья. Тошинори просто не способен вместить в себя столько мелочного раздражения, чтобы думать о причинении особо тяжких при помощи устричной вилки.        Объект злости Мирай сейчас стоит в другом конце комнаты с собственным бокалом шампанского в руке, безмятежно болтает с Касаткой и выглядит абсолютно нетронутым конфронтацией, которая произошла ранее. Как будто чувствуя раздражение Мирай, он слегка поворачивает голову и ему хватает неслыханной дерзости, беспредельной наглости, полнейшей бесцеремонности подмигнуть Мирай.        – О, ты подружился с Бест Джинсом? – спрашивает Тошинори, как воплощение чистосердечного невежества. – Он очень многообещающий герой. Вы примерно одного возраста, я уверен, вам есть о чем поговорить!        Тошинори самый близкий, самый дорогой друг Мирай. Они вместе пережили смертельные опасности. Они вместе высидели затяжные засады. Они вместе оплачивают налоги агентства, не опускаясь до желания друг друга убить. Они очень близки. Но иногда Тошинори забывает, что он не вожатый в лагере всея земля, и иногда Мирай приходится сопротивляться желанию огрызнуться на него, потому что ему не надо искать друзей своего возраста, большое спасибо, он взрослый человек.        В особенности он не хочет дружить с человеком, который считает, что салфетки, сложенные в стаканах, а не на тарелках, это подходящая сервировка для официального мероприятия. И еще меньше он хочет дружить с человеком, который смеет предполагать, что устричная вилка может быть неуместна. И, о ужас, с человеком, который носит хлопковый костюм джинсового цвета. Мирай не волнует, что это стиль его героического альтер-эго, или что его причуда по необъяснимой причине работает на хлопке лучше, чем на любой другой ткани. Ни один костюм не должен быть джинсовым. Ни один.        – Каждый раз, когда мне кажется, что я начинаю тебя понимать, ты говоришь что-то подобное, и только сильнее сбиваешь меня с толку, – тянет Мирай в ответ на эту попытку сватовства.       Тошинори хмурится.        – У вас с Цунагу много общего. Вы могли бы поладить.        На другом конце комнаты Цунагу откуда то достает носовой платок, тоже в цвет джинсы, и галантно предлагает его гостю, пролившему напиток. Он преподносит эту тряпицу с почти театральным жестом.        Нет, решает Мирай, у него не может быть ничего общего с этим человеком. 

***

      – Итак, вы собираетесь подробнее обосновать свое неправильное мнение по поводу сервировки стола? – спрашивает Цунагу, когда они оказываются соседями на торжественном ужине.        – Вы собираетесь добавить рукава к своей ужасной джинсовой жилеточке? – Мирай понятия не имеет, на что рассчитывает Бест Джинс, используя джинсовую майку с джинсами в качестве геройского костюма. Больше ткани – больше волокон, разве нет? Этот человек просто невозможен.        – На самом деле, я планировал заменить его джинсовой рубашкой.       – Хм?       – Но поскольку это предложили вы, теперь я считаю, что жилет лучше сохранить, – Цунагу отпивает из бокала. – Ах, восхитительно.        Он считает, что красное вино восхитительно сочетается с лососем? Воистину, этого человека надо остановить, пока его невежество не распространилось на весь мир. 

***

      Очередной год, очередной благотворительный прием, очередная перебранка с Цунагу.        – Что ты сделал со своими волосами, ради всего святого? – насмешливо спрашивает Мирай, когда тот садится на стул рядом.        – Ре-брендинг, – говорит Цунагу. – Мой стиль становится культовым.        – Это похоже на подтаявшее блондинистое мороженое.       – И люди будут находить его деликатно ободряющим, – Цунагу встает в фирменную позу Бест Джинса. – Это часть моего образа.         – Приплюснутый рожок мороженого?        – Крайне привлекательный, ободряющий приплюснутый рожок мороженого, да, – красуется Цунагу. – Тебе не понять. Сколько я тебя знаю, у тебя еще ни разу не было приличной стрижки.        – У меня вполне презентабельная прическа.        – Прическа не должна быть презентабельной, – восклицает Цунагу. – Она должна что то говорить о тебе, она должна внушать уверенность и в тебя, и в тех, кто ее лицезреет! Прическа – это часть эстетики, а эстетика – часть бренда, а если бренд принадлежит герою, то это бренд, который лучше всего узнают мирные жители! Героический бренд должен передавать ощущение надежды и деликатной заботы. Презентабельная прическа на это неспособна.        – Герою нельзя отвлекаться на возню с броской внешностью, – фыркает Мирай, необъяснимо раздраженный отчетливо слышимым курсивом в речи Цунагу. Сам Мирай мысленно тоже любит так говорить, но не вслух же. – Вполне достаточно носить практичную, профессиональную одежду, которая выражает уверенность в своей компетентности!        – Скорее уж уверенность в своей посредственности, – говорит Цунагу, единственный открытый глаз сияет предвкушением предстоящей перебранки.  Мирай не разочаровывает. 

