Не положено

17 мая Томура Шигараки умер. Это была его первая смерть, как злодея с облачными белыми прядями и рубиновыми глазами. Как Символа Страха. Как человека, посвятившего свою жизнь уничтожению и ненависти. А как маленький герой Шимура Тенко умер еще давно. Но об этом ему знать еще рано. Не положено. Это секрет, который таит в себе слишком много. Шигараки окидывал вечно уставшим взором алых глаз пустую комнату, в которой пахло сыростью, дешевыми сигаретами и, кажется, алкоголем, ведь недопитая бутылка виски красовалась на прикроватной тумбочке. Пыльная. Все пыльное. И Томура – тоже лишь пыль под ногами. Частица пыли среди планов своего Учителя, в которых он играет роль марионетки. Но голубоволосый предпочитает об этом не думать. Ему и так хватает пыли в его жизни. Отдельное спасибо его причуде. А его ли она вообще? Злодей лениво прошел к старому игровому креслу, которое ему когда-то подарил Учитель, сел и осторожно подтянул колени к груди, потому что ночь. Ночью холодно. Хотя, если так подумать, Шигараки холодно всегда, но ночью это, почему-то, более ощутимо. Томура, спустя пару мгновений оторвав взгляд от ещё даже не включенного монитора, нервно окинул взглядом комнату и, убедившись, что в ней никого нет, крепко обхватил руками колени и уткнулся в них лбом, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки, а на плечи ниспадают грязные, лохматые локоны и щекочут шею. Даже наедине с собой он старается не показывать уязвимость, ведь так наставлял Учитель. Хладнокровность, безразличие… Жестокость. Этому его учили. И он соответствовал, потому что маленький герой умер еще давно. Будь это обычный день, Шигараки бы проклинал себя, ведь позволил себе быть слабым перед чем-то настолько ничтожным, как холод. Но сегодня ему не до этого. Сегодня можно. Сегодня Даби позовет его целоваться под звездным небом, чтобы металлические скобы царапали сухую кожу, а запах гари и ментоловых сигарет пробирался под кожу. Злодей раздраженно вздохнул, встряхнув головой в потуге отогнать липкие, как вишневый блеск для губ Тоги, мысли. Опустил ноги и подвинул кресло ближе к компьютеру. Движения машинальные, выученные. Будто запрограммированные, автоматические. Но не прошло и минуты, как Томура снова погряз в омуте размышлений, оставив тщетные попытки прекратить думать, пока не запустится найденная им за пару минут видеоигра. Бесполезно. Он уже давно перестал сопротивляться мыслям. Уже нет сил. Уже слишком поздно. Голубоволосый уставился пустым взглядом в экран, где по процентам отображалась загрузка хоррора на выживание «Yomawari: Night Alone», начиная разматывать клубок из мыслей у себя в голове. В последнее время между ним и Учителем возникает все больше и больше разногласий. По поводу и без. Шигараки больше не хочет слепо следовать указаниям своего наставника. Не хочет быть сосудом, не хочет быть чьим-то продолжением. Не хочет быть марионеткой. Если честно, злодей сам не понимает, когда произошел переломный момент. Когда сам великий и ужасный Томура Шигараки стал проявлять что-то похожее на заботу в сторону членов Лиги. Хотя что-то ему подсказывает, что это произошло ещё очень давно. Правда он никогда этого не признает, потому что... Не хочет. Человеческие чувства слишком сложные, слишком чуждые. Томуре нет до них дела. Ему важна только его цель. Уничтожение, хаос, свержение привычного социального строя. Плевать он хотел на будущее человечества. И на своё в том числе. Но если с мнением Шигараки все-таки когда-нибудь захотят считаться, он точно воздержится от конкретизации своей цели, потому что запутался в противоречивых мыслях и чувствах. Хочет ли он уничтожать? Конечно. Но зачем? Никто не знает. Является ли желание уничтожать его собственным, искренним? Его постоянно ограничивают, куда-то направляют, приговаривая, что это правильно. Он не может быть свободным, не может самостоятельно принимать решения, если они неверные по мнению учителя. Томура никогда не мог ничего из этого. Статус «наследник Все За Одного» каждый день топчется по нему, заставляет неуравновешенную психику крушить все вокруг от досады и раздражения и оставлять на шее, украшенной шрамами, новые кровавые полосы поломанными ногтями. 74% на экране монитора. После мыслей об Учителе и собственной ничтожности настал черед Даби занять его разум. Они никогда не обговаривали статус своих взаимоотношений. В принципе, оно им и не надо. Наверное. Томура снова не знает. Не знает, что такое любовь. А Даби не знает, как любить. Может, именно поэтому им и не требуется лишних разговоров. Сначала Шигараки думал, что любовь – это когда Даби способен «изредка не мозолить глаза так сильно, как остальные члены Лиги». Но потом понял, что этого недостаточно, и добавил пометку: «иногда нет желания превратить его в пыль». Теперь у него есть четкое определение любви. А ещё Томуру не раздражают ярко-голубые глаза Штопаного, его шершавые руки и колючие белые волосы, торчащие иголками. Наверное, это тоже что-то значит, но он больше не хочет вносить правки в своё понятие любви. Ему и так нравится. 100%. Пора прогнать мысли и запустить игру. Пьяные парочки ссорятся где-то на улице, бутылка виски все такая же пыльная, а над монитором висит рисунок Тоги, который она нарисовала чьей-то кровью. «Держи, Томура-кун, это твой автопортрет!». Картинка была больше похожа на психоделический артхаус, отдалённо напоминающий человека, но никто не посчитал нужным обратить на это внимание. За грязным окном в тумане тают силуэты мрачных серых домов. Тонкие стены впитывают в себя громкую ругань молодого лидера, когда тот видит ненавистную надпись «game over». *** В дверь раздался стук. Человек по ту сторону, не дождавшись разрешения войти, вальяжно прошел вглубь комнаты, а вместе с ним и отвратительно-приятный, такой родной запах гари. Шигараки потребовалась доля секунды, чтобы понять, кто это. Он позволил уголкам рта дрогнуть в чем-то, похожем на кривую улыбку, когда услышал хриплый голос: – Идем, босс? Ночь 16 мая звездная, как глаза Даби, и ментоловая, как его сигареты. Завтра наступит начало конца. Но никто из парней не хочет думать об этом. Нельзя мешать паре рубиновых и лазуритовых глаз созерцать звезды в их последний день. Не положено.