Русалка была Русалка.

Мы с Русалкой сидели там, где никого нет, где обычно тихо, и это "тихо" нарушают только написанные маркером или мелом цитаты, фразы и чьи-то стихи(потому что все, что написано не стенах Дома–живо и звучит), а ещё наше собственное дыхание. Не понять уже отдельное или одно на двоих. Мы сидели молча. Я думал. О многом и многих. А ещё о Русалке. А Русалка не менялась. Русалка она всегда была Русалка. Милая и душевная, чутка похожая на котенка. По-человечески добрая и по-детски наивная. А ещё грустная. Совсем немного, но так, что знающий ее достаточно хорошо, увидит. И никогда не поймёшь почему она грустила. По чему-то далёкому и нематериальному, чему-то, что видела только она. Мне, конечно, хотелось увидеть это далекое нечто и тоже грустить вместе с ней, потому что грустить в одиночестве иногда тяжело. А грусть совсем невесомая оседала туманом у нее в глазах. И я терялся там, в этом тумане. А еще ее, молчащую и грустную, очень хотелось потрогать, погладить по голове и волосам, собрать всю печаль в ладонь и рассмотреть. Рассмотреть и Русалку, и печаль, и то нечто, по которому она, Русалка, грустила. Но я, конечно, не мог. Она сидела на ступеньках, притянув коленки к груди, вся окружённая и прикрытая собственными волосами. Колокольчики в них тихонько звякали, когда она поворачивала голову. Какой бы нереальной, все равно, что несуществующей и прекрасной она ни была, несуществующей потому, что такие люди наверняка не могут существовать в этом мире, а особенно в Доме. Потому что домовцы, те, которые по-настоящему домовцы –все, почти поголовно, плюющиеся ядом звери и монстры, потрёпанные и жизнью, и временем, и ощущением собственной брошенности. Такое дурацкое чувство было сначала почти что у всех. И у меня было. Потом прижился и состайники, хотя, может, они тоже ядом плевались и явно кусались, все равно стали роднее всех, кто тебя когда-то бросал. И какой бы Русалка ни была, в душе у нее урчал, свернувшись в клубок, тот самый зверь, хотя скорее зверёк. Крохотный и глазастый, пугающийся шума. А ещё хоронящий в себе клочок комплексов. А душа Русалки пахла и, я почти уверен, на вкус была, как сладкий-сладкий чай. И, может, сладкое я не особенно любил... Она заставила меня передумать. Ещё она выглядела ужасно честной, прямо-таки свято-говорящей правду, особенно, если заглянуть ей в глаза. Русалка и правда не врала, может, не любила того, может, не умела, а, может, считала опять, что нет в ней ничего такого о чем бы стоило лгать. Хотя смысла во вранье и не было. Самые местные давно чуяли ложь по кисловатому запашку, а я всегда смотрел сквозь, так что меня не проведешь. Был ещё Слепой. Он не смотрел, конечно, но все равно все понимал сразу. Даже не думая. Ранимая сердцем она расстраивалась, когда расстраивались другие, радовалась за всех подряд, а про себя забывала. "У Русалки всегда все хорошо". Сердилась на несправедливость, но идти против нее не решалась, за нелюбовью к тому, чтобы быть в центре событий. Она любила истории. Слушать любила, не задавая вопросов, но вряд ли хотела бы увидеть происходящее в живую. Ей хватало и кучки слов. Или кучи–в случае с Табаки. Я все удивлялся как она добиралась до сути в них, разгребая массу витиеватых оборотов и лишних совершенно фраз. А ещё выглядела младше, чем была и часто говорила шепотом. Русалка была доверчивой, даже слишком. Была жуть какая суеверная, хотя в Доме почти все такие. Мелочи для нее были совсем не мелочи, а истории больше, чем просто истории, чьи-то чувства не совсем чьи-то, ее они будто тоже касались, тихонько и едва, но она все равно вздрагивала. Чрезмерно эмпатичной и потонувшей(хотя как русалка может потонуть?) в грёзах и бесконечных выдумках(или нет) местных она была. Вот что. Молчали мы уже очень долго. Я, переводя взгляд на Русалку, видел что она хотела заговорить, но все равно молчала. Она редко заговаривала первой после молчания, боясь спугнуть мои мысли и такую красивую тишину. Для нее, казалось, все было почти что живое, способное рассказать свою историю. Даже тишина. Русалка одновременно обожала и философию, умные красивые строки, и глупые бредни. Конечно, она их таковыми не считала. Во всем она видела смысл и правду. Хранила при себе всякий хлам, этим напоминая Шакала. Но если тот получал какое-то непонятное никому(кроме Русалки) удовольствие и удовлетворение от самого процесса складирования, то Русалка затевала это ради сохранности воспоминаний и истории. Ценных только для нее. И для Табаки иногда. Ее любили почти все, а я самую малость злился на это. Русалку до ревнивой кислоты хотелось припрятать и не показывать никому, но в то же время показать всем, сказать, что "да, она моя девушка, завидуйте и плачьте что-ли!" На меня это не похоже. С Русалкой ладили почти все, может, потому что она редко показывала характер. Редко и самым близким. А ещё у нее не получалось долго бездельничать, от скуки она начинала ковырять ногтями кожу на ладонях, наматывать волосы на палец и плести совсем тоненькие косички из прядей, до которых дотягивалась. Но это когда ничего другого при ней не было, так она была рукодельница. Руки у нее были умелые, кажется, за нас двоих. В Доме говорили, что она умела ворожить. Путала свое колдовство вокруг запястий, пальцев, вязала крепкие узелки красной нити. Если спрашивала, необязательно нуждалась в ответе, иногда понимала и без него, даже по молчанию, очень отличаясь в этом от Курильщика. Бывало знала чего хотят окружающие до того, как они попросили об этом, тем похожа была на Мака, но тот знал по-другому. Он старался быть полезным и не лишним, но все ещё не заметным, прилагающимся в комплекте к окружающим его, а она просто чувствовала всех слишком хорошо. Русалка была не похожа ни на кого из Четвёртой, собирала от всех по чуть-чуть и образовывала совершенно новое, но очень подходящее нам, а ещё больше мне. Она была очень из Четвёртой, хотя к ней никогда не относилась. Сейчас, как всегда, она насквозь чувствовала меня, видимо. Потому что повернулась, протянула руки, обхватив меня и ткнулась лицом в обрубок плеча. Я чувствовал ее улыбку, наверняка нежную, крайне красивую. Ее волосы лезли на меня и запутывали. Они были длиннющие, их было так много, тоже, кажется, за нас двоих. С ней было хорошо. Она была Русалка. Любить ее можно было уже за это.