***

      Церемония награждения героев: Всемогущего номинировали почти на все. Мирай номинировали абсолютно ни на что.       – Тебя это не волнует? – неожиданно спрашивает Цунагу. Его номинировали на какую-то мелочь, и он быстро выбыл из соревнования. Он не выглядит особенно расстроенным по этому поводу.        – Что? – спрашивает Мирай, неотрывно глядя на сцену, где Тошинори произносит речь, которую они вместе написали на прошлой неделе. Мирай сопротивляется желанию произносить невольно заученные слова вместе с ним.        – Он всеобщий любимчик, а половина присутствующих даже не знает твоего имени.  Мирай ощетинивается, готовясь сорваться на Цунагу так, как срывался много лет назад, когда их стычки еще не переросли в дружеские перепалки. Но когда он встречается взглядом с Цунагу, то не находит в нем жестокости. Он наполнен только дружелюбным, открытым, искренним интересом, от которого Мирай чувствует себя открытой книгой.        – Нет, – он успокаивается. – Нет, меня это не волнует, – а потом, потому что Цунагу до сих пор стоит и сверлит его любопытным взглядом, добавляет. – Он – именно то, что им нужно.        – Почему ты так думаешь? – спрашивает Цунагу.        – Почему ты зачесываешь волосы в форме мороженого и носишь пятьдесят слоев джинсы? – подкалывает он, однако в его тоне нет ни капли язвительности. – Людям нужен символ. Кто-то или что-то, позволяющее чувствовать себя в безопасности.        – Ты тоже мог бы быть символом.       – Боюсь, это не для меня. Мне больше подходит роль серого кардинала, чем всеми любимого короля.        Всемогущий заканчивает свою речь и зал взрывается аплодисментами.        – Ты необычный человек, Сасаки Мирай, – говорит Цунагу сквозь рев толпы.        – И я рад таким и оставаться, – отвечает Мирай. 

***

      Каждый год Геройская комиссия проводит серию утомительных официальных мероприятий. Мирай каждый раз задается вопросом, почему на такое событие еще ни разу не пробрался какой-нибудь низкоранговый злодей с лазерной пушкой, особенно при количестве важных героев, присутствие которых обязательно.        – Спаси меня, – говорит Цунагу, сжимая бокал вина и пробираясь к Мирай в самый малолюдный угол зала. – Я больше не могу выносить разговоры о погоде и последних новостях.        – И тебе обязательно нужно было искать меня, чтобы сменить тему? – спрашивает Мирай, покачивая собственный, почти нетронутый бокал. Он почти не пьет на таких мероприятиях: ему нужен чистый разум и острый взгляд, чтобы приглядывать за Тошинори. На таких событиях представители комиссии всегда кружат вокруг него, словно стая пираний, готовясь оторвать по кусочку от его огромного сердца. Всемогущий – непреодолимая сила в мире героики, и как бы ни возрастало влияние Комиссии, Всемогущий все еще оставался единственным героем, которого они не могли дергать за поводок. Мирай готов на все, чтобы не позволить им накинуть на него ошейник. Мирай не доверяет комиссии в той степени, в которой еще можно не вызывать у нее лишних подозрений, и он уж точно не доверяет заявлению, что Комиссия заботится об интересах Тошинори или чьих-либо еще.        – Конечно, – говорит Цунагу, прерывая мрачнеющие мысли Мирай. – Из всех моих знакомых, только ты так ревностно заботишься о моих интересах. Как жаль, что каждое твое мнение неправильное.        – Я не могу уделить внимание нашему спаррингу, Цунагу, – рассеянно отвечает Мирай. – Мне нужно приглядывать за Тошинори.        – Оберегаешь своего золотого мальчика от когтей комиссии? – как ни в чем ни бывало спрашивает Цунагу. Он наклоняет голову, когда ловит на себе удивленный взгляд Мирай. – Разумеется, я заметил. Каждый, кто хочет преуспеть на этом поле знает, по каким правилам играет комиссия. И каждый видит вопиющий пробел в их выигрышной комбинации. Они не могут контролировать Всемогущего.        Мирай смотрит на него долгим, пристальным взглядом.        Цунагу пожимает плечами.        – Всемогущий может этого не понимать. Но он – противовес, который спасает наши шеи от длинных рук Комиссии.        Мирай медленно мигает.        – Ты согласен со мной? По этому поводу?        – Соглашаться друг с другом ужасно, не так ли? – говорит он. – А теперь давай поболтаем о чем-нибудь по-настоящему интересном. Я выберу тему попроще, чтобы тебе пришлось уделять только половину внимания своей ужасной позиции. 

***

      – Цунагу, что ты делаешь на моем пороге?        – Куго хочет водонепроницаемый костюм и он хочет, чтобы его сделал я!       – Как ты узнал, где я живу?        – Ты единственный из моих знакомых, кто разбирается в костюмах и тканях почти на моем уровне, поэтому ты будешь мне помогать.        – Да, конечно, врывайся в мой дом.        – Я принес вино и образцы тканей. Ох, у тебя ужасный интерьер. Мы купим тебе новую мебель, как только закончим. Я не могу быть замечен в таком скучном месте.        – Давай сюда вино и возможно я тебя не прибью. 

***

      – Я не знал, что вы с Куго подружились, – говорит Тошинори на следующем благотворительном мероприятии после того, как Куго сердечно поблагодарил Мирай за “неоценимую помощь” в создании его нового костюма. – Это прекрасно, Мирай! – Тошинори сияет. Мирай выработал уникальный иммунитет к ослепительным улыбкам Тошинори, он сталкивается с ними очень давно и очень часто, но эта поражает даже его.        – Он хороший человек с хорошим вкусом. Конечно я ему помог, – говорит Мирай.        – И он упомянул, что вы с Цунагу вместе работали над этим костюмом! Я так рад, что вы наконец забыли о своих разногласиях.        – Мы не забыли.       – Чего? – хмурится Тошинори.       – Мы не забыли о разногласиях, – повторяет Мирай. – Мы чуть не подрались из-за состава ткани.        – Но не подрались же! – весело говорит Тошинори.        – Наша вражда все еще в силе.        – Здорово, что ты заводишь знакомства среди других героев.        – Цунагу мой соперник и заклятый враг.       – Я не думаю, что заклятые враги вместе занимаются дизайном костюмов, – ободряет Тошинори. – Я бы точно не стал заниматься этим с Все за одного.        – Цунагу – особый тип врага.        – Этот тип зовется друг?        – Прекрати ослеплять меня своей солнечной улыбкой, это не сработает! 

