Осенний дождь или лагерь смерти

Капли дождя разбивались о сырой бетонный перрон. Небольшая толпа стояла посреди станции у ещё открытых ворот чёрных грузовых вагонов. Холодный осенний дождь насквозь пронизывал лёгкую полосатую одежду людей. Многие дрожали, едва держась на ногах. Они молчали, молчали почти все, кроме ещё совсем маленького мальчика на руках своей матери. Взгляды были пусты. Пусты настолько, что от жизни в них не осталось ничего. Все эти люди ещё были живы снаружи, но все они уже знали, что будет дальше, и этот процесс было не обратить. Бело-голубая роба, не без того насквозь вымокшая под ливнем, была многим мала. Люди походили на брошенных котят, от которых отказались хозяева. Здесь были все: от ещё совсем маленьких до стариков. Но каждый уже познал всю боль человеческой жестокости. Из-за поворота сверкнул свет фонарей – это мчалась машина. Она остановилась недалеко, а из неё вышла тень. Кто-то поднёс зонт, но лёгким движением, некий человек прогнал незваного помощника. Сделав несколько шагов, наконец попал в свет небольшого фонаря, освещавшего перрон. Это был мужчина средних лет, одет он был в совершенно новую серую форму, а на груди красовались ордена за заслуги перед родиной и совсем незаметная эмблема с двумя "S", напоминавшими две молнии. Где-то раздался гром. Человек сделал ещё один шаг, вступив в лужу. Он небрежно отшагнул назад, бросив взгляд на испачканные чёрные ботинки. В один миг он поднял глаза. В них не было ничего человечного. Но эта бесчеловечность совершенно иного толка. Безграничная злость и гнев были в этих глазах. Он поправил фуражку и заговорил на немецком языке, в этот момент подоспел переводчик: – Не будем тянусь времени за зря. Вы здесь для общественных работ на благо Великой Германии! Сейчас вы пройдёте за офицером Штрассером в свои бараки. С этого момента вы выполняете все его приказания. В этих словах была лишь крупица правды. Но новость лишь об общественных работах привнесла в толпу людей каплю оптимизма. Они послушно двинулись за офицером, а сзади пошла группа вооружённых солдат. Дождь не прекращался, а лишь набирал обороты, предвещая Как в конвое, толпа двигалась между высоких проволочных стен. Стоял полумрак, света тусклых фонарей не хватало, но за заробом можно было разобрать несколько одноэтажных зданий, похожих на амбары для скота. Впереди стали виднеться ворота. По сторонам стояли две вышки с яркими прожекторами, смотрящими вниз. Посередине, над воротами висела табличка с непонятной надписью на немецком: "Jedem das Seine". Толпа прошла внутрь и двинулась по территории. По сторонам стояли бараки, в них было темно, как в бездне. Дождь отбивал на их черепицы разные мелодии: от ободряющих, до, наоборот, гнетущих. Вдруг один из солдат, ведущих импровизированный "конвой" сзади, ударил ногой слегка отстающего человека. Тот не устоял на ногах. Упал. Жалобный стон вырвался из уст. Солдаты ещё раз толкнули мужчину, что-то очень громко крича. Тот перевернулся на спину, но не поднимался. Это был старик, лет семидесяти. Худое от голода тело, обвисшая старая кожа, тяжёлое прерывистое дыхание. Солдаты вновь ударили старика, не умолкая. Тот не вставал. Не мог, или не желал, это неизвестно. Офицер, ведущий толпу крикнул, а переводчик, идущий рядом, поспешил перевести: – Не останавливайтесь, идите за мной. Он развернулся и двинулся дальше. Люди, идущие впереди, сразу же послушались, им было не до старика, не желавшего исполнять приказы вооружённых людей. Но чем ближе к концу, тем больше людей думали сейчас только об этом несчастном человеке. Он уже еле ходит, а солдаты так измываются над ним. Не смотря на это, всё больше людей уходили, пока один из солдатов лично не прогнал оставшихся, пригрозив автоматом. Несчастный старик остался один в своей беде. Никто не мог ему помочь. Общая толпа людей всё шла по дороге за офицером, как вдруг сзади прогремело несколько выстрелов. Солдаты не дали обернуться, чтобы посмотреть, что случилось. Дошли до среднего по размеру зданию. Большой вход с надписью на немецком, всего пару окон, монотонные серые стены и большая труба, выходящая из одной стены – всё это "украшало" это неизвестное здание. Всех завели внутрь. Там было сыро, но всё же лучше, чем на улице. – Проходите в помещение и располагайтесь, – офицер указал на небольшую толстую дверь, ведущую в пустую комнату. Внутри не было совсем ничего, только несколько вентиляционных отверстий у полтока. Все неспешно зашли в эту комнату, стало тесно. Дверь закрыли. Все переглянулись. "Что происходит?" – был вопрос в глазах у каждого. Погас свет. Стало совсем темно. Вдруг что-то загудело, а на языке появился металлический привкус. Дышать стало тяжелее. Кто воскликнул: – Они пустили хлор! В мгновение комнату охватил ужас. Все зашевелились, стали искать выход. Одни люди залезали на других, началась давка. С каждой секундой становилось тяжелее дышать, лёгкие словно заполнялись водой. Безумные крики понемногу стихали, пока не прекратились совсем. Гул прекратился и вернулся снова. Постепенно воздух очищался. Дверь со скрипом отворилась, а свет включился. Весь пол был усыпан телами ещё недавно живых людей. Пытаясь выбраться, они убивали друг друга. Прямо у входа лежала женщина, в руках она держала маленького мальчика. В его глазах было непонимание и лёгкий ужас. Он совсем мало прожил, а уже осознал страх скорейшей смерти. Вдруг в куче что-то пошевелилось. Комната смерти поглотила тихий кашель. Из груды людей показался еле живой парнишка. У него на лице была повязка, пропитанная кровью. Ему осталось жить совсем немного, его лёгкие вышли наружу. Он со вселенской злобой глянул на людей, стоявших за открытой дверью. Но вдруг. Выстрел. И тишина. Бездыханное тело парня упало к остальным. Этих людей запомнят навсегда, как жертв Аушвица. Они были невиновны. Их смерти были напрасны. Но прошлого не воротить.