Черная вода

      Верочка прыгает через речку, а воздух дрожит над черной водой.       Верочка прыгает: рывок, оттолкнуться от бетонного ската, из-под которого ползет зловонная муть — пробежать по узкой площадке — задерживать дыхание и собираться в одно стремительное движение — прыгнуть опять. Наконец приземлиться на твердую землю, пыль взовьется из-под кроссовок. Верочка выдыхает, вытирает лоб — пронесло — и идет дальше, устюги впиваются в ткань обуви, колют сквозь носки.       Вода булькает за спиной, и пока она рядом, не расслабиться по-настоящему.       Верочка вприпрыжку бежит через поселок. Через старое кладбище, где с ветки на ветку перелетают крикливые сороки. Через четырехполосную шумную трассу — по высокому мосту.       В наушниках звенит музыка, под ногами распадается на комья тропинка в глубоких трещинах. В рюкзаке стучит от каждого шага аптечка.       Анальгин. Аспирин. Энтеросгель. На всякий — галоперидрол, если брат забыл купить и если маме сейчас можно.       Она дергает наушники из ушей и прячет в карман, не отключая от телефона. Взбегает на крыльцо и стучит костяшками по раскаленному металлу: тук, тук-тук, тук. Чтобы мама знала, что это она. Дом молчит в ответ, но его потемневшее дерево вздыхает, рассыхаясь на солнце. Верочка кладет на него ладонь. Тоже горячее. Давно надо красить, но — некому. Она осторожно поворачивает расхлябанную ручку — заглядывает в сени. Со свету там темно, как на засвеченной фотографии, только ало-белые пятна из-за непривыкших глаз. Воздух прозрачный, но веет затхлостью: коврами начала прошлого века, просроченными лекарствами и вениками полыни, которые давно пора выбросить. Они роняют пыльцу и труху.       Верочка пробегает в дом, не разуваясь — незачем. Вдыхает. Нет сигаретного дыма. Значит, Жека не пришел. Где же мама?       Верочка крадется из комнаты в комнату. На печке засохла овсянка, прилипла к почерневшей сковороде, застыла коркой. В раковине — Пизанская башня из посуды, и Верочка ежится — пахнет размокшей едой. В зале бормочет про кризис толстый телевизор и лицо ведущего идет помехами. Верочка крутит головой, но пульта нигде нет. Надо поискать в покрывале, но от него на весь дом тянет пылью, лежалой тканью. Будто оно валялось на полу и об него вытирали ноги.       Верочка крадется к пологу — к маленькой спальне — и отодвигает полог — нитки отстают от него, падают к полу.       К ногам, которые вытянуты на полу: белые в полумраке, пестрые от шрамов и волос, грязные ноги — Верочка отклоняется назад всем телом, а внутри все стремительно замерзает, лед острый — в легкие, в сердце, в печень, везде.       Хрипит в горле:              — Мама?       Ноги лежат все так же, странно яркие на фоне всего остального, будто луна ночью или фосфорное свечение у старых могил.       — Мама!       В ответ — ворчание, как у собаки, пьяное и бестолковое, а у Верочки от головы до пят — как потоком кипятка, и плавится все, что намерзло.       — Мама…       Верочка сбрасывает рюкзак на пол. Верочка переворачивает маму на бок, чтобы язык не завалился и она не задохнулась. Верочка убирает бутылки, переступая через нее туда и обратно. Верочка спрашивает, когда в последний раз приходил Жека, но скорее у себя самой, потому что мама даже не понимает, что это Верочка, а не папа, бабушка или какой-нибудь бес. Верочка не спрашивает ни у себя, ни у кого-то другого, откуда деньги на все это богатство. Водка нынче дорогая. Почти как таблетки. Да, таблетки.       Верочка смотрит на рюкзак, что насупился у стены. Галоперидрол нельзя. Аспирин можно, но сначала лучше энтеросгель.       Верочка затыкает уши снова и включает что-то веселое и теплое из пост-панка, не слыша текста, и вышкрябывает овсянку в огород — грачам и воробьям. Раздвигает пожелтевшие занавески. Протирает все, до чего дотянется. Проверяет маму раз в полчаса. Разок начинает набирать Жеке: привет, — но стирает обратно. Шарится по всем ящикам. Находит открытые макароны, а пока они варятся, выливает в раковину все, что осталось в дверце холодильника. Пересыпает макароны в миску, накрывает тарелкой — синий узор под гжель, подсолнухи и курочки — ставит в холодильник прямо горячими. Едва влезает — много намерзло, целая опухоль на две секции, передавленная посередине полкой.       Мама начинает приходить в себя, ну, «в себя», насколько это теперь возможно. Буровит что-то:       — Верка… а… ты… чего здесь? Кушать… хошь? Я сварил-ла там…              Верочка не слушает.       — А эт чего…       — Энтеросгель, мама.       А потом:       — Это ты мне что… суешь?       — Аспирин, мама.       Мама, мама, мама, — как заклинание.       Когда луна уже поднялась над кронами, Верочка плетется через кладбище — ноги тяжелые, непослушные, а в ветвях поет тонко и грустно какая-то птица, иволга, кажется, а может, и соловей. В кроссовках все колется, сбились стельки, но нет сил поправить. Мама пришла в себя, не задохнется больше, не напьется хотя бы сегодня ночью, ну и хорошо. А Верочке надо в общежитие, завтра к первой, если Верочка опять проспит семинар, автомата ей не видать.       Она поправляет лямки рюкзака, подкидывая его повыше. В нем хрустит упаковка галоперидола — с алкоголем мешать нельзя, надо завтра вечером занести.       Колышутся травы — высокие, по пояс. На прогалинах, выстриженных газонокосилкой, где трава острая, сухая, кошка ловит стрекоз, ночных бабочек и мелких жуков. Все, что попадется. Припадает брюхом к траве, прыгает, катится, перебегает с места на место.       Верочка вынимает телефон и печатает Жеке нетвердыми пальцами: ты где? на этой неделе твоя очередь! Жмет в кнопку с такой силой, будто так сообщение дойдет быстрее. Но кружок загрузки кружится и кружится. Нет связи. Верочка встряхивает растрепанными косами.       В свете луны отливают гранитные плиты, стекло фотографий — в тех редких местах, где могилы еще не ровная земля или памятники, а холмики. Тихо: больше нет птиц. Пахнет смолой, прелой листвой и сеном. Верочка запрокидывает лицо к небу, но в нем ни единой звезды. Только огромная, раздутая какая-то, желтая и нечеткая луна. Верочка отворачивается. Надо домой. Надо спать.       Она бредет по-над берегом. В воду от нее бултыхаются лягушки, соскальзывают черепахи, спрыгивают водяные крысы и уплывают ужи. Воняет не только привычной канализацией, но и гнилой рыбой: качаются на поверхности мертвые караси. Наверное, опять что-то попало в воду.       Верочка останавливается перед водоразделом, где крошится в воду скат. Надо домой. Надо завтра с утра проверить маму. Нельзя было доверять Жеке, нельзя. Надо проверить. Надо поспать. Надо учиться. Надо оплатить себе и маме врачей. Верочка выдыхает. Отталкивается.       Приземляется — хруст бетона под подошвой — переступает по кромке, не дыша, стремительно, как летают ласточки. Отталкивается. Приземляется — берег соскальзывает под ногами, Верочка взмахивает руками, пятки проезжаются по бетонному краю.       Встречает спиной теплую и густую воду — она захлестывает с головой.