***

      – Цунагу.        – Мирай. Где ты взял этот адрес?        – Впусти, у меня есть вино и новый проект.        – Тут… довольно много вина.        – Тошинори хочет надеть на церемонию награждения костюм из полиэстра.       – О, это проблема всего на две бутылки. Я принесу штопор. 

***

      Суть соперника в том, что никто не понимает тебя так, как он. Вам нравятся одни и те же вещи, у вас одинаковые хобби, ваша работа и интересы идеально совпадают. Вы, проще говоря, интересуетесь одним и тем же, одинаково иррационально, почти абсурдно и абсолютно непостижимо сильно для всех остальных.         Есть что-то ужасно приятное в том, чтобы иметь собственного заклятого соперника. Нет ничего лучше знания, что когда ты делаешь что-то незначительное, найдется кто-то, кто будет ревностно это ненавидеть, а может даже сам сделает что-то подобное, чтобы нейтрализовать любое негативное влияние на мир, которое вы, по его мнению, оказываете, когда сервируете салфетки на тарелках, а не в стаканах.        Соперник вдохновляет вас. Мотивирует работать усерднее, быть лучше, даже если ваше саморазвитие заключается в попытках завязать галстук все более сложным узлом, просто чтобы насолить троглодиту в джинсах.        Иметь соперника, – по совершенно непредвзятому мнению Мирай, – здорóво и естественно. 

***

      – Ты изменял мне, псина, – Цунагу нагоняет Мирай и идет с ним в ногу, после того, как он попрощался с Мисс Шуткой на ежегодном пост-экзаменационном пикнике от Героической комиссии (посещение настоятельно рекомендуется).        – Мы с Мисс Шуткой соревнуемся в шутках. Мы с тобой соревнуемся во всем остальном, – безмятежно отвечает Мирай.        – Я думал, я твой единственный соперник, – Цунагу смахивает воображаемую слезинку.        – Ну-ну, мы все еще можем доводить друг друга, даже если иногда раздражаем других людей.        – Прекрасно, но тогда мне тоже надо найти еще одного соперника, – провозглашает Цунагу, – чтобы уравнять счет. Может, я мог бы поспорить с Увабами.        – По какому поводу?        – Не знаю. Змеиная кожа в костюме.        – Это слишком личное, – не соглашается Мирай. – Соперничество затевается ради мелкой чепухи, а не личностных нападок.        Цунагу вздыхает.        – Что правда, то правда. К сожалению, моя очаровательная личность оставляет мне мало вариантов для соперничества.        – Не волнуйся, – обнадеживает Мирай. – Я уверен, в конце концов найдется кто-то еще, способный видеть сквозь твой фасад. 

***

      Мирай открывает дверь Цунагу, который стоит ссутулившись, все еще одетый в потрепанный грязный героический костюм, с волосами, выбивающимися из его классической прически. Сейчас около двух ночи. Мирай вернулся домой примерно час назад. Цунагу поднимает взгляд, когда открывается дверь, и становится видно, что глаза у него красные.        – Я почти потерял стажера, – произносит он хриплым голосом, сорванным в попытках перекричать шум битвы. – Она была в неправильном месте, в неправильное время. Она была там, а я почти опоздал. Она ребенок. Мне пришлось позвонить ее родителям, чтобы сказать, что она в больнице. Она ребенок. Мирай, я… – у него кончаются слова, и он еще сильнее сникает, словно бумажная салфетка, забытая под дождем.       – Иди сюда, – говорит Мирай, открывает дверь шире и протягивает руку, как будто приглашая Цунагу внутрь, а может и вовсе в объятия. И неважно, какое именно это было приглашение, потому что Цунагу его принимает, уткнувшись лицом в плечо Мирай так, как будто они делали это постоянно. И Мирай, к которому редко прикасаются люди, слегка ошеломлен внезапной близостью. Но он обнимает своего врага-соперника-друга за дрожащие плечи, крепко прижимает к себе и закрывает дверь. 

***

      – Как думаешь, – Мирай спрашивает Цунагу, когда они наблюдают за тем, как Старатель в очередной раз получает титул героя номер два, – Комиссия хочет, чтобы Всемогущий потерпел неудачу?        – Что ты имеешь ввиду?        Старатель корчится, едва ли не скалясь, на протяжении всей благодарственной речи.        – Иногда я задаюсь вопросом, не ждет ли комиссия момента, когда Всемогущий, наконец, потерпит неудачу, – Мирай сцепляет руки и прижимает пальцы к губам. – Старатель не Всемогущий. Он не символ надежды ни для кого, кроме себя самого. Если Всемогущий когда-нибудь падет, то ранговая система перестанет работать. Героическое общество расколется. И кто точно выстоит перед лицом хаоса и неопределенности? Комиссия. Всегда Комиссия.        – Даже если ты прав, мы ничего не можем с этим поделать, – говорит Цунагу напряженным голосом. Он, как минимум частично, понимает, что Мирай имеет ввиду. Но он не знает о Все за одного. Он живет в мире, в котором нет никого и ничего способного выстоять в бою с Всемогущим. В мире без надвигающейся угрозы. Приятно, наверное, жить в таком мире.        – Конечно нет, – говорит Мирай. – Мы можем только продолжать выполнять свою работу и надеяться, что меч над нашей головой не слишком острый. 

***

      – Тебе нужна моя помощь, – Цунагу нечасто появляется на пороге Мирай, но в этот раз он врывается внутрь, как только ему открывают дверь. Он несет какие то сумки с покупками. Мирай взирает на них со смесью ужаса и любопытства. Цунагу бросает пакеты на кухонный стол, разворачивается, чтобы поздороваться, и отпрыгивает с коротким визгом, когда наконец получает возможность как следует разглядеть Мирай. – Ох, ох, все гораздо хуже, чем я ожидал. Зачем ты сделал это с собой?        – Нам нужен был оперативник под прикрытием, – фыркает Мирай, защитно скрестив руки. – Тошинори не способен на скрытность, и есть дети покрупнее Гран Торино. С краской для волос и контактными линзами я, по крайней мере, выгляжу довольно заурядно.        – Довольно заурядно? – скептически говорит Цунагу. – Ты похож на желто-зеленое покрывало, на которое протекла черная ручка.        – Ну, было достаточно заурядно, пока цвет не начал вымываться, – морщиться Мирай.        – Ты в этом уверен?        Мирай пристально на него смотрит.        – У тебя рост два метра, телосложение и мимика недружелюбной кирпичной стенки, за исключением моментов, когда ты рассказываешь плохие шутки с кривой ухмылкой. Уж прости меня за то, что я считаю, что ты был не таким незаметным, как тебе кажется.        – Ты тут с какой то целью или просто чтобы мне досаждать?        – Моя цель всегда в том, чтобы тебе досаждать, но конкретно в этих обстоятельствах я  могу еще и помочь. Дай мне исправить твою прическу и я сведу ехидные комментарии к минимуму, пока ты будешь рассказывать, как прошли твои приключения под прикрытием.        – Нет. Это нечестная сделка.        – Я купил то плохое красное вино, которое ты любишь.        – Налей мне ведро и я подумаю. 

***

      Мирай никогда не заглядывал в будущее Цунагу и поклялся себе, что никогда не заглянет. Они герои. Их жизни опасны и часто коротки. А Мирай никогда не любил знать конец истории.

***

      – Ты когда-нибудь любил? – спрашивает Цунагу на свадьбе, потому что они пьяны и сентиментальны. Морские коньки ужасно милая молодая пара, и Мирай провел большую часть церемонии, прячась за мебелью и декоративными растениями, потому что по какой-то безумной причине, на свадьбах люди хотят, чтобы он предсказал будущее молодоженов. Мирай отказывается рушить совершенно прекрасный новый брак своей причудой. Он, на всякий случай, заранее использовал единственное видение на день.       – Нет, – говорит Мирай. – Многие думают, что я влюблен в Тошинори, – он насмешливо фыркает в свой напиток. – Пффф. Нет. Типа, есть любовь. – Цунагу кивает, будто это слова великой мудрости. – А есть любовь.        – Именно, – говорит Цунагу.        – Именно, – соглашается Мирай. Возможно, у них обоих немного заплетается язык. – И я люблю Тоши, но, не… не так. И в любом слчае, он все еще без ума от Дэвида Шилда.        – Я знал это, – восхищенно шепчет Цунагу.        Мирай кивает. Медленно, так, чтобы голова не перевесила тело. Он явно пьянее, чем думал.        – Ага.       – Дэйв в курсе?        Мирай качает головой и тут же об этом жалеет.        – Неа. Я думаю, это грустно.        – Это очень грустно! – соглашается Цунагу. – Всемогущий не должен быть одинок!       – Нет, не должен, – подтверждает Мирай. Задумчиво молчит. – У него есть я и Торино.         – Это не то же самое, пожалуй.        – Пожалуй, – соглашается Мирай. – Я не знаю. Для меня этого всегда было более чем достаточно. Я счастлив, – он снова задумчиво замолкает, а затем говорит правду. – Я не думал, что буду счастлив.        Цунагу бросает на него печальный взгляд.        – Почему?        – Все думают, что хотят знать будущее, – говорит Мирай, сгибая руки, глядя на запястья, голубые реки вен и тонкие, прямые кости пальцев. – Но они не хотят, на самом деле. Никто не хочет знать, как закончится история.        Никто не прикасался к Мирай в детстве. После дебюта причуды больше не было объятий, никто больше не ерошил ему волосы, и не похлопывал по спине, и не держал за руку.  Рядом, в настоящем, Цунагу прижимается плечом к плечу Мирай.        – Я тоже никогда не влюблялся, – говорит он.        – Ты счастлив? – спрашивает Мирай.        – Да, – Цунагу толкает Мирай плечом и он толкает в ответ. Они потягивают коктейли и наблюдают за танцем счастливой пары. 

***

      Когда у Мирай заканчиваются слова, он приходит к Цунагу. Не сразу. Сразу после он тратит каждое мгновение бодрствования зависнув у постели Тошинори, или шепчась с докторами, или расхаживая по коридору перед операционной, словно тень. Словно призрак.        Тошинори.        Всемогущий.        В полуистерическом, истощенном ступоре после пятой операции над Символом мира, Мирай кое что понимает.        Всемогущий убьет Тошинори.        Он никогда раньше не думал о них, как о разных сущностях. Тошинори и Всемогущий. У большинства героев есть маска, публичная личность, которую они снимают и надевают, словно геройский костюм. На самом деле, именно так большая часть героев и остается в своем уме. Но Всемогущий никогда так не умел. Тошинори жил, дышал и страдал, как Всемогущий. Он перестроил свою жизнь так, чтобы быть Всемогущим. И мир любил его за это.        И теперь это его убивает.        – Он должен остановиться, – шепчет Мирай Гран Торино в пустынном больничном коридоре. – Он должен остановиться, пока Всемогущий его не убил.        Гран Торино хмурится.        – Ты правда думаешь, что этот идиот остановиться?       – Он должен.       – Он не остановится.        Мирай любит Всемогущего. Но он любит Тошинори больше. Тошинори, который наблюдал с удивленной улыбкой, как Мирай врывается в его жизнь и перестраивает его до основания. Тошинори, который поспорил, что Мирай не сможет разобраться со всеми его документами, и удивленно рассмеялся, когда тот преподнес их ему на следующий день с подарочным бантом и небольшой ухмылкой. Тошинори, который как ни в чем ни бывало пожал его голую ладонь, даже когда узнал о его причуде. Тошинори, который подбадривал его заводить друзей, в конце концов. Тошинори, который никогда его не боялся, никогда не отворачивался, прислушивался к нему и заботился о нем.        Мирай убил бы ради Всемогущего. Но ради Тошинори он сжег бы мир до тла.        Он сделал бы то, что поклялся не делать никогда, если это значило найти способ его спасти.        Поэтому Мирай заглядывает в его будущее. Тянется и дотрагивается ледяными пальцами до горячечной кожи Тошинори. И видит конец.        И позже, крича, упрашивая, умоляя так, как не умолял никогда, в коридоре больницы Мирай понимает, насколько это бессмысленно.        Потому что, даже если он не раздумывая предпочтет Тошинори Всемогущему, сам Тошинори никогда не сделает того же. 

***

      Мирай в оцепенении падает на диван Цунагу. Он одет во все тот же мятый костюм из больницы. Его волосы, должно быть, в беспорядке после того, как он бесчисленное количество раз зарывался в них пальцами. Он не притрагивался к алкоголю, но комната все равно кружится. Наверное, из-за истощения.       У него закончились слова, и все кажется очень далеким. Цунагу продолжает спрашивать, что он тут делает, его голос из раздраженного становится встревоженным, прежде чем умолкнуть совсем. Хорошо. Мирай нечего сказать.        Мирай слышит отдаленный гул голоса Цунагу, пока он говорит с кем-то по телефону. Наверное, с Гран Торино. Он мог попытаться позвонить Тошинори, но Тошинори все равно не ответит, не так ли?        Цунагу при помощи причуды укрывает одеялом скрюченную фигуру Мирай. Ласково гладит по встрепанным волосам.        Мирай сжимается в тугой клубок и закрывает глаза. 

***

      – Что случилось? – спрашивает Цунагу на следующее утро.        – Тошинори был ранен. Почти умер, – говорит Мирай. Это должен быть секрет, но нахуй. Он сохранит в тайне Один за всех и Все за одного, но не потому что хочет, чтобы Тошинори мог продолжать цепляться за обрывки Всемогущего ободранными, окровавленными пальцами.        – Я понимаю, – Цунагу не понимает, не до конца, но Мирай не будет его заставлять. Это слишком жестко.       – Поэтому я заглянул в его будущее.        Что то меняется в позе Цунагу, должно быть, от удивления. Он встревожен признанием Мирай. Цунагу прекрасно знает, как твердо он отказывается использовать причуду на тех, кого любит.        – Если он продолжит в таком темпе, то умрет, – прямо говорит Мирай. – Не в этом году, не в следующем, но скоро. Я видел это. И я сказал ему. Я, – признаваться в этом тяжело, и он не знает, почему. – Я упрашивал его позаботиться о себе. Я умолял его.        – Что произошло?        – Он отказался. Он сказал, что Всемогущий важнее.        – И что ты сделал?        – Я сказал ему, что не буду смотреть на то, как он себя убивает. Я не смогу, – Мирай закрывает глаза, и за веками вспыхивает образ Тошинори, хрупкого, сломанного, замотанного в бинты, цепляющегося за стену и отказывающегося слушать. – Я не буду смотреть на его медленное самоубийство, – шепчет Мирай. – Я не могу.        Цунагу вытягивает руку и кладет ладонь поверх пальцев Мирай, вцепившихся в колено до побелевших костяшек.        – Я хотел, чтобы он выбрал Тошинори. Но вместо этого он выбрал Всемогущего, – шепчет Мирай бескровными, онемевшими губами.        Цунагу сжимает его руку. 

***

      Мирай двигается дальше. Он открывает собственное агентство. Ампутирует Тошинори от своей жизни, как гангренозную конечность. Но он оставляет свои сувениры. Отставляет постеры и нераспакованные фигурки. Украшает ими свой офис и бережно хранит. Ждет, когда Тошинори вернется, несмотря на то, что понимает, что этого не произойдет. Следит за редеющими появлениями Всемогущего на публике и пытается не захлебнуться болью.        Цунагу помогает ему обставить новое здание (у него отвратительный вкус, они вместе идут в магазин, и Мирай намеренно покупает противоположное тому, что он предлагает). Они посещают спортивный фестиваль Юэй и экзамены на геройскую лицензию, выискивая напарников и споря на счет того, кто кого наймет.        Агентство Всемогущего всегда было до смешного недоукомплектовано для агентства топового героя, а сам Всемогущий был решительно неспособен делегировать обязанности. Мирай исправляет это в агентстве Ночноглаз. Он нанимает Моаши Джузо из выпускного класса Цунагу просто чтобы насолить Джинсу (который годами пытался заманить Многоножку в свое агентство) и вместе они создают что-то стоящее. Что-то надежное, что-то хорошее. 

***

      – Девушка под псевдонимом Баббл-герл только что сообщила мне, что будет моей новой напарницей, – Мирай говорит Цунагу после экзамена на геройскую лицензию.        Цунагу, возможно, хмурится: сложно сказать, когда его лицо закрыто нелепым джинсовым воротником и закрученной челкой.        – Я собирался ее нанять       – Поздно, – самодовольно говорит Мирай, набирая сообщение на телефоне. – Я уже отправляю ей документы.        – Я думал, ты не берешь новичков в этом году, – пыхтит Цунагу.        – Я и не собирался брать. Но когда молодой человек заявляет, что будет работать на меня, я прислушиваюсь.        – Почему? – скептически спрашивает Цунагу.        Мирай таинственно ему улыбается.        – Потому что однажды именно это я сказал Всемогущему. Как-будто что-то просит тебя выплатить аванс.       Цунагу вздыхает.        – Ты портишь всем мероприятие. Уходи отсюда.        – Если бы я уходил каждый раз, когда ты говоришь, что я испортил мероприятие, я бы нигде не задерживался дольше пяти минут. 

***

      – Ты не можешь заменить Всемогущего светловолосым улыбчивым стажером, – говорит Цунагу наедине, после того, как лично познакомился с Мирио. – Это не честно ни по отношению к нему, ни по отношению к тебе.        – Я не пытаюсь заменить Всемогущего, – огрызается Мирай. – Я почти не тосковал по нему все эти годы.        – Святилище в твоем офисе позволяет не согласиться.        – Это другое.        – И почему же?       – Я не использую Мирио, чтобы заменить Тошинори, – рявкает Мирай.       – Нет, ты используешь Мирио, чтобы вырастить нового Тошинори, – Цунагу продолжает до того, как Мирай успевает открыть рот. – Ты видишь улыбчивого ребенка, полного надежд и героической решимости, и думаешь, что если ты доберешься до него, пока он молод, если станешь для него тем наставником, которым Гран Торино явно не смог стать для Тошинори, то тогда ты предотвратишь другую трагедию уровня Всемогущего через двадцать или тридцать лет.        Мирай открывает рот, но ничего не говорит. Он снова его закрывает.        – Ты ошибаешься, – говорит он наконец.        – Нет, я прав, ты просто не хочешь это признавать. Публика может этого не замечать, но герои высокого ранга знают, что с Всемогущим что-то не так. Мы чувствуем это. Он увядает, не так ли? Та травма, которая чуть его не убила, она что-то с ним сделала, верно?        Мирай судорожно сглатывает и задается вопросом, правильно ли он поступил, доверившись Цунагу после больницы. После того, как его мир рухнул, а он сам чуть не сошел с ума от горя. Он не может встретится взглядом с Цунагу, не может ни подтвердить, ни опровергнуть его предположения.        – Старатель слишком занят своей мелочной ревностью, а Ястреб слишком молод, чтобы обращать на это внимание, но все остальные понимают, что все меняется. Меткий стрелок, Куго, Рюкю, я сам. Мы достаточно умны, чтобы не расслабляться, – Цунагу давит. – И когда баланс нарушиться, дела пойдут очень плохо. И ты напуган, как и все остальные, поэтому сейчас действуешь иррационально.        Нет, Мирай напуган гораздо сильнее, чем кто-либо из них когда-либо будет. Топовые герои могут подозревать, что что-то грядет, но они не представляют ни высоты, ни глубины той волны, которая их накроет. Мирай представляет. И да, возможно, он смотрит на Мирио и думает, что может быть, он сможет спасти хотя бы его. И возможно, он смотрит на Мирио и думает “именно такого преемника Всемогущий должен был искать последние годы”. И да, он ненавидит тот факт, что именно Цунагу единственный, кто знает его достаточно хорошо, чтобы видеть сквозь пустое бахвальство.        – Ты не ошибаешься, – признает Мирай.        – Я знаю, – отвечает Цунагу. 

***

      Они снова на церемонии награждения, но теперь Бест Джинс на сцене, а речь Всемогущего даже близко не так остроумна. Мирай все еще в зрительном зале, но теперь с ним Многоножка и Баббл-герл.       – Господи, во что ты одета? – спрашивает Мирай, когда видит наряд Баббл-герл для награждения.        Она с хихиканьем кружится, красуясь бело-голубым костюмом с акцентом в виде простого лимонно-желтого галстука.        – Я думала, нам стоило одеться в одном стиле. Вперед, команда Ночноглаз! – она восторженно вскидывает кулак.        Мирай только моргает. Он… совершенно не знает, что сказать. Пожалуй, он будет тронут, когда слегка оправится от удивления. Это… просто ужасно мило, даже для Баббл-герл, которая без сомнения самый милый член их маленького агентства. И ее костюм выглядит прекрасно. Он стилизован под ее вкус, а цвета – дерзкая отсылка к ее героическому костюму. Это очень хорошая работа.        А потом она говорит, словно бьет топором:        – Вам нравится? Его для меня сделал Бест Джинс!       Мирай с трудом сохраняет то же выражение лица. Его обманули. Его обвели. Цунагу, ублюдок, сделал так, что ему понравилось, то, что сделал он.        Цунагу за сценой, там, где Мирай не сможет с удовольствием его придушить его же дизайнерским ремнем, а Баббл-герл стоит напротив, лучезарно улыбаясь и не имея ни малейшего представления о коварстве Цунагу. Так что Мирай широко ей улыбается и говорит:        – Ты выглядишь просто великолепно.        Баббл-герл радостно взвизгивает и вскидывает руку.       – Агентство Ночноглаз вперед! 

***

      – Ваше агентство выглядело просто прелестно в тех сочетающихся костюмах, – говорит Цунагу поверх шампанского на афтепати.        – Я не доставлю тебе удовольствия и не выплесну это шампанское тебе в лицо, – фыркает Мирай. – Тебе слишком сильно понравится публичное оскорбление.       Цунагу слишком заботится о своем имидже, чтобы рассмеятся так, как ему явно хочется, но он все же позволяет себе тихое хихиканье в ответ на выпад Мирай. 

***

      Инцидент в Камино произошел. Теперь Мирай сидит в другой больнице, оглушенный до звона в ушах, и глядящий на другого неподвижного и сломанного блондина, лежащего на крахмальных белых простынях. Он сжимает одеяло рядом с ладонью Цунагу до хруста костяшек, сопротивляясь желанию переплести их пальцы.        Он видел все по телевизору. Всемогущий стоял в рваных остатках героического костюма истощенный и непокоренный. Тошинори, наконец, раскрылся. Повелительно направил палец в камеру.        – Ты следующий.        Он выбрал преемника. У Мирай появились кое-какие подозрения после спортивного фестиваля. Но это было подтверждение. В газетах уже обсуждали заявление Всемогущего, предполагая, что это было послание будущим злодеям вроде Все за одного, но Мирай знал правду. Всемогущий передал эстафету, когда ее вырвали из его рук. Слишком слабо, слишком поздно, и этот зеленоволосый мальчик с этими его сломанными костями будет из-за этого страдать.        Мирай уже был в мрачном настроении, когда зазвонил телефон.        – Почему я? – спрашивает он у фигуры на больничной койке. – Почему Я твой экстренный контакт, ты, облаченный в джинсы кошмар?        – Потому что, – Цунагу скрежещет из-за зияющей дыры в животе (Мирай так предполагает, он влетел сюда не поговорив с врачами, но количество бинтов, обмотанных вокруг туловища Цунагу, не обещают ничего хорошего), – ты мой друг.        – Ужас, – автоматически отвечает Мирай, цепляясь за привычную манеру общения, когда эмоции угрожают захлестнуть его с головой. Его взгляд плывет, лицо Цунагу размывается сквозь призму слез. Он чуть не потерял их обоих.        – Я знаю, – Цунагу кривится. – Ужасно, верно?        Мирай крепче сжимает одеяло.        – Ты смотрел? – как ни в чем ни бывало спрашивает Цунагу. – Каков прогноз?        – Нет, я не смотрел, – признается Мирай. – Я усвоил урок в прошлый раз.        – Хм, – мычит Цунагу. – Тогда меньше, что ты можешь сделать, это подержать меня за руку.        Мирай мигает.        – Я не хотел, чтобы ты подумал... – он умолкает.        – Ну, теперь не подумаю, – Цунагу хмурится. – Ты разве не знаешь, что в больнице надо держать людей за руку?        Мирай переплетает их пальцы. Цунагу слабо сжимает ладонь. Мирай сжимает крепче.        – Я рад, что ты здесь, – вздыхает Цунагу.        Слезы наконец текут по лицу, и Мирай даже не пытается их сморгнуть, накрывая другой рукой переплетенные пальцы, и укладывая лоб на их сцепленные ладони.

***

      – Что ты устроил в моей квартире? – выпаливает Мирай, вернувшись домой. Доктора заявили, что Цунагу во время восстановления лучше находиться по чьим-то присмотром, а поскольку он живет один, это каким то образом привело к тому, что он и его джинсы обосновались в гостевой спальне Мирай.        – Я сделал уютные вещички для ручек всех дверей и шкафов, так что теперь я могу открывать и закрывать их на расстоянии при помощи причуды, – говорит Цунагу, вставая в позу с вязальным крючком.        – Это кошмар.        – Это искусство, и это помогает мне бороться с желанием заказать сюда новую мебель, пока ты на работе.              Мирай о многом в жизни сожалеет. В том числе о том, что он не пырнул Цунагу устричной вилкой семнадцать лет назад. 

***

      – Теперь ты издеваешься над детьми, Мирай?        – Кто дал тебе номер моего офисного телефона?        – Я тебе не скажу. Ты просто замучаешь их своими ужасными шутками, а я герой. Не думаю, что я должен позволять другим страдать за мои грехи.        – Я вешаю трубку.        – Ты вызвал или не вызвал Мидорию на спарринг прямо в офисе?        – Не вызвал. Я поручил ему вырвать печать из моей руки.        Цунагу отвечает на это осуждающим молчанием, что, по мнению Мирай, немного грубо.        – За него просил Всемогущий, – признается Мирай. – Он позвонил мне впервые за шесть лет, только для того, чтобы рассказать какой-то бред о том, что я должен нанять ребенка с нестабильной причудой и отсутствием малейших навыков самосохранения.        Цунагу вздыхает.        – Персонал Юэй часто рекомендует многообещающих студентов на практику.        Мирай не может объяснить особенности причуды Всемогущего и его необходимость в преемнике. Это не его секрет, и неважно, насколько сильно ему хочется с кем-то это обсудить. С кем-то, кто, скорее всего, на самом деле будет слушать, а не с кирпичной стенкой по имени Тошинори.        – Я в курсе, – огрызается Мирай. Он не имеет ничего против Мидории лично. Он просто знает, что этот ребенок не готов, не может быть готов к ноше, которую Всемогущий на него скинул. И он не может не злиться на Тошинори за то, что он позволил гордости застелить ему глаза и за то, что он так долго оттягивал неизбежное, а теперь оставил с огромным наследием ребенка, у которого нет ни навыков, ни опыта, чтобы с ним справиться. Мирио молод, но у него за плечами есть годы тренировок и обучения, которых нет у Мидории. Он справляется со сложной, комплексной причудой дольше пяти минут, которые Один за всех находится у Мидории. Он был бы более подходящим кандидатом. Почти любой взрослый герой был бы более подходящим кандидатом для этой эстафеты, чем воодушевленный первогодка из Юэй.        И тем не менее, именно с этим раскладом Мирай придется иметь дело.        – Я все равно его нанял, – признается Мирай.        – Хм? – мычит Цунагу.        – У него есть потенциал, – и судьба важнее, чем он сейчас может осознать.        – Ты просто хочешь, чтобы у тебя на работе был молодой зеленоволосый мини-я, – говорит Цунагу.        На этот раз Мирай на самом деле вешает трубку. 

***

      Когда после рейда на Ши Хассакай Мирай с улыбкой закрывает глаза, он думает, что умрет.  Он не умирает.        Его глаза снова распахнуты, но вместо плачущих студентов и потрясенного Всемогущего он видит доктора и Цунагу. Цунагу, который до сих пор поправляется после серьезной травмы.        – Тебе не стоит перенапрягаться, – хрипит Мирай из под кислородной маски.  Рука Цунагу раздраженно дергается.        – Ты. Ты…. невозможен, – он вздыхает в джинсовый воротник. – Мы не можем оба получить серьезную травму в один календарный год. Ужасный график. Мне надо присесть, – он падает на стул рядом с кроватью Мирай и берет его за руку. – Видишь? Я держу тебя за руку. Вот что нужно делать в больницах.        – Я запомню, – шепчет Мирай. – Что случилось?        – У вас ненадолго остановилось сердце, – говорит доктор. – Нам удалось вас вытащить, но это было близко, – она продолжает говорить о том, что кажется гораздо более подробной информацией о его крайне поврежденных внутренних органах, чем ему когда-либо хотелось бы знать. Ее голос то стихает, то крепчает вновь, Мирай бросает попытки вникнуть и фокусирует все свои усилия на том, чтобы слабо сжать руку Цунагу. Доктор заканчивает говорить, смотрит на них, на бледную ослабевшую фигуру Цунагу, все еще несущую следы столкновения с Все за одного, на Мирай, который сейчас больше похож на клубок медицинских трубок, чем на человека, и вздыхает. – Я позабочусь о том, чтобы всю необходимую информацию передали одному из ваших напарников, Сэр Ночноглаз.        – Это и правда лучший вариант, – подтверждает Цунагу. – Спасибо вам.        Она кивает и уходит.        – Мне надо извинится перед Мирио, – скрежещет Мирай. – И Изуку. Я их напугал.        – Ты должен извиниться передо мной, у меня чуть сердце не остановилось, когда я ответил на звонок, – раздражается Цунагу.        – Тошинори извинился, – тихо говорит Мирай. – Не думал, что он это сделает.        – Сила околосмертного опыта, – подмечает Цунагу.        – Возможно, – признает Мирай. Он надеется, что их нежный, хрупкий мир сохранится за пределами больницы. Он надеется, что они смогут восстановить связь. Впервые за долгое время, он надеется.       – Ты будешь жить, – резко говорит Цунагу. – Об этом сказала доктор, когда ты перестал слушать.        – Ах, очень хорошо.       Цунагу издает звук, который у менее воспитанного человека считался бы насмешкой.        – Он почти умирает, до смерти пугает всех, кто его любит, а потом просто говорит “ах, очень хорошо”, когда ему говорят, что он будет жить, чтобы дальше портить мне жизнь.        – Я могу надеяться, Цунагу, – шепчет Мирай. – Будущее можно изменить. Это всегда было о вероятности, а не об определенности. Мы можем построить лучший мир.        Рот Цунагу скрыт воротником костюма, но его глаза улыбаются.        – Конечно мы можем. Поэтому мы и стали героями, верно? В надежде сделать мир лучше.       – Да, – Мирай улыбается сам себе. – В надежде сделать мир лучше. Будущее светлее.        И возможно, когда он встанет на ноги, они с Тошинори опять будут кричать друг на друга, а возможно, они уже это переросли. Но точно, он проведет обозримое будущее дома, выздоравливая и противясь желанию прибить такого же выздоравливающего Цунагу. Он снова скажет Мирио, что гордится им. Он скажет Мидории, что он прекрасно справляется. Он извинится перед Многоножкой и Баббл-герл за все проблемы, которые им несомненно принесет его долгое восстановление. Он увидит, как Мирио и Мидория вырастут в сильных, хороших героев. Он увидит Эри счастливой и свободной. И он увидит, как Тошинори будет жить так, как он, наконец, решил попытаться.        И он пойдет на следующий банкет, который сможет посетить, и будет спорить с Цунагу, его заклятым соперником и дражайшим другом, о схеме рассадки, карманных платках или о любой другой нелепой мелочи, на которую этот человек решил иметь неправильное мнение.        И он точно увидит рассвет светлого будущего.